Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Я легла. Натянула одеяло до подбородка, сжимая под подушкой кинжал. Последнее оружие. Последнее обещание себе.

Глаза закрылись, но сон не шёл. Мысли кружились. Злые. Горькие. Полные боли и стыда. Сплетаясь в безумный хоровод.

Постепенно дыхание выровнялось. Тело поддалось усталости. Но сознание оставалось настороже.

И, продолжая проклинать его последними словами, я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон. Сон, в котором он снова был рядом. Его руки скользили по моей коже. А голос шептал что-то неразборчивое. Но от этого лишь более мучительное.

Диамант

1

Воздух в пыточной всегда был плотным. Как вязкая смола, заливающая лёгкие с каждым вдохом. В нём сплетались запахи железа и пота, а также приторная, дурманящая сладость благовоний. Эти запахи не смешивались — сплетались, как тела любовников. Проникали в сознание, размягчали его, делали податливым, как воск.

Здесь невозможно было думать ясно.

Да это и не требовалось. По крайней мере сейчас.

В центре пыточной, в колеблющемся пламени факелов, звучала тягучая, мрачно-чувственная мелодия. Каждый аккорд отзывался в теле то нежным касанием шёлковой нити вдоль позвоночника, то обжигающим поцелуем плети.

Где-то в дальнем углу монотонно капала вода. Мерный отсчёт, отмеряющий мгновения литургии.

Я стоял перед девушкой, которая висела в цепях, раскинув руки и запрокинув голову, как распятая святая на алтаре наслаждения.

Пламя бросало дрожащие блики на её кожу, высвечивало багровые полосы — следы моих ласк.

Мои пальцы скользили от ключиц к талии, задерживаясь там, где кожа ещё пульсировала от ударов.

Я чувствовал этот жар. Набухший. Болезненно-сладкий. Живой.

Следы были идеальны: не настолько глубоки, чтобы испортить холст, но достаточно выразительны, чтобы напоминать, кто здесь художник.

Девушка, чьё имя я так и не запомнил, запрокинула голову и подставила шею.

Цепи звенели тихо и мерно, в такт нашим движениям. Это был не звук плена. Звук ритуала.

Металл вторил биению сердец, вплетался в мелодию, и всё вокруг — камень стен, дрожащий свет, её дыхание — становилось храмом. Древним. Языческим. Залитым кровью и мёдом.

Я наклонился и поймал её губы.

Жадно. Требовательно. Без единой капли нежности.

Но в этой жёсткости была своя правда. Страсть без прикрас. Чистая и беспощадная, как клинок.

Она отвечала с той же силой: прикусила мне губу до крови и рассмеялась сквозь поцелуй.

В этом смехе не было ни боли, ни страха. Только упоение и восторг от того, что мы знали правила этой игры лучше, чем собственные имена.

Моя ладонь скользнула по её животу вниз, к бёдрам. Пальцы сжали нежную плоть и раздвинули.

Она всхлипнула. Выгнулась в цепях.

Я чувствовал, какая она горячая, влажная, готовая.

Её тело отвечало мне сразу. Жадно. Без остатка.

— Какая отзывчивая, — прошептал я ей в шею. — Такая послушная. Такая… скучная.

Она не слышала последнего слова. Или слышала, но не поняла.

В этот момент дверь скрипнула. Протяжно и жалобно, будто застонала под тяжестью чужих тайн.

Я оторвался от девушки. Откинул влажные волосы со лба. Облизал кровь с губы, чувствуя её медный и тёплый привкус на языке, как причастие.

И посмотрел на вошедшего.

Роланд замер на пороге. Его силуэт чернел в дверном проёме, как тень, не решающаяся войти в храм.

Но он шагнул.

Он был единственным, кто мог не бояться моего гнева. И единственным, кто понимал, какой чести это стоило.

— А, Роланд, — протянул я, прижимая девушку к себе теснее. — Хочешь присоединиться?

