Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

И теперь он ждал меня.

Желудок скрутило в ледяной ком.

За стеной послышались шаги.

Тяжёлые. Размеренные. Они звучали, как метроном, отсчитывающий последние минуты покоя.

А потом — крик.

Отчаянный. Полный невыносимой боли. Он разорвал тишину, как нож — ткань.

Я вздрогнула.

Но заставила себя слушать. Не отворачиваться. Не зажимать уши. Чужое страдание было здесь частью воздуха, как сырость, как запах гнили.

Где-то рядом скрипнула ржавая петля. Ещё одна дверь. Ещё одна судьба. Я не одна. Где-то рядом бьются такие же испуганные, но ещё живые сердца.

Крик резко оборвался.

Тишина стала гуще. Плотнее. Как будто в неё что-то добавили.

Я не знала, что хуже — крик или его отсутствие.

Я сидела, привалившись спиной к стене, и пыталась ослабить верёвки на запястьях. Каждое движение отдавалось тупой болью — в затылке, в плечах, в зубах. Верёвка впивалась глубже, и кожа под ней становилась липкой.

Тьма давила. Заползала в лёгкие. Нашёптывала мысли о безысходности.

Я ощупывала стену в поисках трещины, за которую можно зацепиться, — и вдруг замерла.

Перед внутренним взором всплыло лицо отца.

Серые, как штормовое море, глаза. Твёрдый, но ласковый голос.

«Честь — это дыхание. Это каждый шаг человека».

В детстве я кивала на эти слова, не понимая их глубины. Теперь они стали якорем.

Я почувствовала их в теле. В плечах. В спине. Как будто отец стоял рядом — и держал ладонь на моём затылке. Тепло. Тяжесть. Уверенность.

Потом память перенесла меня к Теду.

Его тёплая, как утренний луч, улыбка. Мы сидели у камина. Он шептал, что я — его дом. Что он пойдёт за мной куда угодно.

Я вспомнила его руки. Как он держал меня за плечи. Как прижимался лбом ко лбу. Как говорил: «И я тебя. Всегда».

И как я соврала — дрогнувшим голосом.

Тед не знает, где я. Но он будет ждать. Будет верить.

И эта вера давала мне силы не просто держаться. Бороться.

Но страх всё же просачивался в душу. Обвивался изнутри. Шептал, что можно всё прекратить. Стоит лишь заговорить.

Я заставила себя думать о том, что нужно Диаманту.

Ответ пришёл мгновенно.

Отец.

Герцог Валентайн хочет знать, где скрываются остатки сопротивления. Ему нужен их главарь.

Всё просто.

Я внутренне сжалась — так сильно, что ногти впились в ладони.

Боль отрезвила.

Выдернула из омута сомнений.

Слабость — непозволительная роскошь.

Враги хотят, чтобы я заговорила. Выдала отца. Назвала имена. Указала тайные убежища. Чтобы сломать меня и превратить в орудие против тех, кто ещё жив.

Нет.

Мой рот останется запечатанным. Даже если бы я знала, где скрывается отец, не сказала бы. Ни за что.

Эта мысль стала щитом. Клятвой. Молитвой, высеченной в камне.

Я открыла глаза и всмотрелась в полумрак.

Где-то далеко за этими стенами существовал другой мир. Там цвели яблони. Смеялись дети. Люди ещё помнили, кто они.

Этот мир был моей ответственностью.

Я обязана защитить его, даже если для этого придётся пройти через ад. Выдержать пытки. Встретиться лицом к лицу с самим дьяволом.

Я выпрямилась. Насколько это было возможно со связанными руками.

В глазах, устремлённых в темноту, больше не было страха.

Только холодная, ясная твёрдость.

Я — голос Колтрейна.

И я буду молчать.

Даже если это молчание станет последним, что у меня останется.

3

Дверь распахнулась.

В камеру проникла полоска дрожащего, мутного света.

На пороге стоял тот же стражник.

Он ухмыльнулся — так же, как в прошлый раз. Сыто. Презрительно.

— Ну что, голубка? — протянул он. — Отдохнула?

Я не ответила.

— Встать, — бросил он уже без улыбки.

Я не пошевелилась.

Сидела, привалившись к стене, ощущая, как холод и сырость вытягивают последние силы. Внутри всё сжималось в тугой узел. Но я заставляла себя дышать ровно. Настоящий холод исходил не от камня. От осознания, что всё происходящее — лишь начало.

— Я сказал, встать! — повторил стражник.

