Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

И тело-предатель приняло это.

Сон накрыл меня окончательно.

На миг я стала невесомой.

И это было страшнее любой боли.

Потому что в невесомости нет опоры.

Нет борьбы.

Нет меня.

Глава 3

Глава 3

Пробуждение

«В ту ночь я умерла. И в ту же ночь — родилась. Странно, но оба раза кричала одинаково».

Сильвана

1

Я очнулась ото сна, как будто вырвалась из трясины.

Рывком. С колотящимся сердцем.

Тени ночного кошмара всё ещё держали меня. Не хотели отпускать. Они лежали на груди, на горле, на запястьях — невидимые, но тяжёлые, как свинец.

Я попыталась сесть.

Тело взвыло.

Каждая мышца — будто подрезана тупым ножом. Боль не была острой. Она была глубокой, вязкой, разлитой по всему телу, как яд.

Я сжала кулаки. И заставила себя подняться, превозмогая слабость.

В висках стучал глухой молот. Во рту — пустыня. Язык присох к нёбу.

Я только начинала приходить в себя, когда дверь отворилась без единого звука.

Вошли двое.

В чёрных одеяниях. С пустыми лицами.

Один поставил на столик поднос: хлеб, мёд в керамической плошке, кувшин с водой. Второй развернулся и вышел, даже не взглянув на меня.

Но первый — задержался.

Его взгляд скользнул по моим запястьям. По багровым бороздам. По синякам на плечах. И — на мгновение — в глазах мелькнуло что-то. Не жалость. Что-то другое. Страх. Как будто он видел это раньше. Много раз. И знал, что будет дальше.

Потом — маска вернулась.

— Почему я здесь? — голос сиплый, чужой. — Что происходит?

Ответа нет.

— Отвечайте! — я попыталась встать.

Мир поплыл. Ноги подкосились. Я рухнула обратно на кровать, хватая ртом воздух.

Запястья отозвались болью. Верёвочные борозды пульсировали в такт сердцу, отдаваясь в пальцах, висках, зубах.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Беспомощно оглянулась по сторонам, стараясь зацепиться хоть за что-то.

Та же комната, куда меня привели вчера. Бархатные стены. Высокий потолок. Свечи. Лампы, но сейчас они были включены.

И тишина. Плотная, как ватная стена.

Я с трудом подошла к окну. Рванула шторы. Бархат не поддавался, но наконец я отдёрнула его.

Взглянула в окно.

Из него видны серые башни, зубчатые стены, шпили в туманной дымке.

Рокуэлл.

Замок герцога Валентайна.

Логово дьявола с лицом прекрасного юноши.

Тишина давила на грудь. Мешала дышать.

Я вернулась к столу.

Руки дрожали. Пальцы не слушались.

Я взяла хлеб. Откусила.

Вкус пепла.

Желудок сжался. Тошнота подступила к горлу.

Сделала глоток воды. Прохладная. Но пустая, как обещание палача.

За дверью раздались шаги.

Я замерла.

Каждый нерв натянулся до звона. Сердце зачастило, отсчитывая мгновения.

Шаги приближались.

Потом стихли.

Удалились.

Я выдохнула с облегчением. Которое тут же сменилось новой волной тревоги.

По спине стёк холодный пот. Колени дрожали. Я упёрлась руками в край стола, пытаясь унять тело. Собраться.

Воспоминание обрушилось внезапно.

Ослепительное как вспышка молнии.

Холодное дерево под ладонями. Хруст суставов. Густой, металлический запах крови, забивающий ноздри.

И его голос.

Спокойный. Почти равнодушный. Режущий хуже ножа.

А потом — тело отозвалось. Само. Против воли.

Запястья запульсировали. Не от боли. От памяти о его пальцах. На шее. На затылке. На волосах.

Внизу живота — тяжесть. Тёмная. Тянущая. Не от голода. Не от страха. От чего-то, чему я не хотела давать имя.

Спазм сдавил горло, будто невидимая рука стиснула шею.

Я зажмурилась, пытаясь отделить реальность от кошмара.

Перед глазами встало лицо Диаманта.

Безупречное. Холодное. Мраморное.

Чёткие скулы. Тонкий нос. Чувственные губы, на которых застыла порочная усмешка.

В глазах — хищное, расчётливое выражение. Как у того, кто смотрит на редкую тварь под стеклом.

Что ему нужно?

Сломить меня? Вытянуть признания?

Или это только начало чего-то худшего, что перевернёт мой мир и разорвёт на куски?

