Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Мои бёдра дёргались. Тело само тянулось за его рукой. Бесстыдно. Отчаянно. Без всякой воли.

— Что такое? — его голос прозвучал прямо над ухом. Мягкий. Почти сочувствующий. И от этого тошнотворно-издевательского сочувствия хотелось умереть. — Я же сказал: ты будешь просить. Красиво. На коленях. Вслух. А пока — потерпи.

Я не могла дышать. Не могла говорить. Тело билось, как в лихорадке. Между ног мокро и пусто. И эта пустота хуже боли. Хуже всего, что он делал до этого.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я.

Голос дрожал. Срывался. В нём не было ни капли ненависти. Только мольба.

— Знаю, — ответил он.

Его пальцы, только что бывшие во мне, коснулись моих губ. Размазали по ним мою собственную влагу.

— Но это тоже часть игры. Ты научишься.

Я машинально слизнула с губ солёное. И лишь потом поняла, что сделала.

Поздно. Он видел.

И улыбнулся так, как улыбается человек, чей план сработал безупречно.

9

Диамант отстранился резко, как хищник, меняющий хватку. Одним яростным движением содрал с себя штаны.

Секунда тишины.

А затем он вошёл. Одним безжалостным толчком. Рассекая меня надвое.

Боль — белая, ослепительная, раскалённая — прожгла позвоночник насквозь и выбила воздух из лёгких. Тело выгнулось дугой, рот распахнулся в немом крике. Но звук застрял где-то между рёбрами.

Я дёргалась, извивалась, пытаясь выскользнуть из-под него. Он навалился всем весом и вдавил меня в матрас, как зверь прижимает добычу к земле, чтобы та перестала трепыхаться. Пальцы впились в бёдра до мяса. Я чувствовала, как под ними лопаются капилляры, как расцветают багровые пятна — метки, которые не сойдут неделю.

В висках стучала кровь. По спине прокатывался ледяной озноб.

Его движения — жёсткие, мерные. Ни тени нежности. Ни намёка на жалость. Он трахал меня так, словно я не человек. Вещь. Тёплая, удобная, созданная исключительно для его удовольствия. Мои всхлипы и слёзы существовали где-то за пределами его внимания. Для него был только ритм. Только жар. Только утоление голода.

Каждый толчок отдавался в теле тупым гулом, как удар молота в пустом соборе. Я задыхалась не от нехватки воздуха — от всего сразу. Боль, страх и стыд смешивались в густую, вязкую массу, заливающую сознание, как смола.

Я пыталась что-то сказать. Слова рассыпались на языке, превращались в невнятное мычание, тонущее в скрипе кровати и влажном шлепке плоти о плоть. Пальцы вцепились в цепь наручников. Металл обжигал холодом и звякал тонко, издевательски. Единственный звук, который принадлежал мне.

Каждый нерв выл от боли. Но глубоко внутри, в самом потаённом, стыдном углу существа, что-то шевелилось. Искра. Крохотная. Еле тёплая. Как уголёк в золе.

Она не имела права существовать. Но тлела. И тело-предатель отзывалось на неё непроизвольной дрожью, от которой к горлу подкатывала тошнота.

— Пожалуйста… — голос трескался, как сухая ветка. Хриплый. Чужой. — Остановись…

Пощёчина. Звук сухой, хлёсткий, расколол воздух. Голова мотнулась вправо. Перед глазами вспыхнули искры. Рот наполнился медным привкусом. В ушах зазвенело.

И тело отозвалось. Сжалось вокруг него. Сильнее. Глубже. Горячее. Боль от пощёчины пульсировала в такт с болью между ног. И обе они переплавлялись во что-то иное.

— Не дёргайся, сучка, — его голос низкий, шипящий, как змея, скользнувшая в ухо. — Или будет хуже.

Его зубы сомкнулись на моём плече. Резко. Глубоко. Почти до крови. Укус хищника. Печать. Клеймо. Кожа горела. Я знала: след останется. Будет темнеть и наливаться лиловым, напоминая о том, кому я сейчас принадлежу.

