Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Сама природа издевалась надо мной, заключив в одном человеке чудовище и произведение искусства.

Я ненавидела его. За поступки. И за то, что он так прекрасен в своей порочности. За то, что даже сейчас, когда я держала нож у его горла, он оставался воплощением эстетического совершенства.

Я замерла, заворожённая этим противоречием.

Нож дрожал. Пальцы тряслись. Я чувствовала, как затекает рука, как пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле. Стиснула зубы. Попыталась унять дрожь. Не получилось. Дыхание стало прерывистым.

На мгновение мне почудилось, что я вижу не Диаманта, а себя в отражении лезвия: разъярённую, отчаявшуюся, стоящую на самом краю.

«Убей его. Сейчас. Пока спит. Пока не знает. Избавь себя, Колтрейн и весь мир от этого чудовища».

Но что-то удерживало. Это не страх — через него я давно перешагнула. Не жалость — во мне не осталось ни капли милосердия к этому человеку. Что-то другое. Чему я не могла дать имени.

Может, любопытство — желание узнать, как далеко он готов зайти. Может, тайное восхищение его непоколебимой уверенностью. Или — что страшнее всего — проблеск того самого чувства, которое я ненавидела в себе больше всего. Влечения.

Перед глазами снова вспыхнуло: его руки на моих бёдрах. Его член внутри меня. Его голос, низкий и властный: «Кончай для меня». И моё тело, содрогнувшееся в оргазме. Первом в моей жизни. Вырванном силой, но оттого не менее настоящем.

Я ненавидела его. Ненавидела себя за то, что не могла перестать помнить.

Я глубоко вздохнула.

Рука дрогнула. Ещё раз. И ещё. Лезвие качнулось. Ближе к его шее. К коже. К тому месту, где под тонкой мраморной оболочкой билась жилка. Я видела её. Пульс. Ровный. Спокойный. Он спал. Он не знал. Он был в моей власти.

И — я не могла.

Рука опустилась. Сама. Мышцы разжались.

Я смотрела на него. Долго. Он спал. Не знал. Не видел. А я — знала. И — видела.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Взгляд задержался на его лице. Спокойном. Безмятежном. Почти невинном во сне.

Внутри боролись два начала. Жажда мести. И неясное, пугающее притяжение. И — что-то третье. То, что я не хотела признавать. То, что я уже знала.

Я не могу его убить. Не потому, что боюсь. Не потому, что жалею. А потому, что хочу его. Потому что тело помнит. Потому что тело хочет. Потому что — вопреки всему, вопреки разуму, вопреки ненависти — я уже не могу без него.

Я снова занесла нож. «Это единственная возможность. Давай».

Но рука дрожала. Нож так и остался занесённым. И я не могла заставить себя опустить его.

2

В этот момент Диамант открыл глаза.

Наши взгляды столкнулись. Его взгляд был сонный, подёрнутый дымкой, но уже в следующее мгновение стал острым, как хирургический скальпель. Он смотрел так, словно вскрывал меня слой за слоем, мысль за мыслью, раскладывая внутренности моей души на холодном прозекторском столе. Мой взгляд был полон ненависти, растерянности и чего-то третьего, чему я не знала имени. Оно ворочалось в глубине, тёмное, тёплое, живое, как змея, разбуженная чужим теплом.

Диамант не шевелился. Не отпрянул. Лишь скользил взглядом по ножу в моей руке, по побелевшим костяшкам, по дрожащим губам. В его глазах не было страха. Ни тени. Только холодное, почти лабораторное любопытство.

— Любоваться на того, кого собираешься убить, — верх глупости, — произнёс он.

Голос разрезал тишину негромко, но точно, как лезвие, рассекающее шёлк. Ярко-голубые глаза вспыхнули в полумраке, как два осколка арктического льда, в которых не отражалось ничего человеческого.

— Ну прямо-таки верх глупости, — протянул он лениво, почти игриво, приподнимаясь на локтях. Мышцы на его руках перекатывались под кожей. И я ненавидела себя за то, что заметила это.