Я задавала себе эти вопросы, пока за окнами не начало темнеть.

С наступлением вечера комната выстыла.

Тени выползли из углов и заполнили пространство. Живые. Тягучие.

Я натянула одеяло до подбородка. Оно не грело. Ткань казалась ледяной.

Холод шёл не снаружи.

Он сидел внутри. В костях. В сердце. В самой душе.

Но там же, внутри, горело слабое, дрожащее, но неугасимое пламя.

Я не сломана.

Я буду сопротивляться, пока есть хотя бы искра.

Память об отце. О Теде. О моей земле.

Вот мой маяк.

Даже если весь мир против. Даже если надежда — всего лишь тлеющий уголёк в шторме.

Я встала, прислонилась лбом к холодному стеклу.

Оно обожгло зимней стужей, хотя на дворе только ноябрь.

Где-то далеко били часы.

Один удар.

Второй.

Я закрыла глаза.

2

Вечерний свет сочился сквозь тяжёлые бархатные шторы.

Он рисовал на моём лице золотистые узоры, будто чья-то невидимая рука выводила на коже тайные знаки.

Моё уединение нарушили звуки со двора. Звон подков. Весёлые выкрики. Ржание лошадей.

Чужая, свободная жизнь врывалась в комнату, дразнила, напоминала о том, чего я лишилась.

Я поднялась с кресла, где просидела последние полчаса, безуспешно пытаясь отвлечься от тягостных мыслей. Подошла к окну.

Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустоте комнаты.

Я приподняла край шторы. Ткань скользнула по пальцам — холодная, неподатливая.

Во дворе царило оживление. Всадники возвращались с охоты.

И среди них сразу выделялся один.

Высокий. Статный. В охотничьем костюме из чёрного бархата.

Диамант.

Он легко, почти невесомо соскочил с огромного чёрного жеребца. Шерсть животного переливалась в закатных лучах, будто покрытая аметистовой крошкой. Жеребец фыркал, перебирал копытами, возбуждённый после скачки.

Диамант держал поводья одной рукой. Второй похлопывал по шее и что-то тихо приговаривал.

Его низкий, спокойный голос долетал даже сквозь стекло.

Я засмотрелась на него помимо воли.

В его движениях чувствовалась такая властная уверенность, что взгляд сам цеплялся за него, не желая отрываться. Мышцы играли под тонкой тканью рубашки. Длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, ловя последние лучи солнца.

Я пыталась объяснить себе происходящее физиологией. Он красив и опасен — вот тело и реагирует.

Но почему я не могла отвести взгляд?

Почему сердце колотилось, а дыхание сбилось, будто я сама только что мчалась во весь опор?

Дело не в красоте.

Во власти, облечённой в плоть. В хищнике, умеющем носить человеческую маску.

Внезапно Диамант поднял голову.

Словно почувствовал мой взгляд сквозь стекло.

Наши глаза встретились.

Время остановилось. Воздух сгустился, стал тяжёлым и электрическим.

Я замерла, забыв дышать. Кровь стучала в висках. Спина холодела.

Он усмехнулся.

Медленно. Едва заметно.

Но так, что холод продрал вдоль позвоночника, будто кто-то провёл лезвием по коже, едва касаясь.

В этой усмешке читалось всё. Осознание власти. Понимание, что я смотрю. И странное удовлетворение от этого.

Она пугала и манила одновременно.

Я отпрянула от окна. Задела край шторы. Тяжёлая ткань упала, отрезав двор.

Но образ Диаманта уже выжегся на сетчатке. Гордая линия подбородка. Изгиб губ. Блеск ярко-голубых глаз — холодных и обжигающих разом.

Я опустилась на край кровати.

Закрыла глаза.

Попыталась вспомнить Теда.

Его улыбку — тёплую, искреннюю, без тени игры. Тепло его рук. Звук голоса, который всегда успокаивал и дарил безопасность.

Но едва образ любимого начинал проступать, его тут же затмевала другая картина.

Диамант, спрыгивающий с чёрного жеребца. Его уверенные движения. Насмешливый взгляд, обещающий что-то неизведанное, опасное, запретное.

Как такое возможно?

Это похоже на наваждение, действующее против воли, против разума, против всего, что я чувствую к Теду.

Аура Диаманта действовала как колдовство. Лишала воли. Затуманивала рассудок.

Я пыталась отогнать эти мысли. Они возвращались приливами, размывая границы между ненавистью и влечением.