Он выдохнул прямо в рану:

— Блять, расслабься.

Горячее дыхание обожгло прокушенную кожу. Пальцы сдавили мои запястья поверх браслетов. Кости ныли, хрустели. Тело инстинктивно сжималось. Но сжиматься некуда. Он везде. Заполнял собой всё пространство, весь воздух, всю меня. Каждое его движение — грубое и расчётливое — проверяло границу, за которой я перестану быть собой. И он знал эту границу лучше, чем я сама.

Я послушалась. Не от покорности. От усталости. От безысходности. От того, что сопротивляться — всё равно что бить кулаками о каменную стену.

Где-то далеко, в той жизни, что была до этой комнаты, Тед целовал меня в лоб и говорил: «Ты слишком дорога мне, чтобы торопиться». Он был нежен. Бережен. Но эта мысль ударила, как второй толчок: он был слаб.

Я застонала не от боли. От понимания. Тед никогда не взял бы меня так. Никогда не увидел бы меня такой. Он бы испугался. А я не хотела больше быть той, кого берегут. Я хотела быть той, кого берут.

Ещё пощёчина. По другой щеке. Хлёсткая. Мокрая. До звёзд в глазах.

И тело снова отозвалось. Сильнее. Глубже. Я почувствовала, как влага между ног стала обильнее. Как соски затвердели до боли. Как что-то внутри — там, глубоко — сжалось и отпустило.

Диамант почувствовал это. Замер на секунду. Посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вот видишь, — произнёс он тихо. — Тебе действительно нравится, когда больно.

Он не ждал ответа. Он продолжил.

Ритм стал жёстче. Глубже. Точнее. Он вбивался под другим углом — тем самым, от которого перед глазами вспыхивали белые пятна.

Я больше не сопротивлялась. Всхлипы стихли. Дыхание замедлилось. Осталось неровным и рваным, но уже не паническим хрипом. Только сердце продолжало колотиться в висках, в горле, на кончиках онемевших пальцев.

Я закрыла глаза, пыталась уйти, спрятаться. Но реальность не отпускала. Она была в запахе его пота. Горьковатом. Мускусном. Животном. В скрипе матраса. В звоне цепи. В жаре его тела, от которого моя кожа становилась влажной и скользкой.

Что-то ломалось. Сначала тихо, как далёкий гром за горизонтом. Боль не уходила. Она изменялась, перетекала во что-то иное.

Волны нового ощущения накатывали медленно и неотвратимо. Это не боль. И не удовольствие. Нечто между. Раскалённое. Пронзительное. От чего тело вздрагивало уже не в попытке вырваться, а в попытке удержать и впустить глубже.

Я не заметила момент, когда сдалась. Когда сопротивление стало согласием. А согласие — жаждой. Моё тело, проклятое и предательское, уже двигалось само. Подавалось навстречу. Подстраивалось под его ритм. Требовало ещё, ещё, ещё.

Диамант почувствовал это.

— Вот так, — выдохнул он. — Вот теперь ты начинаешь понимать.

Его ладонь легла на мой живот и надавила. Я почувствовала его член внутри себя ещё острее. Ещё глубже. Пальцы другой руки сомкнулись на горле. Не сдавливая. Напоминая.

— Чувствуешь? — прошептал он. — Чувствуешь, как ты течёшь для меня? Как твоё тело раскрывается? Как ты насаживаешься на мой член, хотя твой рот всё ещё орёт «нет»?

Я не могла ответить. Могла только стонать.

Первый стон — тихий, задушенный, сжатый между зубами. Я пыталась проглотить его, спрятать. Но он всё равно просачивался сквозь стиснутые губы и остатки гордости. За ним — второй. Громче. Откровеннее. Затем третий.

Они сливались в мелодию. Не протест. Капитуляцию.

