Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Я откинулся на спинку кресла.

— То есть, если мы её возьмём…

— Мы его ослепим, — закончил Роланд. — Он потеряет связь с ячейками. Начнёт метаться. А когда он запаникует — он ошибётся. И тогда мы возьмём его.

Пауза.

— Или, — продолжил он, — он сделает что-то более глупое. Например, попытается её вытащить. И тогда мы возьмём обоих. И кстати, я запустил дрон над лесом. Если она выйдет на тропу — мы увидим её раньше, чем она услышит нас. Она едет помогать нищим. Вряд ли станет ждать ловушку. А мои люди встретят её по пути домой.

Я медленно провёл пальцем по линии лесной дороги.

Я видел не карту. Траекторию.

Чужую, до смешного предсказуемую судьбу.

Девочка с корзинкой лекарств. Думает, что спасает мир. А на деле — пешка, которой остался один ход.

— Хорошо, — выдохнул я. — Очень хорошо.

Роланд ждал.

Я позволил паузе повисеть ровно столько, сколько требовалось, чтобы он понял: продолжение — не похвала. Констатация.

— Ты всегда умел доставить мне удовольствие.

Роланд расхохотался, запрокинув голову:

— О, блядь, только не начинай! Я тебе не твои бабы. А вот доставить в твои руки нужного человека — это могу. Это, знаешь, куда занятнее постельных игр.

Он осёкся, но улыбка не сошла с губ. Наоборот — стала шире, наглее.

— Кстати, о Ванессе. Я сегодня видел, как она выползала из твоих покоев. Едва стояла на ногах. Шла, как после хорошей порки. И, судя по лицу, ещё и не раз кончила.

Я приподнял бровь.

— Ты следишь за моими любовницами, Роланд?

— Сложно не заметить, когда они покидают твою спальню на трясущихся ногах. — Он усмехнулся. — Она хоть до двери дошла сама? Или ползком?

— Дошла. Я не настолько жесток.

Роланд хмыкнул.

— Ну да. Ты же у нас сама доброта.

Он прошёлся вдоль камина, заложив руки за спину. Потом остановился и бросил через плечо:

— Долго ещё будешь держать её при себе? По-моему, она уже на грани. Ещё немного — и начнёт молить, чтобы ты её не прогонял.

Я пожал плечами.

— Пока забавляет — пусть остаётся. Надоест — уйдёт. Как все до неё.

— А если не захочет уйти?

— Тогда будет уползать, как сегодня. — Я позволил себе лёгкую усмешку. — В прямом смысле.

Роланд снова расхохотался. Громко. Открыто. Так смеются мужчины, обсуждая шлюх за бутылкой вина.

— Ты невыносим, Валентайн, — сказал он, отсмеявшись. — Она же влюблена в тебя по уши. А ты с ней как с уличной девкой.

— Она и есть уличная девка. Только дорогая. И, в отличие от дешёвых, умеет просить так, что это почти искусство.

— И что же она у тебя просит?

— Чтобы я её трахнул. Чтобы было больно. Чтобы остались следы. — Я поднял на него взгляд. — Ты прав, она сегодня была в ударе. Стона́ла так, что, думаю, слышно было в казармах.

Роланд присвистнул.

— Тогда понятно, почему ты так спокоен. Выпустил пар.

— Пар, — повторил я за ним с лёгкой брезгливостью. — Ты говоришь об этом так, будто я конь, которого выгуляли.

— А разве не так? — Роланд прищурился. — Ты после неё всегда сам не свой. Ненадолго. Но видно, что тебе полегчало.

Я не ответил.

Полегчало. Забавное слово. Мне не становилось легче. Просто на короткое время внутри что-то затихало. Как затихает ноющая рана, когда по ней прошлись лезвием. Не исцеление — отвлечение.

Клип на экране сменился. Тот же рифф, но теперь — крупный план. Шаграт смотрел прямо в камеру. Чёрные глаза. Чёрные губы. Белая кожа.