Он шагнул вперёд, сжимая в руке короткий отполированный жезл. Блеск у него был зловещий. Жирный. Как у змеи, готовящейся к броску.

Я поднялась.

Медленно. Преодолевая слабость, которая наваливалась на плечи, как мокрая шкура. Ноги подкосились, но я выпрямилась. Расправила плечи. И встретила его взгляд прямо, не отводя глаз.

Он хмыкнул. Казалось, это его позабавило.

— За мной.

Он повёл меня по коридору. Тяжёлая рука легла на плечо — не грубо, но так, чтобы я чувствовала: он ведёт. Он хозяин.

— А ты ничего, — сказал он вдруг. — Крепкая. Милорд таких любит.

Я молчала.

— Только зря ты думаешь, что это тебя спасёт, — продолжил он. — Милорд не любит, когда ломаются сразу. Ему нравится смотреть, как ломаются такие, как ты.

Он засмеялся — коротко, грязно.

— А потом — как отдаются. С благодарностью. — Он покосился на меня. — Ты не слышала? Про его женщин?

Я не ответила.

— Они все возвращаются, — сказал он почти ласково. — Сами. Просят ещё. А потом — не могут без него. Ни с кем. Ни с кем другим. Он их так ломает, что они любят свой слом.

Он снова засмеялся.

— Может, и тебя научит чему хорошему. Ты же девка молодая. С такими — он умеет.

Я стиснула зубы.

Не отвечать. Не давать ему удовольствия.

Он не дождался реакции. Пожал плечами. Повёл дальше.

Меня вывели в узкий, сырой коридор.

Стены здесь были осклизлые, покрытые пятнами плесени.

Я шла, спотыкаясь на неровных плитах. Спиной ощущала тяжёлый взгляд конвоира. Каждый шаг отдавался глухим эхом в голове, и это эхо мешалось с болью в затылке.

После нескольких поворотов мы остановились перед массивной дверью.

Тёмное дерево. Железные полосы. Старая, но несокрушимая. Как врата в мир, где нет места надежде.

Стражник толкнул створку.

Дерево издало стон.

За ней был свет.

Не факелы. Не жаровня. Лампы. Длинные, белые, безжалостные. Они горели ровно, без дрожи, без тепла. И освещали всё — до последней царапины на стенах. До последней капли на полу.

В центре стоял стол. Металлический. С ремнями по краям. С подголовником. С датчиками — маленькими, круглыми, блестящими. Как глаза.

Рядом — тиски. Но не простые. С проводами и панелью управления. С лампочками, которые мигали зелёным.

Клещи. Ножи. Плети. Всё — на месте.

А рядом с ними — приборы. Стекло. Сталь. Кнопки. Экраны. То, чего я не могла назвать. То, что пугало сильнее крючьев и плетей.

В углу — дыба.

Не та, что я видела на картинках. Другая. Железная. С креплениями для рук и ног. С проводами, тянущимися к потолку. С кожухами, из которых торчали металлические наконечники. Как иглы. Как жала.

Стены были увешаны орудиями.

Хлысты с металлическими шипами. Ножи — от тонких, как иглы, до зазубренных тесаков. Крючья, изогнутые, словно когти.

В дальнем углу стояло кресло, обитое красным бархатом. Складки ловили свет, и ткань казалась влажной. Почти живой.

Воздух был густой и липкий. Пропитанный запахом железа и старой крови. И чем-то ещё. Озоновым. Холодным. Как перед грозой. Как от электричества.

Волосы на руках встали дыбом.

Ноги подгибались.

Но я заставила себя устоять.

И — смотрела.

Не могла не смотреть.

Датчики. Провода. Мигающие лампочки. Всё это было чужим. Страшным. Но именно поэтому — притягивающим.

Как красивая змея. Знаешь, что укусит. Но смотришь и не можешь отвести взгляд.

Я ненавидела себя за это любопытство. За то, что вместо ужаса во мне просыпалось что-то другое.

Но смотрела.

Стражник втолкнул меня внутрь.

Я переступила порог — и ощутила, будто пересекла невидимую черту. За ней осталась прежняя жизнь.

Он полоснул ножом по верёвкам. Запястья обожгло свободой. Кровь прилила к кистям — резко, больно, до искр перед глазами.

— Жди, — бросил он. И добавил, уже выходя: — Скоро придёт милорд. Постарайся не опозориться. Он не любит, когда игрушки хнычут.

Дверь захлопнулась.

Я осталась одна.

Тишина навалилась густая, давящая, полная невысказанных угроз.