— Знаешь, что бывает с охотником, который посмотрит волку в глаза перед выстрелом?

По моему позвоночнику прошёл ледяной озноб. Осязаемый, как чужие пальцы.

Он сам ответил:

— Он замешкается. Опустит ружьё. А волк… прыгнет. И разорвёт на части.

Он медленно сел. Каждое движение выверенное, перетекающее, хищное. Он поднялся плавно и бесшумно, как тень, отделившаяся от стены. Воздух между нами сгустился, стал тяжёлым и вязким, пропитанным чем-то звериным. Я чувствовала его приближение всем телом: кожей, волосками на руках, каждым нервом.

Сократив дистанцию до длины вдоха, он сказал:

— Так что, когда решаешь убить — убивай. Не медли. Не смотри. Не дыши.

Пауза. Его губы дрогнули в подобии улыбки.

— А если не можешь… не пытайся. Себе дороже.

Я сглотнула. Горло стянуло, будто невидимая рука сжимала его изнутри. Больше всего пугали не его голос, не угроза, не физическое превосходство. Безмятежность. Ледяное, нечеловеческое спокойствие. Он говорил со мной так, словно я не убийца с ножом, а ребёнок, потянувшийся к огню.

— Ты не посмеешь… — прошептала я чужим, тонким голосом.

Диамант усмехнулся. И эта усмешка была страшнее крика и удара: в ней не было ни грамма веселья, только отточенная, годами выдержанная жестокость, как старое вино, ставшее ядом.

— Вчера я вполне наглядно показал тебе, что слов «не посмею» в моём словаре нет, — ответил он. — Я делаю то, что хочу.

Он придвинулся так близко, что его тёплое, чуть рваное дыхание коснулось моей щеки, скулы, уголка губ.

— А сейчас ты перешла черту, Сильвана. И теперь придётся ответить.

Бросок. Молниеносный. Змеиный.

Его пальцы впились в моё запястье. Кости хрустнули. Кожу обожгло. На висках выступил холодный пот, скатился к скулам тонкими дорожками. Сердце стучало так, что закладывало уши. Нож глухо и коротко ударился о ковёр.

Он швырнул меня на матрас. Воздух выбило из лёгких. В то же мгновение он оказался сверху: колени вжались в мои бёдра, стальные пальцы перехватили запястья и пригвоздили их к изголовью.

Я распята. Обездвижена. Поймана.

Он обнажён.

Это осознание вошло под рёбра горячее и острое, как клинок. Ужас и что-то запретное, тёмное хлынули одновременно, переплелись, стали неразличимы. Ледяная рассудочность его глаз — и жар его тела надо мной. Белая кожа. Странная татуировка. Блеск топаза в серебряной подвеске. Мускулы, перевитые венами, напряжённые, каменные. Комната пропахла потом, металлом и его пряным ароматом — корица, гвоздика, дым. И я вдыхала всё это, не в силах остановиться или отвернуться.

И я чувствовала его. Твёрдого. Горячего. Прижатого к моему бедру. Его член вжимался в мою кожу сквозь тонкую ткань. Я чувствовала его пульс, его жар, его желание.

А потом — его колено. Оно легло между моих бёдер. Твёрдое. Горячее. Прямо туда. На то место, где всё горело. Где было мокро. Где тело уже предало меня.

Я вдохнула — резко, судорожно. И замерла.

Он надавил сильнее. Ровно. Точно. Так, чтобы я почувствовала каждый миллиметр этого давления. Я выгнулась. От того, что тело ответило. От того, что между ног стало ещё горячее. Ещё влажнее. Ещё хуже.

— Вот как, — произнёс он тихо.— Ты хочешь убить меня. А сама течёшь. Забавно.

Я зажмурилась. Щёки горели. От стыда. От ярости. От того, что он прав. Соски сжались в твёрдые точки. Низ живота наливался тяжестью. Я с ужасающей ясностью понимала, что хочу его. Хочу, чтобы он вошёл в меня снова. Прямо сейчас.