Роланд поморщился.

— Слушай, выключи ты эту хуйню. Реально. Я тебя прошу как друга.

— Тебе не нравится?

— Мне нравится, когда бабы танцуют в «Глубинном приливе». А это — кладбище. Ты когда-нибудь улыбаешься под эту музыку?

— Нет.

— Вот именно. — Он покачал головой. — Я не понимаю, как ты живёшь с этим в голове. Это же депрессия в чистом виде.

— Это честность.

— Это пиздец, — отрезал Роланд. — И ты знаешь это.

Я не ответил.

Он вздохнул. Снова склонился над картой.

— Ладно. Вечером возьмём девчонку. А там посмотрим, насколько она интереснее твоих подстилок.

Я медленно провёл пальцем по линии лесной дороги.

— Она не подстилка.

Роланд замер.

Медленно поднял на меня глаза.

— Что?

— Я сказал: она не подстилка. — Я не отводил взгляда от карты. — Она — цель.

— Цель, — повторил Роланд. — Ну да. Ключ к отцу. Я понял.

— Именно.

— А я уж подумал…

— Что ты подумал?

Роланд помолчал.

— Ничего, — сказал он. — Показалось.

Пауза.

На экране клип закончился. Титры сменились чёрным фоном. Повисла тишина.

Я поднялся.

— Пусть будет так, — произнёс я почти шёпотом. — Пусть узнает, что значит играть против нас.

Так объясняют ребёнку, почему не стоит совать пальцы в огонь.

Он всё равно сунет.

Но винить будет некого.

Роланд молчал.

А я чувствовал его взгляд. На затылке. Как холод. Как предупреждение.

И где-то глубоко, там, где давно ничего не двигалось, стало тихо.

Слишком тихо.

Как перед бурей.

Сильвана

1

Вечер упал на лес разом.

Густой. Вязкий, как дёготь. Лунный свет едва сочился сквозь кроны, дробясь на рваные полосы. Тропа под ногами угадывалась скорее чутьём, чем зрением.

Я шла по ней машинально — ноги помнили каждый выступ, каждую предательскую рытвину. Но сегодня дорога казалась бесконечной, будто кто-то разматывал её, как нить, и не собирался останавливаться.

Усталость гудела в икрах.

Тревога сидела под горлом — тугая, холодная, мешающая дышать полной грудью.

Хрустнула ветка.

Резко. Сухо. Как щелчок взведённого курка.

Я замерла. Рука сама нырнула в ножны, пальцы сжали рукоять ножа. Холод металла отрезвил, вернул в тело.

Шорох в кустах оборвался.

Я стояла долго, слушая, как колотится в висках кровь. Ветер шевелил ветви, и они нашёптывали что-то на незнакомом языке. Не предостережение даже — скорбную песню о тех, кто уже не вернулся.

Я затянула плащ плотнее.

Не от холода. От ощущения, что сама тьма пытается просочиться под одежду, тронуть кожу, напомнить: здесь больше ничьё тепло не живёт.

Запах далёкого костра мешался с сырой землёй и прелой листвой.

Раньше этот лес пах грибами и смолой. Теперь — гарью и страхом. Даже звери ушли. Только деревья остались — чёрные, корявые, склонённые над тропой, как судьи, взвешивающие, достойна ли я идти дальше.

Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания о том, что видела сегодня.

И они пришли сами.

Марна. Сгорбленная, почти прозрачная в дверном проёме своей развалюхи. Глаза — два потухших уголька, в которых даже надежда уже не теплилась, только привычка ждать.

Я сунула ей в ладони мешочек с травами, немного муки — всё, что смогла наскрести.

Она выдохнула:

— Спасибо, дочка.

Узловатые пальцы впились в мою руку с неожиданной силой.

В этом «спасибо» не было благодарности. Только горькое знание: завтра будет хуже.