— Да, вот так, — выдохнул он мне в ухо. — Не сдерживайся. Пусть весь замок слышит, как дочь мятежника кончает под сыном короля. Я же говорил, шлюшка, тебе будет очень хорошо.

Эти слова вошли в сознание раскалёнными иглами. Грубые. Унизительные. Но вместо отвращения они вызывали новую волну. Не страха. Чего-то более опасного и более честного.

Его дыхание смешивалось с моими стонами. Пот, слёзы, слюна, звуки — всё это становилось запахом и вкусом моего падения.

— Ты уже близко, — прошептал он. — Я чувствую. Ты сжимаешься вокруг меня. Твои бёдра дрожат. Твоя спина выгибается. Ты хочешь кончить, Сильвана. Скажи это.

Я мотала головой. Но тело говорило за меня. Бёдра двигались навстречу. Мышцы сжимались. Стоны становились громче и отчаяннее.

— Скажи, — повторил он.

Его большой палец лёг на клитор. Жёстко. Точно.

— Скажи: «Я хочу кончить».

— Нет… — всхлипнула я.

Но это не было отказом. Последняя судорога гордости.

— Скажи.

Его палец двигался быстро и беспощадно, в такт толчкам. Двойная атака. Изнутри и снаружи. Я больше не могла ни думать, ни дышать, ни сдерживаться.

— Я… Я хочу… — голос сорвался.

— Что? Громче.

— Я хочу кончить!

Крик. Громкий. Отчаянный. Бесстыдный.

Ещё несколько толчков. Яростных. Рваных. Его тело ударяло о моё с влажным, непристойным звуком. Каждый удар выбивал новый всплеск — острый, невыносимый, прекрасный.

— Кончай, — приказал он. — Кончай для меня.

Волна поднялась изнутри. Огромная. Неотвратимая. Перехватила дыхание. Залила глаза белым светом. Комната исчезла. Звуки утонули. Осталось только моё тело. Выгнутое. Горящее. Разорванное на части наслаждением, которое сильнее боли, сильнее страха, сильнее меня самой.

Оргазм обрушился. Первый в моей жизни. Как стена чёрной воды. Снося всё: стыд, сопротивление, границы, имя. Я кричала громко и отчаянно, не пряча ничего. Тело сжималось и разжималось. Мышцы пульсировали вокруг него, вытягивая из меня всё: все силы, все мысли, всю прежнюю жизнь.

Он продолжал двигаться сквозь мою судорогу и сжатия, продлевая агонию наслаждения, не давая мне упасть обратно в тело, в реальность, в стыд.

— Вот так, — выдыхал он. — Вот так.

Я почувствовала, как он кончает. Горячая пульсация внутри меня заполнила всё, что осталось пустым. Последний толчок — глубокий, до самого конца. Его стон — низкий, утробный, почти звериный — прозвучал где-то надо мной, как финальный аккорд.

Наступила тишина. Только наше дыхание. Скрип остывающей кровати. А на простынях, на коже, внутри меня смешивались пот, слёзы, сперма и кровь.

Я лежала раскинутая. Опустошённая. Разбитая на тысячу осколков. И впервые за всё время не хотела собираться обратно.

Диамант

1

Она дрожала подо мной. Мелко. Судорожно. Словно пламя свечи на сквозняке.

Каждая клетка её тела откликалась мне, пульсировала в такт моим движениям, отдавалась безумию без остатка. Её стоны ложились на тишину комнаты, как трещины на лёд.

Мне не хотелось останавливаться. Я хотел взять от неё больше. Ещё больше. До последней капли её души. До того края, за которым не останется ничего — ни воли, ни имени, ни памяти о том, кем она была до меня.

Я хотел её рот. Хотел чувствовать, как её губы сомкнутся вокруг меня. Как язык — неумелый, дрожащий — пройдётся по стволу. Как она захлебнётся, когда я войду глубже, до горла. Как слёзы потекут по щекам, смешиваясь со слюной. Как она посмотрит на меня снизу вверх — с ненавистью, с унижением, с тем тёмным, что уже прорастало в ней.