«Что со мной происходит? Что он со мной делает?»

— Это не то, что ты думаешь… — выдохнула я. Слова рассыпались, как пепел.

— О, я прекрасно понимаю, что это именно то, что я думаю, — ответил он.

Его голос опустился до шёпота. Низкого. Обволакивающего. Рука сжала моё запястье сильнее. Кожа багровела и расцветала лиловым: будет ещё один синяк. Его печать.

Он склонил голову. Прядь тёмных волос скользнула по моей щеке невесомо, почти нежно.

— Или, может, ты решила поиграть в ролевые игры с ножами? Но, милая… у тебя совершенно нет опыта.

Пауза. Тень опасной, обещающей улыбки.

— Впрочем, я займусь твоим обучением.

Он наклонился к моему лицу. Его губы в дюйме от моих. Я чувствовала его дыхание. В голове вспыхнула бесстыдная мысль: «Поцелуй меня. Жёстко. Грубо. Так, как вчера. Так, чтобы губы треснули, чтобы на языке осталась кровь». И тут же другая, отчаянная: «Что со мной? Что он со мной делает?» Но обе тонули в вихре ощущений: жар, страх, возбуждение, ненависть, голод. Всё смешивалось в единый тёмный водоворот, утягивающий на дно.

— За попытку покушения на монаршую особу в целом и на твоего господина в частности… — прошептал он, и каждое слово ложилось на мою кожу, как раскалённое клеймо. — Ты будешь наказана.

Его большой палец медленно провёл по внутренней стороне моего запястья, где пульс бился загнанной птицей. Одно прикосновение. Почти ласка. Почти пытка.

— Милосердия не жди. Но кто знает… может, наказание тебе понравится.

Я закусила губу до крови. Солёный, медный привкус заполнил рот. Но не помог. Внизу живота скручивался тугой раскалённый узел. Пульсировал. Рос. Затапливал тело жидким огнём.

Я должна была кричать, вырываться, плюнуть ему в лицо. Но не могла пошевелиться. Его взгляд, его голос, его тяжесть на мне пригвождали к месту.

Он наклонился ещё ниже. Губы скользнули вдоль моей скулы, не касаясь, но так близко, что кожа горела от одного обещания. Тело пронзал не страх. Огонь. Настоящий, живой, пожирающий. Страх умер. Остался только голод. Тёмный. Невыносимый.

И тогда он поцеловал.

Медленно. Его губы накрыли мои. Тёплые. Твёрдые. Уверенные. Они не спрашивали. Они брали. Но — не спеша. Не грубо. С чувством. Как будто он пробовал меня на вкус. Как будто он запоминал каждую линию. Каждый изгиб. Каждую трещинку на моих губах.

Его язык скользнул по нижней губе. Медленно. Влажно. Дразня. Потом — проник глубже. Настойчиво. Уверенно. Он раздвинул мои губы. Нашёл мой язык. Коснулся. Отступил. Снова коснулся. Играя. Дразня. Обучая.

Я замерла. Сначала — от неожиданности. От того, что это было не так, как я ожидала. Не боль. Не насилие. Что-то другое. Что-то, от чего колени подгибались, а голова кружилась. Потом — от того, что тело ответило. Само. Против воли. Против разума.

Мои губы дрогнули. Приоткрылись. Я почувствовала, как его язык скользнул глубже. Как он коснулся нёба. Как он нашёл ту точку, от которой по позвоночнику прошла дрожь. Я хотела вырваться. Хотела оттолкнуть. Хотела укусить. Но — не могла. Вместо этого — я ответила. Несмело. Неумело. Но — страстно.

Мой язык коснулся его языка. Робко. Как будто спрашивая разрешения. Как будто извиняясь за то, что не умею.

Он почувствовал. И — усмехнулся. Прямо в поцелуй. А потом — отстранился. На миллиметр. Так, чтобы я видела его глаза. Его насмешку.

