Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Почти шёпотом.

Но оттого ещё более властно.

Слова звучали как приговор, высеченный в камне.

Кровь прилила к лицу жарким потоком. И тут же отлила, оставляя щёки ледяными. В висках застучало. Мир сузился до биения сердца и его голоса.

Я не двинулась.

Просто смотрела на него.

И в этом взгляде было всё, что я не могла сказать словами.

Он шагнул вперёд.

Слишком близко.

И тогда я сделала единственное, что ещё могла.

Я плюнула ему в лицо.

Слюна попала на скулу, растеклась по бледной коже. Я видела, как капля ползёт вниз, к уголку губ.

Он не вздрогнул.

Не отшатнулся.

Медленно поднял руку. Стёр слюну тыльной стороной ладони. Посмотрел на неё, будто изучая.

— Это было зря, — произнёс он иронично.

Его голос не изменился. Всё тот же бархат. Всё та же сталь.

Он отстегнул с пояса плеть.

Она развернулась в его руке, как змея, почуявшая тепло. Серебряная рукоять блеснула в свете ламп.

— Встань на колени, — повторил он.

Теперь это звучало иначе.

Не приказ.

Предупреждение.

— Нет, — ответила я.

Голос не дрогнул.

Он шагнул ко мне.

Я отступала. Пока спина не упёрлась в холодный камень.

Он прижал меня к стене.

Не рукой — всем телом.

Я почувствовала его жар. Его силу. Его запах.

Его грудь вдавилась в мою. Бёдра прижались к моим бёдрам. Я чувствовала каждую мышцу его тела — твёрдую, горячую, живую.

И — о боги — низ моего живота отозвался.

Тепло. Влажное. Предательское.

Оно растеклось, спустилось ниже, запульсировало там, где я не хотела это чувствовать. Мои соски напряглись, прижавшись к его груди через ткань. Я знала, что он чувствует это. Знала, что он чувствует, как дрожат мои бёдра, как учащается дыхание, как тело — проклятое, животное тело — отвечает ему.

«Нет. Нет. Нет».

Я мысленно кричала.

Но тело не слушало.

Его близость, его сила, его запах — всё это проникало в меня, будило что-то тёмное, первобытное, постыдное. Я ненавидела его. Ненавидела. Но моё тело хотело, чтобы он не отстранялся. Чтобы прижался ещё сильнее. Чтобы...

Рукоятка плети упёрлась мне в подбородок.

Он приподнял моё лицо.

Наши глаза встретились.

Наши губы оказались друг напротив друга.

Так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. Тёплое. С запахом табака и гвоздики.

Он посмотрел на меня долго. Изучающе.

Потом его губы изогнулись в медленной, циничной улыбке.

— Ты чувствуешь? — спросил он шёпотом. — Чувствуешь, как твоё тело хочет меня? Как оно стало мокрым и горячим? Оно уже моё, Сильвана. Осталось только, чтобы твоя гордость перестала мешать тебе раздвинуть ноги и признать это.

Он прижал рукоятку сильнее, заставляя меня смотреть ему прямо в глаза.

— Я обещал показать тебе, что бывает с теми, кто сопротивляется, — продолжил он, не меняя тона. — Урок будет долгим. И я прослежу, чтобы ты усвоила его.

Его взгляд скользнул ниже.

К моей шее.

К верёвке.

К узлу.

Я почувствовала, как он увидел его. Как понял, что это. Как что-то изменилось в нём. Не в лице. В глазах. Что-то тёмное. Голодное. Другое.

— Что это? — спросил он тихо.

Я не ответила.

Не могла.

Он не ждал ответа.

Его рука отпустила рукоятку плети. Пальцы коснулись моей шеи. Медленно. Осторожно. Как будто он трогал что-то живое. Что-то хрупкое.

Верёвка. Потемневшая. От пота. От времени. От слёз.

Он провёл по ней пальцем. От ключицы до узла. Я почувствовала его прикосновение кожей. Каждую линию. Каждую шероховатость.