Я уходила, а взгляд Марны буравил спину до самого поворота. Не с укором. С немой мольбой: вернись, принеси хоть что-нибудь, не исчезай, как все.

А потом были дети. Пятеро. Сидели у порога, смотрели, как я режу хлеб.

Ни смеха. Ни возни. Ни жадного блеска в глазах. Только покорное ожидание.

Они не плакали.

Вот что было страшнее всего.

Дети, которые разучились плакать.

Лица с ввалившимися щеками. Недетские. Стариковские.

Самый младший, лет пяти, взял свой кусок, прижал к груди и прошептал:

— Это маме.

Меня перерубило пополам. Просто — раз, и внутри что-то оборвалось.

Дальше — женщина с младенцем.

Грудь пустая. Молока нет уже неделю.

Она не плакала — только смотрела в стену, пока я вливала в крошечный рот последние капли отвара.

— Он кричит, а я ничего не могу, — сказала она бесцветно.

Младенец хрипел, как раненый птенец.

Этот звук до сих пор стоял у меня в ушах. Не смолкал. Не выветривался.

В прошлый раз я не успела.

Старик умер, пока я искала лекарство.

Я остановилась посреди тропы.

Втянула ледяной воздух. Пальцы дрожали.

Лес молчал, но я знала: за деревьями — те, кто ещё ждёт.

«Может, я просто дура? Что я могу против всей этой машины? Если меня схватят, Тед останется один. Отец потеряет связную».

Мысль появилась — и тут же была отброшена.

Не сейчас.

Сдаваться нельзя.

Я вернусь. Найду способ. Даже если против меня — весь мир.

Гнев поднимался медленно, как прилив. Не слепил — прояснял.

Делал мысли холодными, острыми, как обсидиановый скол.

Кулаки сжались сами. Ногти впились в ладони. Кожа на скулах натянулась — как перед ударом.

Я вспомнила виселицы.

Форма «V». Так эффектнее. Так заметнее. Юный герцог не страдал излишней скромностью.

«Пусть все видят, что бывает с теми, кто забывает своё место» — гласил указ, прибитый к каждой перекладине.

Я обращалась к ним мысленно. К отцу и сыну. К Лагерту и Диаманту.

«Вы думаете, что победили? Думаете, сломали нас? Что мы забудем? Что согнёмся и перестанем быть собой?»

Нет.

Я не забуду.

Память — мой последний щит.

Каждый голодный ребёнок. Каждая высохшая женщина. Каждый старик, молча глядящий в пустоту.

Это приговор.

Не мне.

Им.

Тем, кто решил, что власть даётся для уничтожения.

Я шла дальше.

И тут — услышала.

Сначала не поняла. Приняла за шершня. За ночную птицу. За ветер, гудящий в проводах — хотя откуда здесь провода?

Звук был чужой.

Низкий. Ровный. Механический. Не лесной.

Я подняла голову.

Над кронами, медленно — почти лениво — проплыл дрон.

Чёрный. Гладкий. С четырьмя лопастями, вращающимися так быстро, что они сливались в прозрачные диски. По корпусу — красный огонёк. Пульсирующий. Как сердце.

И объектив.

Маленький. Тёмный. Но направленный вниз.

На меня.

Я замерла.

Он видел меня. Я знала это. Он смотрел. Запоминал.

Сердце ударило в рёбра. Раз. Два. Три.

Дрон проплыл над тропой — мимо меня — и исчез за деревьями. Тихий. Бесшумный как призрак.

Я стояла, не двигаясь.

Это новая часть города. Их технологии. Дьявольские изобретения, о которых шептались старики.

Раньше я только слышала о них. Только видела тени — далеко, над новой частью, где неон резал небо.

А теперь — здесь. Над лесом. Над моей тропой.

Надо мной.

Я заставила себя двинуться.

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Ноги слушались плохо. Руки дрожали. В горле стоял сухой ком.