Моя ладонь лежала на её бедре. Собственнически. Тяжело.

Пальцы сжимали кожу, оставляя белые следы, медленно наливающиеся розовым.

Девушка повернула голову. В её тёмных, влажных глазах с расширенными зрачками не было испуга. Только любопытство и вызов.

— Могу поделиться, — добавил я. — Давай втроём. Ты же знаешь, я не жадный. Особенно когда добыча такая… податливая.

Роланд окинул девушку взглядом.

— На ней живого места нет, — произнёс он ровно. — А я не любитель игр с плётками. Мне нравится, когда женщина стонет, а не воет.

Я рассмеялся.

— Ну и зря. Ты не знаешь, от чего отказываешься.

— Знаю. Поэтому и отказываюсь.

Он прошёл глубже в комнату. Остановился у столика. Налил себе вина из графина — неспешно, по-хозяйски.

— Валентайн, ты всегда был извращенцем, — добавил он, не оборачиваясь. — Но эта… она же уже никакая. Посмотри на неё. Она даже не понимает, где находится.

— В этом и суть, — усмехнулся я.

Моя ладонь скользнула по спине девушки. Медленно, от лопаток к пояснице, по каждому позвонку, как по чёткам.

Она вздрогнула. Не от боли. От предвкушения.

Кожа покрылась мурашками. Дыхание сбилось.

— Это чистый кайф, — прошептал я ей в шею.

И почувствовал, как она дрожит.

Я снова повернулся к девушке.

Наши губы соприкоснулись. Медленно. Мучительно медленно. Глубже, будто мы делились не воздухом, а самой сутью существования.

Причастие тайного культа.

Я — жрец. Она — жертва, добровольно ложащаяся на алтарь.

Роланд стоял, молчал, смотрел.

А мне вдруг расхотелось. Резко, как будто оборвалась струна.

Я уже дважды брал её разными способами. А боль — нет, слишком низкий порог: она ломалась, не успев согнуться.

Скучно.

Я хотел большего. Чтобы она кричала по-настоящему. Чтобы сопротивление было отчаянным и яростным. Чтобы каждый её вздох был пропитан смесью наслаждения и агонии. Чтобы она боролась, рвалась из цепей, заставляла меня завоёвывать её снова.

Но она была уже податлива. Глина, принявшая форму. Остывшая. Бесформенная.

Бесполезно.

Она не выдержала бы настоящего испытания.

Я медленно отстранился. Тени от факела плясали по моему лицу, заостряя черты до звериного оскала.

Разочарование обнажало то, что я обычно прятал под маской лени и порока. Голод, который эта девушка не сумела утолить.

— Как скажешь, — произнёс я.

Дёрнул цепь. Наручники разомкнулись с коротким лязгом.

— Свободна.

Девушка вздрогнула так, будто её ударили.

В глазах на миг вспыхнула мольба. Немая. Жалкая. Просьба остаться, продлить, удержать.

Но я уже отвернулся.

Она перестала существовать раньше, чем цепи коснулись пола.

Она одевалась быстро. Судорожно. Путаясь в шнуровке, не поднимая глаз.

Ткань легла на плечи, и всё, что было между нами, оказалось погребено под слоями шёлка.

Она почти выбежала, задев плечом дверной косяк.

После неё остался только запах. Сладкий. Тяжёлый, как перезрелый инжир.

И горькое послевкусие недосказанности, повисшее в воздухе вместе с дымом факелов.

Я проводил её взглядом.

Внутри разгоралось холодное, ровное пламя: слишком быстро сдалась, слишком послушна.

— Скучная пизда, — бросил я Роланду, вытирая уголок губ тыльной стороной ладони. Стирая не поцелуй, а досадное пятно. — Надо было найти что-нибудь поострее. Чтобы кричала. Чтобы умоляла. Чтобы…

Я не договорил.