Дыхание перехватило.

— Интересно, — произнёс он.

И наклонился.

Ближе.

Ещё ближе.

Его губы коснулись моей шеи. Рядом с верёвкой. Тёплые. Мягкие. Не поцелуй. Прикосновение. Изучение.

Я замерла.

Сердце билось где-то в горле. В висках. В низу живота.

Он нашёл узел губами. Зубами.

Потянул.

Медленно.

Верёвка натянулась. Впилась в шею. На секунду — больно. Потом — свободнее.

Он развязывал её зубами. Не спеша. Смакуя. Как будто это была не просто верёвка. Как будто это было что-то большее.

Я чувствовала его дыхание на коже. Тёплое. Влажное. Живое.

Я чувствовала его губы. Не на шее. На самой границе. Там, где верёвка касалась кожи.

Я чувствовала его.

И — не могла двинуться.

Не могла отстраниться.

Не могла даже дышать.

— Нет, — прошептала я. — Не надо.

Но это был не протест.

Это была мольба.

Мольба, которую я сама не понимала.

Он не остановился.

Ещё одно движение зубами. Ещё одно.

Узел развязался.

Верёвка скользнула вниз. По шее. По груди. Упала на пол.

Тихо. Почти беззвучно.

Но я услышала это.

Как будто что-то оборвалось.

Что-то важное. Что-то моё. Что-то, что связывало меня с отцом. С домом. С прошлым.

Он не отстранился.

Не отступил.

Не отпустил.

Его тело всё ещё вжимало меня в стену. Его грудь всё ещё давила на мою. Его бёдра — на мои.

Он поднял голову.

Медленно.

Наши глаза встретились.

И в его взгляде не было ни удивления. Ни интереса. Ни любопытства.

Была уверенность.

Так смотрят на то, что уже принадлежит тебе. На вещь, которую ты купил. На землю, которую ты завоевал. На женщину, которая уже — твоя. Даже если она сама ещё не знает об этом.

— Ты думаешь, что я развязал это, чтобы тебя освободить, — произнёс он тихо. — Нет. Я развязал это, чтобы ты поняла: здесь больше нет ничего твоего. Ни верёвки. Ни отца. Ни прошлого. Только я.

Его рука легла мне на затылок. Пальцы запутались в волосах. Потянули — не грубо, но так, чтобы я почувствовала: он держит.

— Ты уже моя, Сильвана, — сказал он. — Ты просто ещё не поняла.

Он не поцеловал меня.

Не ударил.

Не сделал ничего.

Просто держал.

Просто смотрел.

И это было хуже всего.

Потому что я чувствовала — каждой клеткой — что он прав.

Что я уже его.

И что бы я ни делала — это уже не изменить.

Диамант

1

Дверь пыточной заскрипела протяжно, натужно, будто сама не хотела впускать нового гостя.

Пришлось оторваться от Сильваны.

И это стоило мне заметного усилия.

Не потому, что она что-то значила. Просто её близость — тепло тела, запах страха, смешанный с потом и чем-то неуловимо свежим, — действовала на нервы. Натягивала их, как струны.

Внизу живота ещё теплился тот самый тёмный, ленивый жар, который всегда просыпался, когда добыча начинала сопротивляться по-настоящему.

Я бросил взгляд через плечо.

На пороге возник Роланд. Вошёл, как всегда, небрежно, покачивая папкой с пергаментами. За ухом — ручка. Он выудил её двумя пальцами, поиграл ею в воздухе, как сигаретой, и убрал обратно. Весь его вид говорил: «Я тут мимо проходил, не помешал?». Глаза блестели — живой, почти озорной огонёк, как у мальчишки, притащившего новую игрушку.

Его взгляд — синий, пронзительный — сначала скользнул по Сильване. Оценивающе. Жадно. С любопытством коллекционера, прикидывающего, в какую витрину поставить редкий экспонат.