А потом — я хотел попробовать с ней другое. Не только тело. Не только боль. Что-то, что она не сможет забыть. Никогда. Что-то, что заставит её краснеть при одной мысли об этом. Даже через годы. Даже в могиле.

Мысль о верёвках. О том, чтобы подвесить её. Оставить висеть. Беспомощную. Полностью в моей власти. И брать её так, как я хочу. Медленно. Долго. Пока она не начнёт умолять. Или — о том, чтобы заставить её смотреть. В зеркало. Видеть себя. Своё лицо. Своё тело. То, как она отвечает мне. Как она течёт. Как она кончает. И — не может отвести взгляд.

Но я посмотрел в её лицо. Затуманенное. Расплывающееся.

И понял: она не выдержит.

Её кожа становилась слишком бледной, почти прозрачной, натянутой на скулах так, что под ней проступала сеть голубоватых вен. В дрожащем свете лампы она казалась призраком, сотканным из лунного света и предсмертного бреда.

Это вызывало во мне не жалость. Тревогу иного сорта. Холодную. Расчётливую. Что, если переступить черту — значит лишиться добычи? Что, если сломать — значит обесценить? Мёртвая игрушка не играет.

Её глаза были закрыты. Ресницы подрагивали мелко и беспомощно. Губы — покрасневшие, искусанные, припухшие — беззвучно шевелились. Это не мольба. Не имя. Что-то бессвязное. Младенческое. Как лепет ребёнка, потерявшегося в кошмаре и зовущего мать сквозь тьму, в которой матери никогда не было.

Она на грани. Где удовольствие становится болью, а боль оборачивается наслаждением. Где тело перестаёт принадлежать разуму, а воля растворяется в инстинкте, как соль в кипящей воде.

На этот раз хватит. Не из милосердия — потому что добыча ещё пригодится.

Я сделал ещё несколько толчков. Медленных. Тяжёлых. Вбивающих в неё каждый звук, каждое ощущение, каждый удар пульса. Это не ради удовольствия. Ради клейма. Чтобы она запомнила не разумом — кожей, мышцами, костями. Чтобы даже в тишине, в одиночестве, в самой глухой темноте чувствовала этот ритм. Мой ритм. Биение моего сердца внутри её грудной клетки.

Затем с низким, хриплым стоном, родившимся где-то в глубине живота, поднявшимся по горлу и вырвавшимся наружу, отрикошетив от каменных стен, я достиг пика. Тело содрогнулось. Мышцы окаменели. Жилы на шее вздулись тёмными шнурами.

Затем — расслабление. Такое полное и абсолютное, что лёгкие горели, отказываясь впускать воздух, ставший вдруг густым и тягучим, как нагретая смола. Пот на спине остыл и сделался липким. Капли скатывались вдоль позвоночника медленно и щекотно, оставляя на коже влажный след, похожий на след чужих слёз.

Но даже в этот миг я не терял контроля. Пальцы оставались сжатыми. Взгляд — острым. Воля — железной.

Скрип кровати замер. В комнату хлынула тишина. Густая. Плотная. Давящая на барабанные перепонки, как толща воды. Свет лампы подрагивал. Тени на стенах складывались в узоры, похожие на цепи, на прутья решётки, на письмена забытого проклятия. Запах пота, разгорячённой кожи и чего-то солоноватого, звериного смешивался с горьковатым ароматом догоревшего воска и привкусом металла на языке.

Я рухнул рядом с ней. Матрас просел. Тела остывали медленно и нехотя, как остывают камни после долгого пожара.

Её дыхание — рваное и судорожное. Она пыталась вдохнуть и не могла, будто воздух вокруг неё сгустился и стал слишком тяжёлым для её лёгких. Её пальцы сжимались и разжимались, ища невидимую, недостижимую, ускользающую опору. Как вода между ладонями.