Я осматривалась, хватая взглядом каждую деталь.

Вместо окна — узкая щель под потолком. Из неё сочился мертвенный, бесцветный свет.

Дверь железная. Без ручки изнутри.

Выхода нет.

Лампы гудели. Тихо. Ровно. Как пчёлы. Как что-то живое.

Я сделала шаг вперёд.

Под ногой хрустнуло.

Я замерла. Потом медленно наклонилась.

На полу лежал осколок кости. Маленький. Заострённый. Похожий на обломок птичьего крыла.

Желудок мгновенно подступил к горлу.

Я резко отвернулась, прижимая ладонь ко рту, сдерживая тошноту. Глотка сжалась спазмом, перед глазами поплыло.

«Это всего лишь комната. Всего лишь комната».

Он хочет сломать меня ещё до начала пыток.

Этого допустить нельзя.

Холод внутри усилился. Но я цеплялась за голос отца, прозвучавший в памяти:

«Бойся не боли. Бойся слабости».

Мысли метались. Бились о невидимые прутья отчаяния.

Отец.

Тед.

Они не должны увидеть меня сломленной. Я не предам их веру.

Я зажмурилась.

Перед внутренним взором всплыли светлые образы: цветущие яблони, запах весны. Тед подбрасывает меня в воздух, а я хохочу, раскинув руки. Свободная. Невесомая.

Потом — лицо Марны.

Её дрожащие пальцы, сжимающие краюху хлеба.

Обещание помочь.

Это стало якорем.

А потом тишина изменилась.

В ней прорезались звуки: гул ламп. Шипение проводов. Мигание лампочек. Звон металла.

И где-то — далеко, за дверью — шаги.

Медленные. Уверенные. Не стражник.

Я сжала кулаки. Я здесь. Я жива. И я всё ещё держусь.

Но шаги приближались.

И гул ламп становился громче.

4

Дверь отворилась с протяжным, мучительно медленным скрипом.

Будто сама вечность нехотя разжимала челюсти.

В проём хлынул холодный свет. На мгновение он ослепил меня, ударил по глазам, и я зажмурилась, выставив перед собой ладонь.

Очертания вошедшего проступали из сумрака медленно, как проступает из тумана фигура, которую до последнего надеешься не увидеть.

А потом я забыла, как дышать.

Он был красив.

Той красотой, от которой внутри что-то обрывается и падает в пустоту. Высокий. Стройный. С грацией хищника, который никуда не спешит, потому что добыча уже загнана.

Чёрные волосы цвета воронова крыла падали на плечи тяжёлой волной, переливаясь в свете ламп. Лицо будто вырезано из мрамора. Прямой аристократический нос. Скулы, очерченные лезвием. Чувственные, твёрдые губы цвета спелой вишни. В их изгибе таилась не улыбка — обещание. Не ласки. Боли.

Глаза ярко-голубые.

Как зимнее небо.

Бесстрастные. Острые. Они смотрели с холодным, расчётливым интересом, каким разглядывают редкое насекомое, прикидывая, куда лучше воткнуть булавку.

В них не было ни тепла, ни сочувствия.

Только лёд.

И он действительно был юн.

Ненамного старше меня.

От этого делалось ещё страшнее: в столь молодом лице не должно быть столько тьмы и понимания того, как ломать души.

Он возвышался надо мной. Я едва доставала ему до плеча.

Его облик был продуман до мелочей. Кожаные сапоги, начищенные до зеркального блеска. Чёрные кожаные штаны в обтяжку. Шёлковая рубашка угольного цвета, расстёгнутая у горла ровно настолько, чтобы открыть бледную кожу и тонкую алую царапину — след чьей-то чужой игры.

На поясе висела плеть с серебряной рукоятью. Свернувшаяся, как змея.

В его облике не было ни одной лишней детали. Только власть. Сдержанная и опасная, как клинок, который не прячут в ножны, а держат на виду, чтобы жертва знала: он будет использован.

И — запах.

Табак. Что-то травяное, горькое. Абсент.

Тот самый.

Я почувствовала его раньше, чем увидела. Раньше, чем поняла. Тело узнало его до того, как разум успел связать запах с именем.

И тогда вернулось то, что я гнала.

То, что было в комнате с Тедом. Когда я стояла, прижавшись лбом ко лбу Теда, и чувствовала, как внизу живота разливается тяжесть. Как соски напрягаются под рубахой. Как между бёдер становится влажно.

Тогда я не поняла.

Теперь — поняла.

Это был он.