Потом Роланд перевёл взгляд на меня и едва заметно кивнул: «Готов подыграть».

— Ну что, наша заключённая уже во всём созналась, потеряв голову от обаяния вашей светлости? — произнёс он со смешком.

Сильвана метнула в него взгляд — острый, как бросок ножа.

Я видел, как её пальцы дёрнулись, пытаясь сжаться в кулаки, несмотря на боль в запястьях. «Чтоб вы оба сгорели» — читалось на её лице. Но внешне — не дёрнулась, спина прямая, подбородок вздёрнут, губы — в тонкую линию.

Я позволил себе задержать на ней взгляд чуть дольше, чем требовала вежливость.

Босая. Измученная. Спутанные волосы упали на лицо. Но взгляд — упрямый, несломленный. Загнанный зверь, ещё не осознавший, что клетка захлопнулась, но готовый биться до последнего.

Не сломалась.

Интересно, на сколько её хватит?

В ней что-то есть — не просто упрямство, а стержень. Несгибаемый. Каждое её слово — гвоздь в гроб её семьи, поэтому она молчит.

Вызов.

Хочу его принять. Сломать — или убедиться, что не сломается никогда.

— Почти, но не совсем, — я равнодушно пожал плечами. — Раз уж ты прервал процесс — веди допрос.

Спектакль начинал отдавать пылью: все реплики известны, актёры забыли, как играть с душой. Все, кроме неё. Ей, видимо, было не до скуки.

— Всё готово для протокола, ваша светлость, — кивнул Роланд, доставая ручку и бумагу. — Повеселим милорда?

Я усмехнулся. В улыбке — предвкушение зрителя, который надеется, что представление окажется не таким уж пресным.

Но внутри всё ещё пульсировало раздражение: от того, что пришлось отойти от неё. От того, что её запах застрял в ноздрях. От того, что рука до сих пор помнила, как её запястье вырывалось из хватки — бешено, горячо, живо.

— Знаешь, Роланд, — произнёс я, не глядя на него, — а ведь все эти революционные настроения у женщин обычно от недотраха.

Роланд замер на полпути к столу. Обернулся. На его лице расплылась широкая, почти мальчишеская ухмылка.

— О? — протянул он. — И к чему ты это?

— А к тому, — я лениво повёл плечом, — что, возможно, наша пленница просто ни разу не была в умелых руках. Отсюда и вся эта злость. Отсюда и нож. Отсюда и плевок.

Роланд рассмеялся.

— Вот как? А мне показалось, ты как раз собирался предложить ей свои... умелые руки. Прямо перед тем, как я вошёл.

— Не передёргивай, — сказал я, опускаясь в кресло. — Я всего лишь показывал ей, насколько бесполезно сопротивление.

— Ну да, ну да. — Роланд кивнул с серьёзным лицом. — Прижимал к стене, дышал в губы, а она, бедняжка, наверное, просто не поняла твоих педагогических намерений.

— Педагогических, — повторил я. — Хорошее слово. Мне нравится. Пожалуй, я им воспользуюсь. — Я повернулся к Сильване. — Слышишь, девочка? У тебя будет урок. Долгий. Обстоятельный. Но сначала — ты скажешь нам всё, что нужно. А потом — мы продолжим. Наедине. Без свидетелей. Я покажу тебе, что бывает с теми, кто плюётся и кидается с ножами. И почему после этого они уже не сопротивляются.

Сильвана вскинула голову.

Её глаза — зелёные, прозрачные, как лесное озеро, — вспыхнули.

— Ты можешь продолжать сколько угодно, — произнесла она спокойно. Но в этом спокойствии было больше ярости, чем в крике. — Ты можешь меня бить. Жечь. Ломать. Но ты не услышишь ни слова. Ни о моём отце. Ни о сопротивлении. Ни о чём. Потому что я — не ты. Я не продаю своих.

Она выпрямилась.