Слова «Чтобы было как с этой мелкой сучкой Сильваной» застряли в горле.

Я рухнул в бархатное кресло у стены.

Оно скрипнуло протяжно и жалобно. Бархат под ладонями был тёплый, истёртый до лысин на подлокотниках. Пахло старой пылью и чужими грехами.

Бутылка абсента стояла на низком столике. Зелёная, как глаз ведьмы.

Я наполнил бокал до краёв. Щедро. Размашисто. Как человек, давно переставший считать и капли, и последствия.

Хрусталь звякнул. Рука дрожала. Несколько капель упали на полированное дерево и растеклись тёмными кляксами.

Роланд наблюдал молча. Скрестив руки на груди и опустив подбородок. Как человек, который ждал, когда зверь в клетке перестанет метаться.

— Ты пьян, — произнёс Роланд ровно, без осуждения, но с осторожностью, с какой подходили к краю обрыва.

— Пьян? — я рассмеялся. Поднял бокал на уровень глаз, уставился в зеленоватую муть. — Возможно. Но это не мешает мне ясно мыслить. Или тебе кажется иначе?

— Что случилось? — спросил он, подавшись вперёд. Взгляд стал острым, как хирургический нож.

— Ничего, — ответил я, откидываясь на спинку кресла.

Веки опустились. Голос стал тише. Почти шёпотом. Почти признанием:

— Просто вечер выдался… утомительным.

— Это из-за неё? — спросил Роланд прямо.

Я не ответил.

— Из-за девчонки из подземелья? — продолжил он. — Из-за той, что кричала на дыбе?

— Замолчи.

— Нет, — он не отступил. — Рассказывай. Что она тебе сделала? Ты её трахнул?

Я закинул ногу на ногу с тяжёлым вздохом. Тени на стенах качнулись.

Пальцы барабанили по подлокотнику рваным, нервным ритмом. Взгляд метался по комнате, куда угодно, только не в глаза Роланду.

— Трахнул. Так что она кричала от удовольствия. И при этом назвала меня самовлюблённым смазливым мальчишкой, — произнёс я, закуривая.

Плечи дёрнулись в жесте оскорблённого достоинства. Тщательно отрепетированном. Абсолютно неубедительном.

— И едва не разбила вазу о мою голову. Хорошая ваза была, между прочим. Реально жалко. Фарфор из Эйренхолла, ручная роспись. Я её год выслеживал на аукционах.

— И что? — Роланд приподнял бровь. — Ты из-за вазы так пьешь?

— А потом она обвинила меня в изнасиловании, — выпалил я. — В изнасиловании, Роланд.

Я резко выпрямился. Позвонки хрустнули в тишине.

— Я никогда не трогал женщин, которые меня не хотели. Никогда.

— А она хотела? — спросил Роланд ровно.

Я замер.

— Она кончила, — произнёс я после паузы. — Кончила так, что кричала на весь замок. И после этого она смеет говорить, что я её изнасиловал?

Роланд молчал.

— Я никогда не брал женщин, которые меня не хотели, — повторил я откидываясь в кресле, — хотя, тех, кто меня не хотел, по правде говоря, и не существовало.

Собственный смех показался мне привкусом полыни на языке.

— Но она… она другая. Как заноза, вошедшая под ноготь. Как осколок стекла в подошве — каждый шаг напоминает, что он там, внутри, и вытащить нельзя не разорвав плоть. Сильвана. Чёртова сука.

Имя упало в воздух. Тяжёлое. Горячее. Как капля расплавленного воска на обнажённую кожу.

В нём звучала не просто злость. Смесь раздражения, голодного восхищения и тупой, ноющей досады. Словно она — шифр, который я не мог разгадать.

— Эта гордячка… Эта сука, которая вообразила, будто способна мне противостоять.

Роланд кивнул медленно и обдуманно, как кивалют шахматисты, оценив чужой гамбит.