В груди нарастала паника.

Как я могла засмотреться на того, кто причинил мне столько боли? Кто заточил меня здесь? Кто лишил всего и чьи руки по локоть в крови моего народа?

И всё же он засел в мыслях, как заноза.

Я вспоминала, как он держал коня — твёрдо, но без жестокости. Как его голос звучал спокойно, даже ласково. Как глаза блестели в закатном свете, отражая что-то древнее, первобытное.

Я сжала кулаки. Вогнала ногти в ладони.

Острая вспышка боли на секунду прояснила сознание.

«Держись. Помни, кто ты. Помни, за что борешься».

Но сердце предательски замирало при воспоминании о той усмешке.

Обещавшей нечто неизведанное. Опасное. Но отчего-то манящее.

То, от чего хочется бежать и шагнуть навстречу одновременно.

Дверь открылась с протяжным, почти жалобным скрипом.

Я вздрогнула всем телом. Резко обернулась.

На пороге стоял слуга.

Высокий. Худой. В тёмно-сером камзоле. Лицо будто высечено из камня: резкие черты, неподвижный взгляд, ни тени эмоции.

В полумраке коридора он выглядел ожившей статуей. Механизмом, лишённым воли и сострадания.

— Следуй за мной, — произнёс он глухим, плоским голосом.

В словах ни интонации, ни паузы, в которую можно втиснуть вопрос.

Страх пришёл не мыслью — ощущением. Ледяная ртутная капля скатилась по позвоночнику и обвилась вокруг горла.

Но следом поднялось другое.

Любопытство.

Тёмное. Горячее. Непристойное. Как ядовитый цветок, проламывающий корнями камень.

Оно пульсировало где-то в рёбрах, заставляя дышать чаще.

Я ненавидела себя за это.

Поднялась. Колени подрагивали. Каждый шаг — как по тонкому льду, который уже трещит и расходится белыми линиями, но ещё держит.

Напоследок я окинула взглядом комнату. Тяжёлые шторы. Стол с нетронутой едой.

Я прощалась не с комнатой. С иллюзией, что ещё остаюсь хозяйкой хотя бы собственных мыслей.

И шагнула к двери.

Слуга уже развернулся, не дожидаясь и не оглядываясь. Движения точны, как часовой механизм. Без лишнего жеста. Без тени сочувствия.

Коридор принял нас, как глотка.

Стены из тёмно-серого камня — влажного, шершавого, покрытого скользкой плёнкой — поглощали звук шагов.

Замок шептал. Я не разбирала слов, но чувствовала их кожей. На руках. На затылке. Вдоль обнажённых ключиц.

И тогда — вернулось.

Его голос в пыточной. Тихий, почти ласковый.

«Знаешь, что я сделаю? Я дам тебе время. Подумать. Остыть. Понять, где ты и что тебя ждёт. А потом — мы вернёмся к этому разговору. Наедине. В более... приватной обстановке».

Я вспомнила его улыбку. Тонкую. Уголком губ. Как будто он уже знал, что будет. Как будто это уже случилось.

Я споткнулась о ступеньку.

Слуга мгновенно перехватил меня за локоть, будто ловил бабочку. Но его пальцы сжались сильнее, чем требовалось. Железная хватка впечатала напоминание прямо в кость: ты не гостья. Ты собственность.

Он отпустил меня, не замедлив шага.

На коже остался горячий, ноющий след.

В одной из ниш я заметила статую. Её лицо пересекала глубокая, неровная трещина — от лба к скуле, как шрам от удара мечом. Каменные глаза смотрели пусто. Но в этой пустоте мерещился упрёк. Или предупреждение.

Забытая битва. Забытое имя.

А отметина осталась навечно. Вросла в мрамор, как страхи врастали в плоть.

Воздух менялся. Становился плотнее, холоднее. Пропитывался запахом древнего камня, оплывшего воска и тошнотворно-сладкой нотой тлена.

Так пахнет время, когда оно перестаёт двигаться и начинает гнить.

Я дышала этим воздухом. Он оседал на языке горьким пеплом.

Пульс грохотал в висках. Липкий пот полз по спине ледяной дорожкой. Озноб вцеплялся в кожу, в мышцы, в каждый нерв.

Язык присох к нёбу.

Слова Диаманта не уходили.

«Наедине. В более... приватной обстановке».

Что это значило? Что он сделает? Что будет дальше?

Я не знала.