— И ещё, — добавила она, глядя мне прямо в глаза. — Насчёт «недотраха». Если ты думаешь, что женщина может быть верна только тому, кто её трахнул, — ты себя выдал. С головой. Ты не знаешь, что такое верность. Ты знаешь только владение. И это — твоя слабость.

Тишина.

Роланд присвистнул.

Я смотрел на неё.

И чувствовал, как что-то во мне — тёмное, голодное, давно спящее — шевелится.

Она не просто сопротивлялась. Она била. Туда, куда нужно. В слабое место. Которое она даже не знала.

И это было восхитительно.

Я улыбнулся.

Медленно. Искренне. Впервые за долгое время.

— Ты забавная, Сильвана, — сказал я тихо. — Глупая. Самонадеянная. И забавная. Я давно так не развлекался.

Я не поднялся с кресла.

Наоборот — откинулся на спинку. Потянулся к столику рядом. Там стояла бутылка абсента. Зелёное стекло. Пробка. Бокал. Я налил себе. Медленно, не торопясь. Как будто мы были не в пыточной, а в гостиной. Как будто она — не пленница, а гостья.

Абсент качнулся в бокале. Зелёный. Ядовитый. Я поднёс его к губам. Сделал глоток. Не отрывая взгляда от неё.

— Знаешь, что я сделаю? — спросил я. — Я дам тебе время. Подумать. Остыть. Понять, где ты и что тебя ждёт. А потом — мы снова пообщаемся. Наедине. В более… приватной обстановке.

— Не дождёшься, — процедила она.

— Посмотрим, — ответил я. И добавил, улыбнувшись в бокал: — И запомни: чем быстрее ты сознаешься — тем быстрее мы окажемся вдвоём. Так что подумай. Хорошенько. Может, стоит поторопиться?

Сильвана вспыхнула.

— Ты — мерзавец, — произнесла она сквозь зубы. — Самодовольный, избалованный мерзавец, который думает, что всё в мире крутится вокруг его члена. Ты не получишь ничего. Ни слова. Ни стона. Ни меня. Слышишь? Ничего.

Роланд расхохотался.

Громко. Открыто.

— О, Валентайн, — сказал он, вытирая глаза. — Она тебя расписала. По буквам. Это лучшее, что я слышал за последний год.

Я улыбнулся.

Не ей. Роланду.

— Согласен, — сказал я. — Она умеет говорить. Посмотрим, как она умеет молчать.

Я снова поднёс бокал к губам.

Абсент был холодным. Горьким. Тёплым — только на дне.

Я смотрел на неё сквозь зелёное стекло.

Она стояла. Связанная. Босая. Злая. И — моя.

Она ещё не знала этого. Но я — знал.

И это было слаще абсента.

— Роланд, — бросил я. — Начинай.

Сильвана

1

— Имя? — спросил Роланд.

Голос лёгкий, почти светский. Будто он спрашивал, что подадут на ужин. Ручка замерла над пергаментом. Он смотрел на меня поверх бумаги и явно ждал развлечения.

Я молчала.

Губы сжаты. Внутри всё ходило ходуном. Не от страха — от бессильной, жгучей ярости. Двое мужчин решали мою судьбу. Для них это была вечерняя партия в шахматы. Я — пешка.

— Имя, — повторил Роланд чуть громче.

Без злости. С досадой человека, которому приходится объяснять очевидное непонятливому ребёнку.

— Не затягивай, — добавил он. — У нас впереди долгая ночь.

— Сильвана Этвуд.

— Возраст?

— Девятнадцать.

Роланд кивнул, записал что-то. Потом повернулся к Диаманту:

— Обвинение?

Диамант закурил. Дым потянулся к потолку — серый, сладковатый. Он не торопился. Затянулся, выпустил дым через ноздри, и только потом ответил:

— Мятеж. Сопротивление короне. Укрывательство изменников. Подрывная деятельность. И совсем недавно покушение на королевскую особу.

Он сделал паузу, стряхнул пепел на пол.

— Мелочи.

Роланд усмехнулся и начал писать.