Дрон ушёл. Но я знала: он вернётся. Или — пришлют другого. Или — уже передали сигнал.

Тропа вилась между стволов, уводила всё дальше.

И вдруг — тёплый, жёлтый свет.

Окна.

Мой дом.

Он пробивался сквозь листву, как маяк в шторме. Обещал покой, тепло очага, лицо Теда, ждущего на пороге.

Я ускорила шаг.

Совсем немного — и можно будет выдохнуть. Совсем немного.

Но где-то высоко, над кронами, — ещё пульсировал красный огонёк.

И я знала: он не ушёл.

Он ждёт.

2

Сначала был звук.

Тихий, почти невесомый — хрустнула сухая ветка под чужой ногой. Звук тут же оборвался, будто тот, кто наступил, замер на месте, осознав оплошность.

Я остановилась. Застыла.

Резко, всем телом, так что пришлось взмахнуть руками, ловя ушедшее вперёд равновесие. Сердце ударило в рёбра — один раз, другой, — и понеслось, заполняя уши горячим, нарастающим гулом.

«Дыши. Ровно. Не паникуй».

Приказ, отданный самой себе. Я заставила себя вдохнуть через нос, медленно, до самого низа живота. Выдохнуть. Ещё раз.

Кусты шевелились.

Не ветер.

Тень.

Ещё одна.

Они обступали меня полукругом — бесшумные, текучие, отрезая путь назад. Я чувствовала их не столько зрением, сколько кожей, тем особым холодком, который ползёт вдоль позвоночника, когда на тебя смотрят из темноты.

И где-то высоко, над кронами, — гудение.

Тихое. Ровное. Механическое.

Дрон.

Тот самый. Он не ушёл. Он вернулся. И привёл их.

— Кто здесь? — спросила я.

Голос вышел твёрже, чем я ожидала. Но на последнем слоге дрогнул, звякнул тревогой, как трескается тонкий лёд под сапогом.

Молчание.

Густое, давящее на виски, как чужие ладони.

Тени сдвинулись ближе.

Трое.

А может — четверо.

Они двигались, как звери: пригнувшись, прячась за стволы, сокращая расстояние без единого лишнего шороха. Профессионалы. Те, кого учили не оставлять жертве времени на решение.

Я сжала узел на шее. Верёвка обожгла холодом. Как никогда раньше.

Ледяной ком подкатил к горлу, и на миг мне показалось, что я не смогу вдохнуть.

А потом перед глазами вспыхнули лица.

Марна. Её узловатые пальцы, вцепившиеся в мою руку.

Дети. С пустыми, недетскими глазами.

Женщина с младенцем, у которой молчала грудь.

«Я не могу их подвести. Не имею права».

— Не сейчас! — внутренний голос хлестнул, как плеть, выдирая из оцепенения. — Не дай им победить!

И паника схлынула.

Она ушла не сразу, а волной, оставив после себя холодное, яростное спокойствие. Острое. Собранное в кулак. Я не стану лёгкой добычей.

Я развернулась и побежала.

К дому. К свету. К теплу.

Только бы успеть.

Лес бросился на меня.

Сапоги вязли во мху, как в мокрой золе. Ветка полоснула по щеке — я почувствовала, как лопнула кожа, как по скуле побежало что-то тёплое. Не боль. Пока только жар.

Я не сбавляла шаг.

В ушах — кровь. В горле — рваное, обжигающее дыхание. Лёгкие горели. Икры сводило. Где-то на бегу я потеряла мешочек с травами — он упал в мох, и я не стала возвращаться.

Запах прелой листвы смешался с потом и металлом. Липкая струйка крови доползла до губ, и я почувствовала её вкус — солёный, ржавый, живой.

Это не сон.

Не страшная сказка на ночь.

Это дышало в затылок.

— Держи её! — окрик, резкий, как удар хлыста, разорвавший ночь.

Топот за спиной. Дрожь земли — в ногах, в костях, как приближение грозы.