Но тело знало. Тело помнило его руки. Его запах. Его голос.

И — оно хотело. Предательски. Постыдно. Неотвратимо.

Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дерева.

На ней — резьба, от которой хотелось отшатнуться.

Узоры — переплетённые ветви терновника. Острые. Искривлённые. Хищные.

Каждая линия — коготь. Каждый завиток — силок.

Дерево будто дышало и тянулось ко мне, готовое вцепиться, оцарапать, не отпустить.

В центре — герб.

Металлическая вставка с изображением змеи, обвившей меч.

Сталь мерцала тускло, маслянисто, как чешуя живой гадюки. Притягивала взгляд с той же неотвратимостью, с какой притягивает бездна.

Герб рода Валентайн.

Символ, под которым ломали судьбы, проливали реки крови и сжигали мой мир дотла.

Слуга поднял руку.

Трижды ударил.

Удары прокатились по коридору.

Я поняла: это начало ритуала. И я в нём не участница. Подношение.

Наступила тишина.

А затем раздался голос:

— Войдите.

Он лёг на кожу, прошёл сквозь ткань платья, сквозь рёбра, скользнул вдоль позвоночника вниз, до самого низа живота, где свернулся тугим горячим узлом.

Волоски на руках встали дыбом.

Я знала этот голос.

Слышала его в пыточной.

И — не могла забыть.

Он сказал: «Мы продолжим наедине».

Теперь — продолжение.

Я боялась. Но не его.

Себя.

Я сглотнула.

Сердце колотилось так, что, казалось, стены слышали, а камни считали удары.

Ладони влажные и скользкие. Дыхание рваное, как у загнанного зверя, услышавшего хруст ветки за спиной.

Но я подняла руку.

И толкнула дверь.

Протяжный, мучительный скрип.

Петли стонали, как живое существо, которое молит остановиться.

Дверь словно предупреждала.

Я шагнула вперёд.

Замок выдохнул мне в спину ледяной порыв. Он ударил между лопаток, забрался под волосы, лизнул шею.

Последнее предупреждение. Последний шёпот.

Обратного пути нет.

3

Один шаг внутрь — и комната поглотила меня.

Просторная, но не воздушная. Она дышала и обволакивала, как утроба живого существа. Мягкий свет лампы под матовым стеклом лишь подчёркивал сумрак, клубящийся по углам.

Воздух густой, почти вязкий. Терпкая полированная древесина. Едкая кожа кресел. Приторная сладость дорогого парфюма.

А под ними, на самом дне, — железистый привкус, который оседал на языке и не имел иного имени, кроме власти.

Диамант сидел в бархатном кресле, как на троне. Спинка вздымалась за его спиной двумя тёмными крыльями. В длинных пальцах он держал бокал с зеленоватой жидкостью. Она переливалась в свете лампы радужной плёнкой, как глаз ядовитой змеи.

Каждое его движение неспешно и отточено. Так движется тот, кто давно выучил свою роль, но продолжает шлифовать её из чистого удовольствия.

Свет ложился на его лицо, и черты проступали слишком правильные, чтобы быть живыми.

Длинные ресницы отбрасывали полумесяцы теней, придавая взгляду глубину древнего божества, способного карать и миловать по капризу, не меняя выражения лица.

Он поднял глаза.

Я замерла.

Его взгляд — холодный, изучающий, но заинтересованный — скользнул по мне, как скальпель, вскрывающий кожу без крови. Словно он уже разложил меня на части и теперь собирал заново, проверяя, где треснула пружина.

В его глазах читалось нечто, от чего сердце сжималось. То ли от страха, то ли от странного, пугающего трепета. Как перед грозой, когда воздух гудит, кожа покалывает от предчувствия молний, и не знаешь, бежать или раскинуть руки навстречу.

Чёрная шёлковая рубашка блестела, как чешуя. Рукава закатаны до локтей, обнажая запястья. Расстёгнутый ворот открывал бледную кожу.

От него веяло опасностью и соблазном, как от ядовитого цветка. Дурман проникал в ноздри раньше, чем успеваешь задержать дыхание.

Вся его поза излучала спокойную власть. Уверенность человека, знающего цену каждому слову и каждой паузе.

Он не спешил заговорить.

Позволял тишине нарастать и заполнять пространство между нами, как густой дым.

За его спиной, на стене — огромная панель. Чёрная. Глянцевая. Плазменная.

Рядом — стойка с колонками, усилителем и проводами, тянущимися к потолку.