Скрип ручки разносился по пыточной, как царапанье когтей по камню. Он записывал с аккуратностью человека, составляющего список покупок, а не перечень преступлений, за которые вешают.

— Признаёшь себя виновной? — спросил Роланд с усмешкой.

— Нет.

Колени дрожали. Я вжимала ногти в ладони, чтобы унять эту дрожь. Каждый вдох давался спазмом. Во рту — металл от прикушенной губы.

«Держись».

Роланд с удовлетворением вывел очередную строку. Сделал ручкой изящный завиток, будто рисовал миниатюру.

— Отказ от признания, — произнёс он. — Ожидаемо. Но слова — это слова. А вот тело… тело говорит куда красноречивее.

Диамант поднялся.

И шагнул ближе.

Я отступила. Спина упёрлась в холодную, влажную стену, пропитанную запахом чужого страха.

Его одеколон — гвоздика, корица, пряный и насыщенный — на секунду перебил даже запах крови и пота.

— У нас есть множество способов развязать язык даже самым стойким, — сказал он почти ласково. Участливо. Отчего становилось ещё страшнее. — Ты не первая, кто думал, что выдержит всё.

Я вскинула голову.

— И не последняя.

Роланд сухо хохотнул. Будто треснула ветка на морозе.

— Отвага без разума — просто глупость, — заметил он.

— А жестокость без причины — безумие, — отрезала я.

Роланд замер.

Ручка повисла над пергаментом.

В его взгляде на миг мелькнуло нечто — то ли раздражение, то ли невольное восхищение дерзостью. Но уже в следующую секунду лицо снова стало маской.

— Посмотрим, что скажет твоё тело, — произнёс он буднично и вернулся к записям.

Диамант подхватил:

— Тело.

Он произнёс это слово со странным, почти интимным знанием. Как произносят имя любовницы, с которой провели не одну ночь.

— Тело всегда говорит раньше, чем разум успевает солгать. Ты скоро это поймёшь. Своими связками. Суставами. Дыханием.

Он сделал паузу. Стряхнул пепел.

— И я послушаю. Мне нравится, когда тело признаётся первым.

К горлу подкатила тошнота.

Не от его слов. От того, как он их произносил. Спокойно. Со вкусом. Как смакуют дорогое вино.

— Ты не услышишь ничего, — выдавила я. — Ни от меня. Ни от моего тела.

— Посмотрим, — ответил он.

И щёлкнул пальцами.

Вошли двое стражников.

Они схватили меня за руки и оторвали от стены. Железные пальцы впились в кожу, оставляя синяки, которые, возможно, никто никогда не увидит.

— Отпустите! — крикнула я, рванувшись. — Вы ничего не добьётесь!

Меня волокли к центру комнаты.

К дыбе.

Железная. С ремнями для запястий и лодыжек. С датчиками на раме. С проводами, тянущимися к потолку.

А рядом — стойка. На ней — пульт. Чёрный. Блестящий.

Диамант подошёл к стойке.

Взял пульт.

Провёл пальцами по кнопкам. Медленно. Как будто ласкал.

— Знаешь, что это? — спросил он тихо. — Это — прогресс. Твои предки использовали верёвки. Варвары. Мы — технологии. Леброн принёс их сюда. И они работают лучше. Быстрее. Точнее.

Он нажал кнопку.

Дыба загудела. Тихо. Ровно. Как пчелиный улей.

Ремни на запястьях затянулись сами.

Кожа под ними вздулась. Покраснела. Я почувствовала, как металлические пряжки впиваются в сухожилия. Как каждая жилка натягивается, будто струна.

Верёвки подняли мои руки вверх.

Сначала — глухое натяжение. Где-то в предплечьях. Далёкое.

Потом — жжение в запястьях. Словно кожу сдирали по кругу. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Обнажая розовое, живое.

Пальцы онемели. Стали чужими. Как будто их отрезали и пришили обратно — не той стороной.