— Ты совсем не умеешь целоваться, — произнёс он тихо. — Слишком робко. Как будто боишься, что тебя отругают.

Он провёл пальцем по моей нижней губе. Медленно. Стирая слюну. Свою. Мою. Уже не разобрать.

— Но это ничего, — добавил он. Улыбка стала шире. — Я научу. У меня было много учениц. И все они заканчивали одинаково. На коленях. С моим именем на губах.

Я задохнулась. От ярости. От унижения. От того, что он прав. Я целовалась как девственница. Потому что я и была девственницей. До вчерашнего вечера. До него. И — от того, что тело хотело ещё. Хотело учиться. Хотело его.

Резкий стук в дверь расколол тишину, как удар топора.

Диамант замер. Тонкие брови сошлись к переносице. В глазах вспыхнула чистая, первобытная ярость, которая тут же подёрнулась коркой раздражения.

Второй стук — громче и настойчивее.

— Милорд Диамант! Ваше высочество! Срочно! Пойманы заговорщики, требуется ваше присутствие!

Он медленно поднял голову. Взгляд всё ещё горел. Но уже не только мной. Между нами была натянута невидимая раскалённая нить. И я чувствовала, что она не оборвалась.

Его пальцы разжались нехотя, по одному. На моих запястьях остались набухающие следы.

— Блять… — прошипел он сквозь зубы.

Рывком поднялся. Движения стали резкими, рваными — единственное, что выдавало напряжение под маской ледяного контроля.

— Это не конец, Сильвана. Мы продолжим позже.

Он поднялся с постели одним текучим движением. Одежда легла на тело быстро и привычно: тёмные кожаные штаны скользнули по бёдрам, шёлковая рубашка цвета ночи обняла плечи, оставляя расстёгнутой верхнюю пуговицу. Пальцы прошлись по волосам не глядя, на ощупь. И лишь потом он бросил короткий взгляд в зеркало. Не ради тщеславия. Ради контроля.

Широкий, хищный шаг к двери. Половицы стонали под его весом.

Он остановился и обернулся. На одно мгновение. Может, на два. Достаточно, чтобы его глаза нашли меня. Достаточно, чтобы я перестала дышать. В этом взгляде не было нежности. Только обещание. Тяжёлое. Неотвратимое. Как занесённый клинок.

«Я вернусь. Я доиграю. И ты будешь ждать — потому что больше не умеешь иначе».

Дверь резко распахнулась. Сквозняк хлестнул по разгорячённой коже. Я вздрогнула и обхватила себя руками. Он шагнул в темноту коридора. И растворился в ней.

Но он не ушёл до конца. Комната пропитана им. Пряный аромат корицы и гвоздики оседал на смятых простынях, цеплялся за мою кожу, забирался в лёгкие при каждом вдохе. Сладковатый дым вишнёвых сигарет ещё висел в воздухе. Тонкий. Почти видимый. Как призрачный след.

Я могла бы открыть окно и выветрить его. Но не двигалась.

Моё дыхание — рваное, тяжёлое, чужое — было единственным звуком. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, между бёдер. Тело горело и не утихало, а разгоралось, подбрасывая в топку воспоминания: его руки, его шёпот, его зубы на моей шее. И его поцелуй. Медленный. Глубокий. Властный. Тот, от которого колени подгибались. Тот, на который я ответила. Несмело. Но страстно.

Я ненавидела себя за это. Но — не могла остановиться.

Огонь пожирал изнутри. Медленный и ненасытный. И я понимала с пугающей, кристальной ясностью: самоконтроль уже сгорел. Остался только пепел и ожидание.

Он вернётся. Скоро и неизбежно. И я буду ждать в этой комнате, пропахшей корицей и грехом. С его меткой на коже. И его именем, застрявшим между рёбрами.