В углу — стойка с дисками. Не пергаменты. Не книги. Пластиковые коробки. С чёрными кругами внутри. Музыка.

Слуга поклонился и исчез. Дверь закрылась бесшумно.

Я оглянулась.

Заперта.

По спине полз холодный пот, несмотря на тепло комнаты. Струился вдоль позвоночника ледяными пальцами.

Наши взгляды встретились.

Я дрожала не от холода. От того, что рождалось где-то в самом нутре при столкновении с чем-то одновременно притягательным и смертельно опасным.

— Проходи, — произнёс он наконец. — Я тебя ждал.

Голос мягкий, почти ласковый. Но звучал как приказ, от которого невозможно уклониться.

Комната выдержана в сумрачных тонах.

Стены глубокого бордового цвета. Мебель из чёрного дуба. Портьеры из тёмно-зелёного бархата задёрнуты наглухо.

В воздухе витал густой аромат ладана, тяжёлого, как смола. Горький табачный дым. Приторный абсент.

От него першило в горле и слегка кружилась голова.

В центре стояла огромная кровать с резным изголовьем. Резьба изображала древние символы — то ли знаки власти, то ли проклятия.

Кровать настолько велика, что на ней свободно уместились бы десять человек. Она выглядела как алтарь для неведомых ритуалов, где стираются границы между болью и наслаждением.

Одна из стен — зеркало от пола до потолка. Холодное. Бесстрастное. Готовое запечатлеть любую слабость.

Я случайно подняла взгляд вверх.

И отшатнулась.

Потолок тоже зеркальный.

Отражения множились, уходили в бесконечность, создавая лабиринт, в котором терялась сама реальность. Некуда спрятаться.

Сбоку стоял массивный шкаф с книгами в кожаных переплётах. Тиснённые золотом корешки шептали о запретных знаниях.

Рядом — стол из тёмного дуба, тяжёлый, как надгробие. Кресла с бархатной обивкой, чьи складки напоминали складки погребального савана.

Всё здесь говорило о власти, добытой чужой болью.

И — о другом. О том, что он выбирает сам. Музыка. Технологии. Комфорт. Он не просто палач. Он — человек, который живёт здесь. Спит. Слушает. Дышит.

Это было хуже всего.

Потому что делало его живым.

Я замерла у двери. Пальцы вцепились в резную ручку — последнюю связь с миром, где ещё существуют свобода и надежда.

Мотылёк в паутине.

Каждая нить — из насмешки и угрозы.

— Ну что же ты, Сильвана, — голос Диаманта прокатился по комнате шёлковым хлыстом. — Не стой как незваная гостья. Вчера ты вела себя куда… активнее.

Он полулежал в кресле. В одной руке по-прежнему бокал с абсентом. В другой — тонкая сигарета, из которой поднималась струйка дыма, извиваясь, как живая.

Свет лампы играл на его скулах, выхватывал из полумрака хищные черты.

Он кивнул на кресло напротив:

— Присядь. Или оставайся у порога, как подобает добродетельной девице. Но это тебе не поможет.

Я сглотнула. В горле — пустыня.

Каждый шаг к креслу отдавался глухим стуком сердца.

Я опустилась на край кресла. Сжала подлокотник.

— Я не понимаю, зачем ты меня позвал, — сказала я. — И почему сюда. А не в пыточную.

Голос дрожал. Но я заставляла себя говорить твёрже.

Диамант тихо рассмеялся.

Смех скользнул по коже ледяными пальцами.

— В пыточную? — переспросил он, наклоняя голову и разглядывая меня, как диковинное насекомое. — Тебе там так понравилось?

Он поднялся одним текучим движением.

Обогнул моё кресло. Встал позади.

Я почувствовала его раньше, чем услышала. Тепло чужого тела за спиной. Запах гвоздики и дыма. Дыхание у виска.

Меня начало трясти. В животе завязался ледяной узел.

— Не переживай, — произнёс он над самым моим ухом низким, бархатным голосом. — Мы там обязательно побываем. Но чуть позже.

По позвоночнику прошла горячая волна.

Я глубоко вздохнула. Выпрямила спину.

— Я ничего не скажу, — произнесла я ровным, сухим голосом. — Ни об отце. Ни о ком.

Он качнул головой. Тени на стенах качнулись следом.

— О нет. Я сейчас не об этом.

Он обогнул кресло и опустился на край стола прямо передо мной.

Дерево глухо скрипнуло.