Я чувствовала, как в ладонях собирается влага. Кровь. Тёплая. Липкая. Она стекала по запястьям. Капала на пол.

Он нажал ещё раз.

Что-то щёлкнуло.

Левый сустав вышел из впадины.

Я услышала это раньше, чем почувствовала. Хруст. Сухой. Короткий. Как ломается сухая ветка.

А потом — боль.

Она ворвалась.

Раскалённым штырём. В плечо. В шею. В глазницы.

Мышцы выли. Связки натягивались до предела, готовые лопнуть.

Я закричала.

Не хотела. Клялась себе. Но закричала.

Он улыбнулся.

Широко. Искренне. Как ребёнок, получивший долгожданную игрушку.

— Вот так, — произнёс он. — Ещё раз.

Он нажал кнопку снова.

Правый сустав хрустнул.

Боль была белой. Ослепительной.

Я чувствовала, как кость трётся о кость. Как суставная сумка рвётся. Как что-то внутри — тёплое, живое — лопается.

Я хрипела. Дёргалась в ремнях. Ногти царапали воздух.

Он смотрел.

И — наслаждался.

Не скрывал этого. Не прятал улыбку. Не отводил взгляд.

Он любовался.

Мной. Моей болью. Моим криком.

Как художник — своей картиной.

— Предыдущая сломалась на пяти оборотах, — задумчиво произнёс он, не отрывая пальцев от пульта. — Посмотрим, каков предел этой.

Роланд отложил ручку.

— Слушай, — сказал он. — Может, хватит? Ей больно. Она не скажет. Ты же видишь.

— Не мешай, — ответил Диамант, не оборачиваясь.

— Я не мешаю. Я предлагаю сделку. — Роланд улыбнулся мне. Широко. Почти дружелюбно. — Давай закончим поскорее. Ты скажешь нам всё, что нужно. Я оставлю вас наедине. А его милость покажет тебе истинное гостеприимство. В своей спальне. Там тепло. Мягко. Только вы. Вдвоём.

Он подмигнул.

Меня передёрнуло.

Не от боли.

От того, как он это сказал.

Спокойно. Буднично. Как будто предлагал выбор между двумя сортами чая.

— Ты — мерзавец, — процедила я. Но голос дрогнул. От слабости. От унижения. От того, что он озвучил то, о чём я боялась думать.

— Я знаю, — ответил Роланд без злости. — Но я хотя бы честный мерзавец. Он — тихий. А я — громкий. Выбирай, кого бояться больше.

Диамант нажал кнопку снова.

Ещё один сустав. Ещё один хруст.

Мир схлопнулся в белую точку.

Я перестала видеть. Слышать. Чувствовать что-либо, кроме боли.

Она была всюду. В лёгких. В сердце. В костях. В мыслях.

Я потеряла счёт времени.

Кровь из запястий уже не капала — текла. Тёплая. Густая. Я чувствовала её на бёдрах. На коленях. На камне под собой.

Дыхание прерывалось. Лёгкие горели. Я не могла вдохнуть — только сипела и хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Она теряет сознание, — произнёс Роланд. — Диамант. Останови.

— Ещё раз.

— Нет. — Роланд шагнул вперёд. Взял его за запястье. — Она сдохнет. А тебе нужна информация. Не труп.

Пауза.

Диамант посмотрел на него.

Долго. Холодно.

Потом — улыбнулся.

— Ты прав, — сказал он. — Труп мне не нужен.

Он отпустил кнопку.

Пульт упал на стойку с глухим стуком.

Дыба замерла.

Ремни ослабли.

Я упала на колени. На камень. На холодный, мокрый пол.

Перед глазами плыло.

Я видела расплывчатые очертания. Стол. Стойку. Стражников у двери. Роланда, который что-то писал. Диаманта, который подошёл ближе.

— Ну что, Сильвана, — произнёс он тихо. — Где твой отец?

Я подняла голову.

Насколько хватило сил.

— Иди ты... — прошептала я. Голос сорвался. Но слово было сказано.