Я знала эту тропу наизусть. Каждую петлю. Каждый корень. Каждый поворот.

Но лес предал меня. Стал чужим. Перекроил сам себя.

Я свернула не туда.

Вместо знакомого поворота — заросли. Кусты встали стеной, колючей и глухой. Корни цеплялись за сапоги, рвали подол плаща, тянули обратно, в темноту.

Место было знакомым. Но что-то в нём сдвинулось. Тропа — та же. Корни — те же. А лес — другой. Будто кто-то переставил его. Чуть-чуть.

Они знали короткий путь.

Срезали угол.

Их дыхание уже жгло затылок. Я слышала, как они дышат — рвано, с присвистом, но ровно настолько, чтобы понимать: они не устали. Они только разгоняются.

Ещё несколько шагов — и я увидела бы крыльцо. Протянула бы руку к дверной ручке. Ворвалась бы в дом.

Я увидела свет. Жёлтый. Тёплый. В окне кухни. И тень Теда — за стеклом. Он ждал. Он не знал.

Не успела.

Удар пришёл сзади.

Обрушился на затылок — глухой, страшный, ослепляющий. Что-то хрустнуло в шее. Мир вспыхнул белым — а потом схлопнулся в чёрную точку. Тело стало чужим — тяжёлым, ватным, не моим.

Ноги подогнулись.

Я падала.

Но земли не почувствовала.

Только пустоту — холодную и вязкую, засасывающую, как трясина. Она тянула меня вниз, в самую глубину, где не было ни страха, ни боли, ни памяти.

Последним, что долетело сквозь гаснущее сознание, стал запах.

Чужой пот. Резкий. Кислый.

И ржавый металл.

А сверху, сквозь толщу воды, голос:

— Готово. Тащите её.

Хрустнула ветка под чьим-то сапогом.

И — смех.

Короткий. Довольный. Чужой.

А где-то высоко, над кронами, — снова гудение.

Дрон уходил. Докладывать.

И — тишина.

Глухая. Всепоглощающая.

Глава 2

Глава 2

Вниз

«Тело помнит всё. Даже то, что разум хочет забыть».

Сильвана

1

Меня выдернуло из темноты, как выдёргивают из воды за волосы.

Только что вокруг была чёрная, вязкая глубина, в которой не было ни боли, ни страха, ни памяти. А потом — рывок. Резкий, безжалостный, выдирающий из небытия. Я распахнула глаза и тут же пожалела об этом.

Голова взорвалась болью.

В висках стучало — тяжело, рвано, в такт сердцу. Боль была тупая, рвущая, растекалась от затылка к глазам, и перед ними плыли багровые круги. Я попыталась сесть — и тело ответило судорогой, прокатившейся от плеч до поясницы. Мышцы скрутило так, что я зашипела сквозь зубы.

Руки были связаны за спиной.

Верёвка впилась в запястья, и от каждого движения, даже самого слабого, боль становилась острой. Я закусила губу, чтобы не застонать, и замерла, пережидая волну.

Потом осторожно открыла глаза.

Полумрак.

Узкие полоски света пробивались из-под обитой железом двери. Они лежали на каменном полу, бледные, мёртвые, ничего не освещая.

Воздух был густой, спёртый, пропитанный гнилью. Я вдохнула — и меня едва не вывернуло. Запах был не просто неприятным. Он был живым. Он лез в горло, оседал на языке, пропитывал нёбо. Запах сырого камня, плесени, застарелой крови и чего-то сладковатого, что я не сразу распознала. Потом поняла: гнилая солома.

Я лежала на ней. Липкая. Вонючая. Она пахла смертью.

От стен сочился могильный холод — не просто прохлада, а холод, который высасывал тепло из тела. Я чувствовала его спиной, бёдрами, затылком.

Где-то капала вода.

Монотонно. Размеренно. Кап. Кап. Кап.