Диамант

1

Я неспешно спускался по винтовой лестнице. Каждый шаг отзывался глухим эхом в полутёмном коридоре, будто сам замок вторил моей поступи — покорно, почти подобострастно. Пламя свечей вздрагивало от сквозняка, роняя на каменные стены причудливые тени. То ли танцующие, то ли корчащиеся в безмолвной агонии. Воздух был густ от запахов: тёплый воск, старое дерево, едва уловимая примесь железа. Я любил этот запах. Запах страха и господства.

В просторном зале под массивными сводами меня уже ждал Роланд. Рядом с ним — капитан стражи, чья фигура чётко вырисовывалась на фоне зарешёченных окон. Шестеро солдат в тёмно-серых плащах замерли по стойке «смирно», руки на эфесах мечей. Живые статуи, отлитые из стали и преданности.

А перед ними, в круге холодного света, стояли пятеро пленников.

Джейкоб Этвуд держался прямо, несмотря на скрученные за спиной руки. Седые волосы сбились на лоб, но взгляд твёрдый, как кремень. Не дрогнул при виде меня. Такой же бесстрашный, как его дочь. И такой же глупый. Бесстрашие без силы — не доблесть, а самоубийство.

Рядом с ним — четверо его людей. Потрёпанные. С кровоподтёками на лицах. Но с тем же непокорным огнём в глазах. Чуть в стороне стоял ещё один. Парень постарше меня. Он смотрел с такой неприкрытой ненавистью, что она, казалось, могла бы прожечь броню. Но только не мою. Я давно привык к ненависти. И более того — наслаждался ею. Ненависть как эхо лишь подтверждала, что ты достаточно громок, чтобы тебя услышали.

Я скользнул по парню взглядом с проблеском интереса, почти любопытства. И повернулся к Роланду.

— Милорд, — шагнул он вперёд. Голос ровный, хотя в глазах мелькало напряжение. — Мы задержали их у западных ворот. Пытались проникнуть в замок под видом странствующих торговцев, но стража узнала Этвуда. При обыске нашли оружие и план подземелий.

Я медленно обошёл пленников. Шаг за шагом. Неспешно. План удался. Они пришли за ней. Даже быстрее, чем я думал. Отец Сильваны оказался здесь как нельзя кстати. Интересно, будет ли она плакать, когда узнает, что её отец в моих руках? Или проявит ту же упрямую гордость? В любом случае это будет занимательно.

Я развернулся к пленникам.

— Ну что, господа, — произнёс я, и мой голос сочился ледяной иронией. — Плетёте заговоры против законной власти? Очень глупо. Очень неосмотрительно.

Джейкоб Этвуд рванулся вперёд, натянув путы до предела.

— Мальчишка! — воскликнул он со сталью в голосе. — Ты можешь держать нас здесь, угрожать, даже убить. Но ты не остановишь то, что уже началось!

— О? — Я склонил голову, будто заинтересованный кот. Что за манера у этой семейки тыкать меня возрастом? — И что же, по-вашему, началось?

— Правда, — коротко бросил он. — Люди знают. Они ждут. И когда придёт час… Твоё господство и господство твоего папаши падут. И вы умоетесь собственной кровью — так же, как утопили в крови народ Колтрейна.

Я шагнул ближе. Голос опустился до шёпота, от которого у окружающих обычно пробегал озноб по хребту:

— Час? Ваш «час» — это миг, когда я решу, жить вам или умереть. Вы забыли, с кем имеете дело?

Пауза. Я смаковал их бессильную ярость, как терпкое вино.

— Или, может, забыли, где находитесь? Это мой замок. Мои стены. Моя страна. И здесь есть только один закон. Мой.

Парень, стоявший в стороне, рванулся вперёд. Солдаты схватили его за плечи и резко одернули. Один из стражников сжал его плечо:

— Тихо, щенок! Ещё слово — и получишь по зубам!

Но парень не сдался. В его тоне сквозило отчаяние, но глаза пылали всё той же ненавистью.

— Отпустите её! Вы не имеете права держать Сильвану взаперти! Она ни в чём не виновата!