— Она тебя зацепила, — сказал он и это был не вопрос. Утверждение.

— Она меня раздражает.

— Нет. — Роланд покачал головой. — Ты бесишься, потому что она не сломалась. Ты привык, что женщины падают к твоим ногам, а эта — плюнула тебе в лицо. И тебя это возбудило.

Я медленно повернул голову.

— Не говори ерунды.

— Это не ерунда. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Ты пришёл сюда, чтобы трахнуть эту безымянную девку, а думал о Сильване. Ты сидишь, пьешь, куришь одну за другой. И всё из-за неё. Из-за девчонки, которая отказалась ползать перед тобой на коленях.

Он сделал паузу.

— И это, друг мой, называется одержимостью.

— Не неси бред, — я передёрнул плечами, — а то складывается впечатление, что пьян ты, а не я.

Я затянулся. Медленно. Выдохнул дым.

И — не выдержал.

Слова пошли сами. Как будто я держал их слишком долго. И они рвались наружу.

— Хочешь знать, что было? — спросил я тихо. Глядя не на Роланда. В стену. — Я тебе расскажу.

Роланд не перебивал.

— Я дал ей пощёчину. Не сильно. Так, чтобы щека загорелась. И — она возбудилась. Понимаешь? От удара. Я ещё ничего не сделал. Только ударил. А она — уже была мокрая. Уже готовая. Уже моя.

Роланд усмехнулся.

— Потом — вторая. По другой щеке. И она снова отозвалась. Телом. Не словами. Слова у неё были «ненавижу». А тело — «ещё».

Роланд поставил бокал.

— Я трахал её пальцами. Двумя. Сначала одним. Потом — вторым. Она была узкая. Тесная. Целка на месте. Но мокрая. Такая мокрая, что пальцы скользили. Я чувствовал, как она сжималась. Как тело просило ещё. А рот — кричал «нет». Знаешь, что это за звук? Когда тело хочет, а рот врëт? Это самый сладкий звук в мире.

Я затянулся снова.

— Она едва не кончила мне на пальцы. От боли. От унижения. А потом — я вошёл. В неё. Девственную. Рвал целку членом. Медленно. Чувствуя, как она рвалась. Как кровь шла. Как она кричала. Не от боли. От того, что наконец-то получила то, чего хотела. Всю жизнь. Сама не зная.

Я поставил бокал на столик. Резко.

— И она кончила. От члена. От боли. От того, что я её трахал. Как суку. Как последнюю шлюху. А она — стонала. Так, что у меня едва не заложило уши.

Я посмотрел на Роланда.

— А теперь она говорит, что я её изнасиловал. После всего этого. После того, как она текла мне на руки. После того, как кончила. Это — не изнасилование. Это — пробуждение. Я разбудил её. И она это знает. Просто не хочет признать.

Роланд отставил бокал. Медленно.

Потом — покачал головой.

— Слушай, Валентайн. Я тебе как друг скажу. Ты забываешь одну вещь. Она — из Колтрейна. Не из Леброна. У них здесь другие правила. Скованные. Целомудренные. До свадьбы — ни-ни. Может, для неё то, что ты сделал, — это реально изнасилование. По их меркам. Ты бы мягче. Сначала. Потом — жёстче. Она бы сама приползла.

Я посмотрел на него.

Долго.

Потом — рассмеялся.

— Мягче? — переспросил я, растягивая слово. — Ты серьёзно? Мягче с дочкой мятежника, которая кидается с ножами и плюет в лицо? Может, мне ещё цветы ей подарить? Стихи почитать? На колено встать?

Я хмыкнул. Отпил абсента. Ощутил, как он обжигает горло.

— Я тебе вот что скажу, Роланд. Баба — как лошадь. Чувствовует, кто в седле. Если ты ей позволишь решать, она сядет тебе на шею. И поедет. А если ты её объездил — она будет твоей. До конца. Что до псевдо-морали Колтрейна — плевать. Тело не врëт. Тело всегда хочет того, кто сильнее. Она кончила. Значит, хотела. А если её рот кричал «нет», а пизда текла — это не изнасилование. Это игра. И она в ней уже по уши.