По её щеке скатилась слеза. Она не замечала её. Не чувствовала.

Я ощущал, как моё сердце бьётся в унисон с её. Как наши тела всё ещё пульсируют отголосками пережитого — затухающей дрожью, фантомным теплом, эхом ритма, который уже закончился, но ещё звучал где-то в крови.

Она открыла глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Только пустота. Глубокая. Бездонная. Абсолютная. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла: два чёрных провала, в которых отражался дрожащий огонёк лампы, и больше ничего.

Я улыбнулся. В груди просыпалось что-то голодное, терпеливое, безымянное.

Игра только начиналась.

Я поднялся. Тело ещё гудело от разрядки. Мышцы наливались тяжёлой, сытой истомой. Но разум оставался холодным. Как лезвие, которое после удара вытирают о шёлк, не глядя на кровь.

Босые ступни коснулись холодного камня. Пол обжёг приятно и отрезвляюще.

Я не стал одеваться. И не отвёл взгляда от зеркала.

В отражении она лежала на смятых, влажных простынях. Раскинутая. Как сломанная кукла. Её бледная кожа в багровых пятнах там, где мои пальцы сжимали бёдра, плечи, горло. На запястьях всё ещё надеты наручники, но сейчас она их не замечала. На внутренней стороне бёдер — тёмные разводы. Из неё вытекало то, что я оставил внутри. Медленно. Вязко. Смешиваясь с кровью, с потом, с её соками.

Я смотрел и не чувствовал отвращения. Отвращение — для тех, кто брезгует собственной природой. Я видел результат. Аккуратный. Законченный. Подписанный.

Удовлетворение — глубокое и тягучее, как первый глоток абсента после долгой жажды. Но под ним — что-то ещё. От чего я поморщился, отвернувшись от зеркала.

Голод. Не утолённый. Напротив — разбуженный. Он ворочался под рёбрами, как зверь, который попробовал крови и теперь не уснёт, пока не получит больше.

Я подошёл к столику. Налил абсент — густой, зеленоватый, пахнущий полынью и анисом. Бокал в ладони холодный и тяжёлый. Сделал глоток. Второй. Огонь прокатился по горлу и осел в желудке тёплым ядром. Но не погасил того, что горело глубже.

За спиной она дышала всё так же рвано и судорожно, как выброшенная на берег рыба. Я не оборачивался. Смотрел в тёмное окно, где вместо ночи было только моё отражение — размытое, бледное, с бокалом в руке.

Я думал о том, что ещё не взял. Не всё.

Она кончила. Я чувствовал, как её мышцы сжимались вокруг меня, как тело ломалось под волной, которую она не могла ни остановить, ни принять. Это было хорошо. Это было начало.

Но её рот так и не произнёс моего имени. Её глаза даже в беспамятстве не искали меня. Её воля — та самая, что держала её на дыбе, — не сдалась. Прогнулась, но не сломалась.

А значит, игра не окончена.

Я поднёс бокал к губам. Ещё глоток. Абсент уже не горчил. Оседал на языке сладковатой плёнкой, как предвкушение.

Я хотел большего. Не только тела. Не только боли. Я хотел её волю. Её выбор. Её «да» — сказанное добровольно. Не под пыткой. Не под угрозой. А потому что она сама захочет. Потому что не сможет без меня.

Но — не сейчас. Сейчас — она на грани. Ещё шаг — и сломается. Окончательно. И тогда — всё. Конец. Мёртвая игрушка. Пепел.

Я не хотел этого. Я хотел её живой. Дышащей. Сопротивляющейся. Чтобы сломать потом.

— Интересно, что останется от тебя, когда я закончу, — произнёс я тихо, не оборачиваясь.

Тишина была мне ответом. И это молчание нравилось мне больше, чем любые слова.