Тело почувствовало его раньше, чем разум успел возмутиться. Раньше, чем я узнала его имя. Раньше, чем увидела лицо.

Он заговорил первым.

Голос мягкий, почти ласковый. Но под бархатом ощущалась сталь.

— Ну что, вот мы и встретились, Сильвана.

Моё имя в его устах прозвучало иначе, чем у других. Оно не было просто набором звуков. Он словно пробовал его на вкус, как пробуют редкое вино, — медленно, с наслаждением.

Я сглотнула.

Горло сжало. Язык прилип к нёбу.

«Не показывай страха. Не смей».

— Не припомню, чтобы мы были знакомы, — ответила я.

Голос, к собственному удивлению, почти не дрожал.

Он усмехнулся. Медленно. Смакуя.

Губы изогнулись, но глаза остались ледяными. Два безжизненных и безжалостных осколка неба.

— Мы действительно не были знакомы, — произнёс он. — Но я много о тебе слышал. Как и ты обо мне.

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то невыносимое. Воздух между нами натянулся, как струна, готовая лопнуть.

— Диамант. Герцог Валентайн. Повелитель Колтрейна. Его судья и палач. Или просто глава Инквизиции. Как удобнее.

Он шагнул ближе.

Я отступила прежде, чем успела приказать себе стоять на месте.

Он заметил это. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на довольство.

— Сильвана, — продолжил он, растягивая моё имя, как тянут шёлковую ленту, — дочь мятежного лорда. Героиня подполья. Женщина, осмелившаяся встать против короны.

Его взгляд скользнул по мне.

Медленно. Сверху вниз.

Мурашки побежали по телу, будто ледяные пальцы прошли вдоль позвоночника.

— Я ожидал увидеть измождённую, озлобленную тень, — сказал он. — А ты оказалась хорошенькой.

Он достал тонкую сигарету. Прикурил от углей жаровни. Сладковатый, тошнотворно-приторный дым смешался с запахом кожи, металла и чего-то звериного.

— Даже в моём вкусе, — добавил он небрежно. — Тем хуже для тебя.

Кровь отлила от моего лица.

Щёки стали ледяными. Губы — сухими.

Но я заставила себя стоять прямо. Не опускать взгляд.

— Я не нуждаюсь в твоих комплиментах, — ответила я холодно. — Раз пришёл за ответами — спрашивай.

Он рассмеялся.

Звук чистый, почти музыкальный. Но от него мороз продирал по коже, потому что в нём не было ни капли веселья. Только холодное удовольствие от игры.

— Так тебе не терпится начать? — спросил он с иронией. — Похвально. Обычно люди до последнего оттягивают этот момент. Молят. Плачут. Обещают золото, верность, тела своих жён.

Он сделал ещё шаг.

Я не отступила.

— А ты смотришь мне в глаза и говоришь, чтобы я начинал, — продолжил он. — Забавно.

— Я не твои обычные люди, — сказала я.

— Да, — согласился он. — Я уже понял.

Его взгляд прошёлся по моему лицу снова. Остановился на губах. Потом спустился к шее, где под кожей бешено билась жилка.

— И всё же, — произнёс он тише, — ты дрожишь.

— От холода.

— Нет. — Он покачал головой. — От меня.

Я подняла взгляд.

Посмотрела прямо в его бездонные глаза.

— Ничего не будет, — сказала я. — Мне нечего тебе сказать. Ни слова. Ни звука.

Он приблизился.

Остановился в шаге. Настолько близко, что я видела тонкую сеть капилляров под его бледной кожей. Лёгкий блеск пота на виске. Крошечную родинку у уголка рта.

И — запах. Ближе. Сильнее. Табак. Абсент. Что-то ещё. Тёплое. Живое. Его.

Его дыхание коснулось моего лица.

— Неужели? — произнёс он спокойно. — Ты будешь молчать даже тогда, когда я покажу тебе, что бывает с теми, кто упрямится? Когда ты почувствуешь боль, которую я могу подарить?

Это не было угрозой.

Будничное обещание.

И это пугало сильнее крика.

— Боль — это всё, что ты умеешь? — спросила я.

Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но он услышал.

— Нет, — ответил он. — Боль — это только начало. Есть вещи гораздо интереснее. Есть то, что происходит с человеком, когда он понимает: его тело больше ему не принадлежит. Когда он сам начинает просить о том, чего боялся.

Он наклонился ко мне.

Его губы оказались так близко, что я почувствовала их тепло.

— И ты будешь просить, Сильвана, — прошептал он. — Рано или поздно.