Роланд поморщился.

— Красиво говоришь. Только сам себе врëшь. Она не «баба». Она — человек. С волей. С гордостью. С болью. И ты её сломал. Не объездил. Сломал. Разница есть.

— Разницы нет, — отрезал я. — Сломанная или объезженная — в стойле стоит одинаково. А вот результат — разный. Сломанную — выбросить. Объезженную — оставить. Я её не сломал. Я её разбудил. Она сама ещё не знает, что проснулась. Но узнает.

Я потянулся к бутылке. Налил ещё.

— И кстати. Насчёт «мягче». Знаешь, что было бы, если бы я действовал мягче? Она бы решила, что я слабак. Что меня можно прогнуть. Что я поддавался. А я не поддаюсь. Никому. Никогда. Особенно — бабам.

Я затянулся. Выдохнул дым в потолок.

— А то, что она называет это изнасилованием — это её проблема. Не моя. Пусть поплачет в подушку. Глядишь, полегчает. Или — приползёт. Просить ещё.

Роланд покачал головой.

— Ты сам себязагоняешь, — сказал он тихо. — Она не обычная шлюха. Она дочь мятежника. У неё есть воля. И она тебя ненавидит. По-настоящему.

— Именно поэтому она мне и нужна, — ответил я. — Именно поэтому. Это будет эксперимент. Тело уже ответило мне. Остался разум, или что у неё там вместо него.

В пыточной повисла тишина.

Густая. Плотная. Как дым ладана на похоронах.

Абсент в бокале подрагивал от неуловимого сквозняка. Пламя факелов колебалось, и тени на стенах корчились, извивались, будто души, запертые в камне.

Я смотрел на зелёную маслянистую гладь.

И думал о том, что Сильвана даже не представляла, насколько глубоко увязла.

Её сопротивление — мотылёк, летящий к огню. Бьёт крыльями, думает, что свободен.

А на деле лишь ускоряет неизбежное.

2

Рассвет едва тронул небо бледной лазурью, когда я переступил порог спальни. Воздух, пропитанный ночной прохладой, нёс едва уловимый запах дыма и абсента — немой свидетель моих ночных похождений.

Я замер, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем старинных часов в углу. Каждый удар отдавался в висках, словно отсчитывал мгновения между прошлым и будущим.

Взгляд скользнул к постели.

Она спала, свернувшись калачиком, укрытая лишь краем шёлкового покрывала, готового вот-вот соскользнуть. Одна рука сжата в кулак — будто она держала невидимое оружие, готовая в любой момент дать отпор. Прядь волос упала на лоб, но она не поправила её. Только нахмурилась во сне, слегка вздрогнула, словно от кошмара. На мгновение задержала дыхание, прежде чем оно снова стало ровным, но всё ещё прерывистым. Даже во сне на её лице читалась напряжённая складка. Она продолжала бороться с чем-то невидимым. Или с кем-то.

Я медленно приблизился. Остановился у изножья кровати.

В сознании вспыхнула мысль: лучше бы я продолжил развлекаться с ней.

Эта мысль пронзила сознание острым лезвием желания. Секс с безымянной девицей в пыточной оставил лишь раздражение. Механическое, пустое удовольствие, не утолившее ни тела, ни духа. Я не запомнил ни её лица, ни имени, ни запаха. Как уже много лет не запоминал никого из своих женщин. Все они были одинаковыми и пресными.

А вот Сильвана будила во мне иное. Не просто желание. Азарт. Тягу к игре, к покорению неприступного. Её непокорность. Ярость. Готовность сражаться до последнего вздоха. Они разжигали огонь, давно тлевший под пеплом пресыщенности. Она — редкий экземпляр в коллекции. Тот самый, что не даётся в руки. Пока не даётся.