Я перевела взгляд на стену. В полумраке проступали царапины — имена, даты, кривые кресты. Следы тех, кто был здесь до меня. Кто-то выцарапывал их ногтями, потому что больше было нечем.

У железного кольца в стене темнело бурое пятно.

Я знала, что это. Знала, что здесь люди молили о пощаде, и эти мольбы ничем не заканчивались.

В углу стоял бак с затхлой водой. Поверхность подёрнулась зелёной ряской. Рядом — ведро с нечистотами, и от него шла такая тошнотворная вонь, что желудок сжался в тугой комок.

Я сглотнула.

Попыталась собрать мысли.

Где я?

Ответ пришёл не из памяти — из запаха, из холода, из этой каменной сырости, которая могла быть только в одном месте.

Застенки.

Подземелья.

А потом я почувствовала — сквозь ткань рубахи, у самого сердца. Узел. Он был холодным. Ледяным. Как металл на морозе. Холоднее камня под спиной.

Я прижала его к груди. Как прижимают игрушку. Как хватаются за соломинку.

Отец.

Ты знаешь?

Ты знаешь, что я здесь?

Ответа не было. Только холод. Только тишина.

Я попыталась вспомнить — как я здесь оказалась. Лес. Погоня. Гул дрона над головой. Ветка, полоснувшая по щеке. Свет в окне. Тень Теда за стеклом. Удар.

Я дотронулась языком до щеки. Рана была на месте. Запёкшаяся кровь. Солёная. Ржавая. Я почувствовала её вкус — и вместе с ним вернулась боль. В затылке. В плечах. В запястьях.

А потом я услышала шаги.

Тяжёлые. Чёткие. Они медленно приближались. За дверью кто-то засмеялся, потом зашептались.

Я замерла.

Дверь отворилась.

На пороге стоял стражник.

Высокий. Плечистый. Серый мундир с серебряными пуговицами, тускло блеснувшими в свете факела за его спиной. Лицо грубое, с перебитым носом, который делал его похожим на бойцового пса. Сальная ухмылка. Глаза — пустые, с ленцой, как у человека, который давно привык к чужим страданиям и не находит в них ничего особенного.

На указательном пальце — обручальное кольцо. Простое. Медное. Стёртое до блеска. Он не снял его даже здесь. Даже сейчас. Это почему-то было страшнее всего остального.

— Очнулась, голубка? — протянул он.

Я не ответила.

Он прошёл внутрь, не торопясь, и остановился в шаге от меня. Я чувствовала его запах — пот, дешёвый табак, луковый дух изо рта. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было не любопытство, а скука. И ещё — лёгкое, сытое наслаждение чужой беспомощностью.

— Что, не нравится у нас? — он хмыкнул. — Ничего. Здесь всем поначалу не по себе.

— Где я? — спросила я.

Голос получился хриплым, как будто горло забило песком.

Стражник широко улыбнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Застенки Инквизиции. Подземелье Рокуэлла. Самое сердце тьмы.

Он наклонился ко мне. Ближе, чем нужно. Я отшатнулась, но верёвка впилась в запястья, и я замерла, чтобы не застонать. Его дыхание обдало моё лицо — горячее, зловонное.

— Скоро тобой займётся сам милорд Диамант, — произнёс он почти ласково. — Сын короля. Инквизитор. Слыхала о таком?

Диамант.

Имя ударило в меня, как разряд молнии.

Ледяной холод пополз по позвоночнику. Сердце сжалось, а потом забилось часто-часто, отдаваясь в висках.

Это имя было приговором. Оно звучало в моей голове, как звон похоронного колокола. Перед глазами вспыхнули картины: сожжённые деревни, чёрные остовы домов, детские глаза, полные ужаса, руки матерей, тянущиеся к небу.

А потом — слухи. Зеркала на потолке. Женщины, которые возвращаются. Сами. С улыбкой, которая не сходит с лица, даже когда они плачут. И — то тёмное, липкое, чужое, что я не хотела называть. Что я гнала. Но что осталось.