Тишина звенела натянутой струной.

Его взгляд прощупывал меня. Искал трещину. Ту единственную точку, нажав на которую, можно расколоть целиком.

Я держалась прямо. Несмотря на дрожь в коленях. Несмотря на холодный пот вдоль позвоночника.

Но внутри творилось нечто, чего я сама не понимала.

Да. Я испытывала отвращение. Страх. Ненависть.

Всё это было.

Но глубже, там, куда я боялась заглядывать, шевелилось иное.

Горячее. Липкое. Поднимающееся от низа живота и растекающееся по венам.

Между ног стало горячо. Влажно.

Я сжала бёдра, надеясь, что он не заметит. Не поймёт. Но он смотрел на меня так, будто видел всё. Будто читал каждую постыдную мысль, каждую предательскую дрожь.

Соски напряглись под рубахой. Резко. Болезненно. Без причины. Как тогда.

От этого хотелось провалиться сквозь землю.

И одновременно — чтобы он не отводил взгляд.

Я ненавидела его.

Ненавидела всей душой, всем сердцем, каждой клеткой.

Но моё тело — предатель, лживое, животное — тянулось к нему. К его запаху. К его голосу. К его дьявольской, нечеловеческой красоте.

Это было отвратительно.

Я была отвратительна самой себе.

Он не просто человек.

Он испытание. Искушение. Воплощение той тьмы, что живёт в каждом, но в нём она обрела плоть, голос и безжалостный разум.

Его красота завораживала.

Жестокость готова была разорвать.

Холод замораживал душу.

А жар — тёмный, запретный — не давал укрыться.

Его взгляд скользил по моему лицу. Задержался на губах. Спустился к шее. Ниже — к ключицам. К дрожащим рукам.

Я чувствовала этот взгляд кожей. Осязаемый. Как ледяные пальцы.

Мурашки. Жжение.

Каждый дюйм моего тела оказался под микроскопом. Дрожь ресниц. Сбитое дыхание. Напряжение мышц. Всё, что я пыталась скрыть, он считывал без усилия.

От этого хотелось одновременно бежать и стоять на месте.

Ударить и замереть.

От него невозможно было отвести взгляд.

Даже зная, что этот взгляд может стать последним.

Он смотрел на меня ещё секунду.

Потом — улыбнулся. Тонко. Уголком губ. И отошёл.

Но запах остался.

В воздухе. На моей коже. Под рубахой. В лёгких.

И я знала: он не уйдёт. Ни из комнаты. Ни из меня.

5

Что-то оборвалось внутри.

Всё зло, весь кошмар, все потери — всё это было связано с ним. С этим безупречным лицом. С этими ледяными глазами. С этой ленивой, сытой властью, которая стояла передо мной и улыбалась.

Перед глазами пронеслись образы.

Дым над сожжёнными деревнями, где ещё вчера дети плескались у колодцев. Крики женщин, захлёбывающиеся в лязге стали и собачьем лае. Лица друзей, уведённых в застенки, — их глаза снились мне каждую ночь.

Языки пламени, пожирающие родной дом.

Отец на пороге с мечом в руках. За его спиной рушатся стены, но в глазах горит непокорённый огонь.

Этот же огонь разгорался во мне.

Ярость — острая, как обсидиановый скол, — прошила меня насквозь. Разлилась по венам расплавленным свинцом.

Я больше не могла выносить это безупречное, бесчувственное лицо. Этот изучающий взгляд, в котором не было ни раскаяния, ни тени сочувствия. Только ленивое любопытство.

— Ты — чума, — выкрикнула я. Голос дрожал, но не от страха. От бешенства. — Язва на теле мира. Ты — сама смерть, одетая в шёлк.

Он едва заметно приподнял бровь.

На губах появилась лёгкая, почти доброжелательная улыбка. Так улыбается человек, слышавший проклятия тысячу раз и воспринимающий их как скучный, но неизбежный аккомпанемент власти.

В этой улыбке было что-то до отвращения спокойное. Почти отеческое.

От этого мне стало ещё хуже.

— Громкие слова, — произнёс он. — От кого-то другого я, возможно, даже растрогался бы. Но от тебя они звучат почти приятно. Как музыка. Как гимн моей силе.

Это стало последней каплей.

Кровь гулко застучала в ушах. Я на долю секунды замерла. Во рту появился металлический привкус — я прикусила губу до крови. Солоноватая влага стекла по подбородку.