Я замер. Внутри вспыхнуло то ли раздражение, то ли любопытство: жених. Как трогательно. Как предсказуемо.

— Вот как, значит… — протянул я.

Достал тонкую вишнёвую сигарету. Неспешно закурил. Дым окутал лицо полупрозрачной завесой.

— Ты и есть жених моей птички… Ну, как я и предполагал — глупый идеалист. Романтик, наверное. И вот он, весь твой романтизм: ты здесь, в цепях…

Затянулся. Выпустил дым через ноздри, глядя ему прямо в глаза. Пауза. Растянутая, как тонкая струна, готовая лопнуть.

— А твоя подружка… Знаешь, она оказалась куда более… покладистой, чем можно было ожидать от дочери мятежника.

Он замер с таким видом, как будто я сообщил о конце света. Зрачки расширились. Костяшки сжатых кулаков побелели.

— Что ты несёшь, ублюдок?! — прорычал он. Снова рванулся вперёд. Солдаты удержали.

Я пожал плечами, стряхивая пепел на каменный пол:

— Я несу факты. Твоя невеста — очень отзывчивая натура. Особенно когда понимает, что сопротивление бесполезно.

— Ты лжёшь! — его крик метнулся под своды, отразился от стен и вернулся жалким эхом. — Сильвана никогда бы…

— Никогда бы не кончила подо мной? — прервал я с ленцой и холодной, почти отеческой улыбкой. — А вот это ты зря. Видимо, ты совсем её не знаешь.

Дым растворялся в холодном воздухе зала, смешиваясь с запахами металла и пота. Лицо парня стало белым, как извёстка. Он дышал рвано, с хрипом, будто я вогнал ему в грудь клинок по самую рукоять.

— Ты… Ты заплатишь за это. Клянусь.

— Разумеется, — легко согласился я. — Как только, так сразу. Но сначала — наслажусь твоей невестой.

Я окинул его взглядом с головы до ног, как товар на рынке.

— Ты бы лучше подумал, как выжить в моём подземелье. А о Сильване не волнуйся. О ней есть кому позаботиться.

Я видел, как он сломался. Не телом. Духом. Смотрел на меня — и не видел. Он видел её. В моей постели. Подо мной. Это было слаще, чем я ожидал.

Но — странно — не так сладостно, как могло бы быть. Что-то мешало. Что-то царапало изнутри. Как будто я говорил не о ней. А о чём-то другом. О том, что принадлежало только мне. И — что я сам ещё не до конца понял.

Я отогнал это. Не время. Не место.

Обернулся к капитану стражи.

— Капитан, поместите их в подземелье. Под усиленную охрану. Наши гости заслуживают особого внимания к своим персонам.

Солдаты двинулись вперёд. Цепи гремели. Шаги эхом метались под сводами.

— Диамант! — голос Джейкоба прозвучал резко.

Все остановились.

— Мальчик, ты думаешь, что контролируешь ситуацию. Утопаешь в крови, богатстве, разврате! Но этому придёт конец! Ты за всё ответишь!

Я передёрнул плечами, стряхивая его слова, как надоедливых мух. Слова — бесполезный шум. Действия — вот что имеет вес.

— Уведите их.

Пленников увели. Зал опустел.

Остались только я и Роланд. Он наблюдал за мной, прислонившись плечом к колонне и скрестив руки на груди.

— Ну и что ты собираешься с ними делать? — спросил он.

Я затянулся. Выпустил дым.

— Пока — ничего. Этвуд и женишок пусть посидят. Подумают.

Пауза.

— А остальные мне не нужны. Хотя… нет, пожалуй, сгодятся, чтобы развлечь. А вот с ней… с ней я ещё не закончил.

2

Роланд замер в полутени у массивной дубовой двери. На лице — смесь облегчения и настороженности.

— Ну что, — произнёс он наконец, шагнув вперёд. — Поздравляю. Последние из мятежников у нас в руках. После такого они долго не оклемаются.