Я опустился в кресло напротив постели. Устало потёр виски.

Если продолжить сразу, не дав ей времени прийти в себя, — я просто сломаю.

Эта мысль отрезвила, как ледяной душ. Я не боялся сломать. Но сломанная игрушка теряла ценность. Мне нужны были её борьба. Её сопротивление. Её ярость. Именно это делало охоту увлекательной. Я хотел видеть, как она колеблется между ненавистью и влечением. Как разум борется с телом. Как гордость сталкивается с желанием. Это куда интереснее, чем просто взять то, что и так принадлежит мне по праву силы.

Взгляд упал на столик у кровати. Пуст. Кинжала, оставленного там накануне, нет.

Я замер. Мгновенно напрягся. А затем медленно, почти лениво улыбнулся.

Взяла.

Я представил, как она, дрожа от ярости и страха, сжимала холодное лезвие, вынашивая план мести. Неужели она думала, что я не замечу? Какая наивность. Я почти растроган. В этом была своя прелесть. Наивная, почти детская попытка противостоять мне. Она с первого раза ничему не научилась. Но в этом и заключалось её очарование. В упрямой вере, что она способна изменить ход игры.

Я знал с холодной уверенностью человека, привыкшего к опасности, умеющего читать движения, предугадывать удары и чувствовать угрозу за милю: у неё не хватит навыков. И даже если она попытается — не причинит вреда. Но в том-то и ирония: её беспомощность делала игру ещё увлекательнее. Пусть держит кинжал. Пусть верит, что у неё есть шанс. Это лишь добавит остроты. Мышь, получившая игрушечный меч и решившая сразиться с кошкой. Забавно. Трогательно. И очень возбуждающе.

Я поднялся. Бесшумно подошёл к постели. Опустился на край, едва касаясь покрывала.

Она не шевелилась. Но дыхание чуть сбилось. И она что-то прошептала неразборчиво, почти неслышно. Словно ощущала моё присутствие даже сквозь сон.

Наверное, проклинает меня.

Эта мысль вызвала улыбку. Не насмешливую. Почти тёплую.

«Да, проклинай. Ненавидь. Только не переставай бороться. Потому что именно тогда ты станешь по-настоящему моей».

В голове роились планы. Один изощрённее другого. Завтра я заставлю её играть по моим правилам. Заставлю умолять. Заставлю ненавидеть меня ещё сильнее — и одновременно жаждать моих прикосновений.

Я знал все слабые места человеческой души. Все потайные тропы к покорности. Умел разгадывать людей, как загадки. Находить болевые точки. Играть на страхах и желаниях.

Сильвана не исключение.

Её гордость — всего лишь иллюзия. А сопротивление — тонкая паутина, которая кажется прочной, пока не коснёшься. Она думает, что может сопротивляться. Думает, что её воля — это сталь. Думает, что ненависть — это щит.

Глупая. Ненависть — это не щит. Это топливо. Чем сильнее она ненавидит, тем сильнее будет контраст. Тем слаще будет момент, когда она сдастся. А она сдастся. Не потому, что слаба. Потому что тело сильнее. Тело уже выбрало. Тело уже знает.

Я видел это. Когда она кончила. Когда кричала. Когда сжималась вокруг меня. Когда смотрела на меня после — пустыми глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты и шока. Она ещё не знает, что это было. Но узнает. Я покажу ей. Я покажу ей, что такое — быть сабмиссивом. Не по книжкам. Не по слухам. А на практике. И она поймёт. И примет.

Я сбросил одежду. Лёг, откинувшись на спину, раскинув руки. Уставился в потолок. Сон не шёл. Вместо него в голове крутились образы, слова, сценарии.

Завтра всё изменится. Она поймёт, что бежать бесполезно.

Первые лучи солнца проникали сквозь занавески.