Сильвана

1

Тишина в комнате стояла густая, как остывающая кровь. Единственное, что её нарушало, — дыхание: хриплое, рваное, будто из распоротой груди выходил последний воздух. Глубокие вдохи ломались о короткие судорожные выдохи, снова выравнивались — и снова ломались. К ним примешивался шорох влажных простыней и тонкое позвякивание металла.

Я лежала распластанная на постели, как жертва на алтаре после обряда. Глаза закрыты. На губах застыла улыбка — непристойная в своём блаженстве. Безумие это было или та правда, которую говорят только телом, я не знала.

На мгновение я вернулась в себя и увидела со стороны: раскинутую, мокрую, с его спермой внутри, с его слюной на губах, с его именем, застрявшим где-то в горле.

«Ты предала всех».

Мысль вошла ледяной иглой — и тут же растаяла. Тело всё ещё дрожало. Между ног было горячо и пусто. Я хотела, чтобы он вернулся. Чтобы снова наполнил меня. Чтобы смотрел так, как смотрел минуту назад, — как на вещь, которая ему нужна.

Я плакала не от стыда. От того, что стыда не было.

Обрывки мыслей кружили в голове, как мотыльки вокруг гаснущего пламени. Стоило потянуться к ним — и они истлевали, растворяясь в воздухе, тяжёлом от запаха пота, разгорячённой кожи и оплывшего воска.

Тело ныло. Каждая мышца помнила произошедшее: каждое движение, каждое вжатие в матрас, каждый удар его бёдер. Боль ещё пульсировала в запястьях, где металл впечатался в плоть, в спине вдоль позвоночника, в шее, хранившей жар его пальцев. Но она уже не имела надо мной власти. Она становилась чем-то другим.

Внутри разливалась странная, почти пугающая лёгкость. Так бывает, когда с плеч падает не ноша, а целая жизнь. Будто цепи, годами врезавшиеся в душу, наконец проржавели и рассыпались трухой.

Кожа горела везде, где касались его руки. Где давило его тело. По позвоночнику пробежала дрожь — тонкая, хрупкая — и принесла с собой озноб, похожий на первый глоток ледяной воды после лихорадки. Очищение. Будто кто-то омыл израненную душу талой водой.

Я чувствовала наручники. Холодный обхват на запястьях. Жёсткий. Непреклонный. Но странно: он больше не сковывал. Металл лежал на коже, как пустая оболочка. Как сброшенный хитин. То, что должно было держать, — отпустило.

Я больше не пленница. Ни железа. Ни страха. Ни его. Ни себя прежней.

Дыхание выравнивалось, становилось глубже и медленнее. В груди разливалось что-то незнакомое. Тёмное. Тёплое спокойствие. Глубокое, как илистое дно. Впервые в жизни я чувствовала себя живой. Не загнанной. Не стиснутой стенами собственного ужаса. Свободной — в самом парадоксальном, извращённом смысле этого слова. Свободной через боль. Через подчинение. Через то, что должно было растоптать, но вместо этого переплавило, как огонь переплавляет руду: выжгло шлак и обнажило сердцевину.

Мысли путались и кружились, как осенние листья в воронке ветра. Я тянулась к ним и не могла ухватить. Они просыпались сквозь пальцы, оставляя только ощущения: влажная простыня под лопатками, горький запах воска, далёкий скрип половиц за стеной.

Я открыла глаза. На потолке подрагивала тень. Огромная. Чёрная. Похожая на раскинутые крылья. Ангела или демона — неважно. Я смотрела на неё, и понимание приходило не мыслью, а ощущением: всё изменилось. Не здесь. Не в этой комнате, провонявшей сексом и расплавленным воском. Внутри меня. Что-то сломалось и собралось заново. Иначе. Как кость, сросшаяся после перелома, — крепче, чем была.

«Что дальше? Как жить с этим?» Вопросы висели где-то на самом краю сознания. Бледные. Далёкие. Ненастоящие. Сейчас имело значение только одно: я дышу. Глубоко. Свободно. Воздух входил в лёгкие и нёс с собой вкус — горький, тёплый, живой. Я чувствовала его в каждой вене, в каждой клетке, в каждой ссадине на коже.