Краем глаза я заметила подсвечник у стены. Тусклое золото в свете ламп. Опрокинутый стул со сломанной ножкой, торчащей, как обломок кости.

За стеной — тяжёлые, размеренные шаги стражников.

«Сейчас или никогда».

Мысль обожгла.

Я метнулась вперёд, как распрямившаяся пружина. Рука сама нашла на краю стола короткий нож, забытый среди пыли и бурых пятен. Сталь обожгла пальцы.

— Сдохни! — крикнула я, бросаясь в атаку.

Целилась в горло. Стремительно. Отчаянно. Но с холодной точностью змеиного укуса.

Он не дёрнулся.

Смотрел на меня с тем же ленивым интересом, с каким смотрят на мотылька, летящего на пламя.

А потом, в последний миг, сделал едва уловимый шаг в сторону. Движение плавное, почти нечеловеческое. Небрежно перехватил моё запястье и резко вывернул руку.

Запястье хрустнуло.

Его пальцы были сухие и холодные. Но хватка — как раскалённые тиски.

Нож со звоном упал на камень и отлетел в угол. Звук эхом отразился от стен, как похоронный звон моей неудачи.

Я вскрикнула.

Но тут же стиснула зубы. Попыталась вырваться.

Бесполезно.

Его пальцы впивались в запястье, вдавливая кожу до кости. Оставляя отметины на память.

— Не думал, что ты настолько пылкая, — протянул он с искренним, почти чувственным восхищением. — Живая. В тебе столько огня, что я чувствую его кожей.

Он слегка наклонил голову, рассматривая меня, как редкую бабочку, пришпиленную к доске.

Но в его глазах было не просто любопытство мучителя. Нечто более опасное.

От этого меня захлестнула паника.

Я не понимала, кем он меня видит. Жертвой? Соперницей? Женщиной?

— Большинство на твоём месте уже бы рыдало и молило, — продолжил он. — А ты нападаешь. Это неожиданно. Даже восхитительно. Мне нравится, когда добыча не сдаётся без боя. В этом есть жизнь.

Я задыхалась от ярости.

Каждая клетка тела кричала о желании исцарапать это безупречное лицо. Заставить его почувствовать хоть каплю той боли, что он причинил.

Я рванулась вперёд.

Он сжал запястье крепче.

Суставы хрустнули. Острая боль прошила руку до плеча.

— Отпусти! — прошипела я сквозь зубы, глядя на него с такой ненавистью, что, кажется, могла бы испепелить.

Он улыбнулся с лёгким азартом. С предвкушением.

— А что будет, если я не отпущу? — спросил он. — Попробуй что-то другое. Мне любопытно, насколько далеко ты готова зайти. Насколько ты изобретательна. И насколько отчаянна.

Его голос упал до шёпота.

Дыхание коснулось моей щеки. Табак. Гвоздика. Корица.

Его близость ударила в голову, смешивая ярость с чем-то иным. С чем-то предательским и инстинктивным.

Сердце забилось чаще вопреки ненависти.

И это пугало меня больше, чем боль. Больше, чем угроза смерти.

«Что со мной происходит?»

«Остановись».

«Ты — Сильвана. Голос Колтрейна. Ты не растаешь перед этой тварью, как глупая девка».

— Ты — ничто, — выдохнула я ему в лицо. — Инструмент в руках папочки тирана. Пустое место, которое думает, что оно власть. Тень.

Он рассмеялся.

Чисто. Почти весело.

Смех резал по оголённому нерву.

— Тень? — переспросил он. — Нет. Я — сама рука судьбы. Я решаю, кому жить, а кому умереть. И мне нравится, как ты на меня смотришь. Будто готова разорвать на части. Но в этом взгляде есть не только ненависть. Есть нечто горячее. Оно делает тебя ценной.

Он наклонился ещё ближе. Почти беззвучно, едва касаясь губами моего виска, произнёс:

— Ты думаешь, что ненавидишь меня. Но ненависть и желание — две стороны одной монеты. Особенно когда между нами так мало пространства и так много невысказанных возможностей.

Он отпустил моё запястье.

Но не отстранился.

Его глаза изучали меня с пристальностью учёного, рассматривающего редкий образец. В них было жадное любопытство. И предвкушение.

Тишина стала тяжёлой, напряжённой, давящей на плечи.

Я пыталась восстановить рваное дыхание. Унять дрожь в пальцах.

Ярость билась о рёбра. Но я держала её в кулаке, как раскалённый уголь: обжигает, но даёт силу.

— Встань на колени, — произнёс он тихо.