Я закрыл глаза. И улыбнулся.

Сегодня начнётся новая глава нашей игры. И я уже знал, что она станет увлекательной. Потому что на этот раз я не просто возьму то, что хочу. Я заставлю её саму отдать мне это по доброй воле. И тогда её поражение будет абсолютным.

Глава 5

Глава 5.

Сделка

«Он дал ей выбор. Выбора не было».

Сильвана

1

Косой солнечный луч прорезал комнату, заставив меня открыть глаза.

В висках стучало. В груди ещё трепетал отголосок сна — того самого, где я бежала без конца, задыхаясь от страха, а преследователь всякий раз оказывался моей собственной тенью. Искажённой. Пугающей. Но всё же моей.

Единственный враг, от которого не скрыться, жил внутри.

Я медленно повернула голову.

Реальность обрушилась с холодной беспощадностью: мой настоящий кошмар лежал рядом и безмятежно спал на расстоянии вытянутой руки.

Диамант.

В утреннем свете его лицо казалось почти беззащитным. Расслабленные черты. Чуть приоткрытые губы. Тёмные ресницы, отбрасывающие бархатные тени на высокие скулы. Он дышал ровно и размеренно. Спал сном праведника. Сном человека, не знающего мук совести, не помнящего вчерашних деяний, не чувствующего тяжести моих слёз.

Воспоминания ударили в голову, заставив меня содрогнуться. Его руки — сильные, безжалостные. Его голос — низкий, вкрадчивый, пропитанный насмешкой. Он взял меня, не спрашивая и не считаясь с моим «нет». Я кричала, а он лишь усмехался с ленивым, почти философским удовлетворением, словно демонстрировал непреложный закон мироздания: он решает, я подчиняюсь.

Затем пришло другое воспоминание. От которого кровь бросилась в лицо.

Его губы на моей шее. Его пальцы внутри меня. Его голос, приказывающий кончить. И моё тело, отозвавшееся на этот приказ вопреки разуму, вопреки ненависти, вопреки всему.

Как я могла кончить под ним, когда он насиловал меня?

Ожесточение вспыхнуло с новой силой. Жгучее. Всепоглощающее. Оно заполняло каждую клетку, превращая мир в чёрно-белую палитру, где Диамант — абсолютное зло, а я — последняя надежда на справедливость.

Воздух дышал утренней свежестью. Но сквозь неё пробивался запах пота и металла. Запах кинжала, спрятанного под подушкой. И ещё его запах: вишнёвый табак, гвоздика, корица. Он пропитал подушку, простыни, мою кожу. Даже сейчас, ненавидя его каждой клеткой, я дышала им.

Мысль о ноже пронзила внезапно. Рука сама скользнула под подушку. Рукоятка легла в ладонь. Холодная. Твёрдая. Настоящая. Тот самый кинжал, что я вчера взяла дрожащими пальцами с единственной мыслью: «Если он снова подойдёт — я ударю».

Я медленно, почти бесшумно приподнялась. Пальцы сомкнулись крепче. Металл приятно оттягивал ладонь, отдавая холодом стали. Странное ощущение силы. Возможности остановить его, положить конец безумию. На мгновение я почувствовала себя богиней возмездия.

Я занесла нож. Медленно. Осторожно. Замерла в верхней точке. Лезвие блеснуло в утреннем свете, поймав луч солнца.

И тут я снова поймала себя на предательском, постыдном ощущении: несмотря на ярость, боль и унижение, я не могла не отметить его красоту. Потрясающую. Почти нечеловеческую.

Чёрные как смоль волосы разметались по подушке хаотичным, но завораживающим узором. Линия подбородка резкая, аристократическая, словно высеченная из мрамора. Изгиб губ чувственный и одновременно властный, обещающий и наслаждение, и боль. Тень от ресниц на бледной коже тонкая и изящная, так жестоко контрастирующая с его тёмной сущностью.