Я ненавидела себя за то, что оно вернулось. Сейчас. Здесь. В подземелье.

Я прихлопнула это чувство. Резко. Как комара. Не время. Не место.

Я сглотнула.

— Что ему нужно? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Стражник выпрямился, пожал плечами.

— Мы приказы не обсуждаем, — сказал он. — Может, на допрос. Может, потешиться криками. А может, и то, и другое. У милорда вкусы особенные.

Он пошёл к двери, но остановился на пороге. Обернулся.

— Отдыхай пока. Скоро за тобой придут.

И добавил, уже выходя:

— Посмотрим, насколько крепка твоя воля.

Дверь закрылась.

Лязг засова.

Шаги.

Тишина.

Я закрыла глаза.

И стала ждать.

Ожидание — это единственное, что мне оставалось.

2

Эхо прокатилось по камере и растворилось, оставив после себя оглушительную тишину. Я слышала в ней только стук собственной крови в висках. Рваный, частый, как будто сердце билось не в груди, а прямо в голове.

Я зажмурилась.

Дыхание было коротким, рваным, и каждый вдох казался невыносимо громким в этом мёртвом безмолвии. Мне чудилось, что рядом кто-то дышит. Незримый. Наблюдает из темноты. Ждёт.

Во рту пересохло. Появился металлический привкус — как будто я слизнула кровь с разбитой губы. Руки дрожали, как бы сильно я ни сжимала кулаки. Пальцы онемели, костяшки побелели.

«Не показывай слабость. Ни им. Ни себе».

Слова стражника звучали в голове снова и снова. «Скоро за тобой придут». Каждое слово — гвоздь, загоняемый в череп. Оно входило в меня вместе с пульсирующей болью в затылке, и перед глазами всё плыло. Тьма на мгновение сомкнулась, грозя обмороком.

Я резко вдохнула через нос.

Вцепилась пальцами в шершавый камень стены. Холод обжёг ладони. Усилием воли я вернула себя в реальность — в это тело, в эту камеру, в эту боль.

Холод темницы пробирал до костей. Сковывал мышцы, суставы, каждый позвонок. Но гораздо страшнее холода было осознание: скоро я встречусь с человеком, чьё имя стало синонимом боли. С тем, кто превращает людей в тени, а затем стирает их в прах.

Я никогда его не видела.

Но слышала.

Все слышали.

Это случилось прошлой осенью. Деревня Вельд — маленькая, на границе с лесом, тридцать дворов. Никто не помнил, когда её основали. Она просто была. Всегда. Как камни на берегу. Как мох на стволах.

Когда пришли лебронцы, жителям предложили выбор: присягнуть новой власти — или уйти. Тридцать семей. Старики, женщины, дети. Они отказались. Все. До одного.

Через два дня в Вельд вошёл отряд Инквизиции.

Я не была там. Не видела. Но рассказывали так, что ужас ожил перед моими глазами.

Солдаты согнали людей в амбар. Заколотили двери. Подожгли — со всех сторон, одновременно, чтобы никто не вырвался.

Дети кричали.

Стариков — тех, кто не мог идти, — оставили в домах.

Сгорело всё: дома, деревья, поля. Дым шёл столбом до самого неба — чёрный, жирный, тяжёлый. Его видели даже в Колтрейне. За двадцать вёрст.

Потом, когда огонь погас, на месте деревни осталось только пепелище. Ровное. Серое. Как будто там никогда ничего не было.

Ни домов. Ни людей. Ни памяти.

Только пепел. И запах гари — тот, что не выветривался неделями. Тот, что въедался в одежду, в волосы, в кожу.

Все знали, кто отдал приказ.

Диамант.

Ему было двадцать. Двадцать лет — а он уже сжигал деревни. Уже стирал людей. Уже выжигал память.