Я здесь. Я жива. И этот миг — весь, целиком, с его болью, потом, привкусом крови на губах и металлом на запястьях — принадлежал мне.

Глава 4

Глава 4

Перед Рассветом

«Это не было концом. Это было началом. Только никто из них ещё не знал — чего именно».

Сильвана

1

Я медленно приходила в себя. Будто выплывала из глубин чёрного, неподвижного моря, где нет ни дна, ни поверхности — только тени, хватающие за щиколотки, и голоса, вплетающие проклятия прямо в кровоток.

Сознание возвращалось рывками: то швыряло обратно в вязкое забытьё, то выталкивало на поверхность — и тогда я ловила обрывки реальности. Скрип половиц, похожий на стон. Мерное тиканье часов. Мир за стенами спальни существовал отдельно. И давно от меня отказался.

Каждый вдох давался как последний. Воздух густой, тёплый, пропитанный всем, что случилось. Терпкий абсент, вросший в горьковатую дымку сигарет. Этот запах уже не принадлежал комнате. Он принадлежал мне. Оседал на языке, в лёгких, в памяти.

Я приоткрыла глаза. Полумрак. Очертания предметов текли, как акварель по мокрой бумаге. Дрожали. Расплывались. Отказывались быть реальными.

Я не знала, сколько пролежала вот так. Может, несколько часов. Может, пару минут. Знала только, что за окнами по-прежнему ночь. Всё остальное расплывалось.

Услышав щелчок зажигалки, я перевернула голову к окну. Лунный свет ложился на него, как руки любовницы. Обводил каждую линию, каждую впадину, каждый выступ с такой точностью, будто он не человек, а нечто, что луна создала специально для себя.

Где-то за стеной раздавались размеренные шаги. Кто-то ходил и ходил, не останавливаясь, будто считал минуты до чего-то неизбежного. За окном ветер скрёб ветвями по стеклу. Жадно. Настойчиво. Как пальцы, просящие впустить.

Диамант не потрудился одеться. Его обнажённое тело, залитое бледным серебром, было одновременно оружием и храмом. Статуя бога войны, отлитая не из бронзы, а из лунного света и тени.

Я задержала взгляд на его спине. И не могла не задержать. Мышцы перекатывались под кожей при каждом едва заметном движении. Медленно. Тяжело. Как волны прибоя. В этом было что-то первобытное, от чего перехватывало горло.

На правом плече — татуировка. Змея, кусающая свой хвост. В лунном свете чешуйки мерцали, как живые. Я видела её. Когда он был сверху. Когда входил в меня. Когда я смотрела на его плечо, чтобы не смотреть в глаза. Тогда я подумала: цикл. Боль — наслаждение — боль. Я уже в нём. Я не выйду.

Теперь я смотрела на неё снова. И думала то же самое. Только теперь — с ужасом.

В его пальцах — сигарета. Небрежно, как перо. Дым тянулся вверх тонкими нитями, извивался в лунном свете, полз ко мне. Я почти слышала, как он шепчет на языке, которого не знаю, но понимаю кожей.

Под лопатками — холод простыни и липкость не успевшего высохнуть пота. Под кожей всё ещё жил жар. Всё ещё тлел внизу живота. Пульсация в висках затихала, но не уходила. Глухое эхо бури, гуляющее по телу.

Мышцы отказывались двигаться. Окаменевшие. Помнящие каждый его рывок, каждое мгновение его веса на мне, его хватки. Во рту — сухость и металл. Привкус слёз. Привкус крови от его укуса на плече.

Это не сон. И не кошмар. Хуже. Реальность, от которой нельзя проснуться.

Пальцы дрожали. Я сжимала и разжимала кулаки. Бесполезно. Тело жило отдельно. Тело его помнило.