Он рассмеялся.

Громко. Искренне.

И в этот момент — я увидела.

На полу у ног Диаманта. Рядом с его сапогом.

Узел.

Он лежал на камне. Брошенный. Забытый. Никому не нужный.

Отец.

Прости.

Я не удержала.

Диамант проследил за моим взглядом.

Увидел узел.

Улыбнулся шире.

Наклонился.

Поднял его двумя пальцами, покрутил в воздухе.

— Сентиментальная штучка, — произнёс он. — Верёвка. Связь с папочкой? Или с женихом? Не важно. — Он разжал пальцы. Узел упал обратно на пол. — Всё это — прошлое. А прошлое здесь не работает. Ты уже не та девочка, что пришла сюда. Ты — моя. И скоро ты это поймёшь. В постели. Или на дыбе. Выбор за тобой.

Он поднял ногу.

Медленно.

Сапог — чёрный, кожаный, начищенный до блеска — опустился на узел.

Подошва коснулась верёвки.

Я услышала хруст.

Он надавил.

Медленно.

Вдавливая узел в камень.

Верёвка расплющилась. Потемневшие волокна разошлись. Узел — тот, что отец завязал своими руками, — превратился в бесформенный комок.

Он держал ногу на нём.

Смотрел на меня.

Улыбался.

— Видишь? — произнёс он тихо. — Ничего не осталось. Ни верёвки. Ни отца. Ни тебя прежней. Только я. И то, что я с тобой сделаю.

Он снова засмеялся.

Смех эхом отразился от стен.

Я смотрела на его сапог, на узел под подошвой.

На то, что осталось от связи с отцом.

И тьма — глухая, абсолютная — накрыла меня.

Последнее, что я почувствовала, — что-то тёплое и влажное ползло по щеке.

Слеза или кровь.

Уже не важно.

Диамант

1

Вечер опустился на Рокуэлл тяжёлой бархатной тряпкой.

Коридоры тонули в полумраке, и лишь дрожащий свет факелов отбрасывал на стены изломанные тени, похожие на призраков былых попоек. Сквозняк разносил запах воска, кислого вина и чего-то приторно-сладкого: то ли перезрелых фруктов, гниющих где-то в углу, то ли дешёвых благовоний, которыми Роланд любил окуривать свои покои.

Этот липкий, как патока, запах оседал на языке и вызывал тошноту.

Я шёл не спеша, даже не слушая эхо собственных шагов. Я точно знал, куда направляюсь. В покои Роланда, где смех всегда звучит слишком громко и истерично, а границы приличий стираются быстрее, чем воск на свече.

Дверь была приоткрыта.

Из-за неё доносились приглушённые смешки, звон бокалов и томные вздохи — мелодия, знакомая до оскомины.

Я переступил порог без стука, даже не потрудившись обозначить своё появление.

Комната утопала в дыму и винном перегаре. Повсюду хаос, будто здесь только что закончился пир вакханалии, а гости сбежали, бросив всё как есть. Шторы задёрнуты наглухо.

На низком столике — опрокинутый бокал, из которого ещё сочилась тёмная лужица. Рассыпанные ягоды, похожие на капли крови на белой скатерти. Крошки хлеба, разбросанные, как пепел.

В центре комнаты на широком ложе, обитом бордовым бархатом, полулежал Роланд.

Одной рукой он небрежно обнимал за талию молоденькую служанку. Её платье было смято и расстёгнуто ровно настолько, чтобы ткань прилипала к вспотевшей коже. Одна грудь вывалилась наружу. Сосок — тёмный, набухший — блестел от слюны. Роланд только что его лизал. Не стесняясь.

Заметив меня, служанка вздрогнула и попыталась отстраниться. Роланд удержал её. Грубо притянул обратно, как игрушку, в которую пока не наигрался.

— О, милорд! — воскликнул он, лениво махнув свободной рукой. — Присоединяйтесь. Компания лишней не бывает.