— Везение? — я усмехнулся, не поворачиваясь. — Это не везение, Роланд. Это работа. Мы с тобой не в лотерею играем.

В комнате было жарко от камина. Воздух дрожал над пламенем. Но из узких окон тянуло ледяным сквозняком. Пробирало до костей. Контраст, напоминающий мою натуру.

Роланд хмыкнул. Он давно привык к моей манере превращать очевидные удачи в плоды собственного гениального планирования.

— Ну да, ну да, — сказал он. — А захват Этвуда — тоже твоя гениальная заслуга? Или всё-таки моя?

— Твоя, — легко согласился я. — Но идея была моя.

— Ага. Конечно.

Он подошёл к столу. Налил себе вина.

— Ладно, — сказал он, отпив. — Что дальше? Они заговорят, рано или поздно. Все говорят.

— Заговорят, — кивнул я. — Вопрос — когда. И сколько с ними возиться.

Я подошёл к окну. Уставился во двор. Он был пуст. Только ветер гнал сухую листву по камням. Скоро зима.

— Но дело не только в них. Дело в Сильване.

Роланд замер.

— В Сильване? — переспросил он. — Думаешь, она сдастся из-за папаши и женишка? После всего, что ты с ней сделал?

— Она уже сдалась, — перебил я. — Просто пока не поняла. Страх за близких — самый сильный аргумент. А у неё теперь есть что терять.

Я позволил себе улыбку.

— Когда человек теряет опору, он становится мягким. Сильвана думала, что борется за справедливость. За свободу. За любовь. А теперь — она будет бороться только за их жизни. Это делает её предсказуемой.

Я опустился в кресло. Скрестил пальцы.

— Знаешь, что она сделала сегодня утром? — спросил я.

Роланд покачал головой.

— Опять пыталась меня убить. Моим же кинжалом. Пока я спал.

Роланд напрягся.

— И что?

— А то, — я коротко рассмеялся, — что у неё ничего не вышло. Занесла нож, замерла, как дура, и уставилась на меня. Любовалась. Пока я глаза не открыл.

Я откинулся на спинку.

— Ты бы видел её лицо, Роланд. Ненависть, страх и похоть — всё в одном флаконе. Держит кинжал у моего горла, а у самой между ног уже мокро. Я это чувствовал. Даже сквозь сон.

Роланд хмыкнул.

— И что дальше?

— А дальше — обезоружил, швырнул на кровать, навис сверху. И знаешь что? Она не вырывалась. Не кричала. Ждала. Тело ждало. Если бы не этот долбанный стражник с его «пойманы заговорщики» — я бы её там же отымел. Она бы кончила. Снова.

Я закинул ногу на ногу.

— Она ненавидит меня. И хочет меня. И это рвёт её на части. Медленно. Изнутри. Мне это нравится.

Роланд кивнул. Но в глазах — сомнение. Я видел.

— А если не сработает? — спросил он. — Что, если она выберет идеалы? Ты видел её на дыбе. Она не из тех, кто легко ломается.

Я рассмеялся. Коротко. Сухо.

— На дыбе ломается тело, Роланд. А тело — просто мясо. Мне нужна её воля. И для этого у меня теперь есть два рычага. Старый папаша, готовый сдохнуть за свою честь. И глупый женишок, готовый сдохнуть за свою любовь. Как думаешь, сколько она продержится, глядя, как они мучаются?

Роланд молчал.

— И что ты ей предложишь? — спросил он наконец.

Я улыбнулся. Улыбка — как оскал.

— Выбор. Простой и красивый. Её тело — в обмен на их жизни. Полное подчинение — в обмен на их безопасность. Её гордость — в обмен на их дыхание.

Я поднялся. Подошёл к камину. Уставился на тлеющие угли. Багровые. Мерцающие. Как глаза древнего зверя.

— Знаешь, что самое смешное? Она согласится. Не потому, что слабая. А потому, что сильная. Именно её любовь к этим двоим сделает её моей. По-настоящему. Добровольно.