Он не отрывал от меня взгляда. Изучал каждую тень на лице, каждый трепет ресниц. Будто читал текст, написанный на коже.

— Ты обязательно всё расскажешь, — сказал он. — Но позже.

Слово «позже» упало между нами, как монета в пустой колодец.

Он резко подался вперёд. Пальцы впились в подлокотники кресла. Дерево жалобно хрустнуло.

Его лицо оказалось так близко, что я различала тонкие прожилки в радужке — чёрные на тёмно-золотом, как трещины в янтаре.

— А сейчас… — произнёс он. — Речь о тебе.

Я вздрогнула.

В нос ударил его запах. Гвоздика. Корица. Горький дым и абсент.

Он проникал в лёгкие раньше, чем я успевала задержать дыхание. Затоплял голову. Будил где-то в животе тёмное, постыдное — то, чему я не знала имени и не хотела знать.

Сердце стучало чаще вопреки воле.

— Ты здесь, потому что я так захотел, — продолжил он, понижая голос, отчего тот становился только опаснее. — Потому что мне… любопытно.

Он выдержал долгую, расчётливую паузу. Наслаждался моим смятением, как коллекционер наслаждается редкой бабочкой, пришпиленной к бархату. Ещё живой. Трепещущей. Но уже его.

— Любопытно, насколько далеко ты готова зайти, чтобы выжить, — добавил он. — Чтобы сохранить то, что у тебя осталось.

Каждое слово падало отдельно и тяжело, как капля расплавленного свинца на голую кожу. Я вжималась в спинку кресла.

— Я не понимаю, — прошептала я.

Он поднял руку.

Медленно. Почти нежно.

И этот жест был страшнее любого удара.

Слова умерли у меня на губах.

— О, ты прекрасно понимаешь, — сказал он с медленной, тягучей улыбкой. — Ты ведь умная девушка. Не глупее меня.

Он склонил голову набок.

— Так скажи мне, — произнёс он. — Зачем я тебя позвал?

Его взгляд двинулся по моему лицу, плечам, дрожащим рукам. Медленно. Осязаемо. Как чужие пальцы.

Везде, где проходил этот взгляд, кожа горела.

Он впитывал мою дрожь. Ловил каждый сбой дыхания. Смаковал, как знаток смакует редкое вино.

— Я… — начала я.

Голос сорвался.

Стыд обжёг щёки, разлился по шее горячим румянцем. Ладони стали мокрыми. Дыхание рваное и мелкое.

— Что «я»? — он приподнял бровь с наигранным, почти театральным простодушием. — Не будешь играть по моим правилам?

Его голос стал шёлковым. Вкрадчивым.

— А есть ли у тебя выбор, Сильвана? Есть ли он вообще у кого-то в этом замке? Или в этой стране?

Он поднялся.

Вернулся к своему креслу. Опустился в него с ленивой грацией зверя, только что показавшего клыки и спрятавшего их обратно.

Закинул ногу на ногу. Взял бокал. Крутил его в пальцах. Стекло тихо звякало о перстень.

— Видишь ли, — протянул он, смакуя слова, — я привык получать то, что хочу.

Поднёс бокал к губам. Пригубил. Облизнулся медленно, не сводя с меня глаз.

— А сейчас… сейчас я хочу тебя.

Тишина обрушилась, как обвал.

Напряжение сгустилось, стало осязаемым и плотным.

Запах абсента и полыни смешивался с гвоздикой и корицей его кожи. Теперь этот аромат казался ядом. Сладким. Дурманящим. От которого мутилось в голове и слабели колени.

Я слышала собственное сердце.

Он тоже его слышал.

Уголок его губ дрогнул.

Едва заметно.

Хищно.

Удовлетворённо.

4

Слова Диаманта упали между нами.

Свинцовые. Удушающие.

Они вдавились мне в рёбра. Сплющили лёгкие.

Пол подо мной качался, становился топью. Я проваливалась в него медленно, дюйм за дюймом. Кресло ощущалось льдом над чёрной водой, который вот-вот треснет.

Мне хотелось закричать. Рвануться к двери.

Но тело окаменело. Превратилось в изваяние, лишённое крови и дыхания.

Диамант усмехнулся, поднося стакан к губам. Стекло лязгнуло о зубы. Зелёная жидкость скользнула в горло.

Он прикрыл глаза, смакуя напиток. На секунду его лицо стало почти мягким.

Но затем веки поднялись, и во взгляде снова проступило хищное, расчётливое, нетерпеливое.