Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Роланд подошёл ближе.

— А если согласится, но не сломается? — спросил он. — Ты сам говорил: сломанная игрушка не играет. А что, если она продолжит сопротивляться, даже когда ты уже выиграл?

Я обернулся.

— Тогда будет ещё интереснее. Ломать тело — скучно. А ломать дух, который не хочет сдаваться… вот это — искусство. И я в нём — мастер.

Роланд кивнул. Он понимал. Когда я говорю о «выборе», это никогда не значит свободу. Только новую форму контроля. Более изощрённую. Более жестокую.

— Как скажешь, — произнёс он.

Я шагнул вперёд. В груди разливалось приятное тепло предвкушения. Сладкое. Опасное. Как яд.

Скоро. Совсем скоро мы увидимся. И тогда начнётся самое интересное.

Сильвана

1

Я сидела у окна, невидящим взглядом уставившись во двор. Тяжёлые бархатные шторы обрамляли проём, приглушая скупые лучи солнца и отбрасывая на пол густые тени. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь дрожащим светом одинокой свечи на прикроватном столике.

Мысли вихрем кружились в голове.

Я вспоминала утро. То неожиданное мгновение, когда меня охватила неистовая, пугающая страсть к этому человеку. Тюремщику. Врагу. Насильнику.

Я сжимала кулаки пыталась прогнать воспоминание о том, как моё тело предательски откликнулось на его близость. Он угрожал наказанием. А я хотела вновь ощутить его властные губы и тяжесть его рук.

Как я могла хоть на миг забыть, кто он и что со мной сделал?

Я провела рукой по лицу, словно стирая невидимые следы его прикосновений. Но чем сильнее пыталась изгнать эти мысли, тем ярче всплывали в памяти его взгляд — холодный, пронзительный, но в то же мгновение обжигающий; его голос — низкий, вкрадчивый, от которого по спине пробегал предательский трепет; ощущение его рук — сильных, безжалостных, но таких волнующих.

Это неправильно. Это грязно. Это предательство.

Дверь резко распахнулась. Звук, похожий на удар хлыста, разорвал тишину.

Вошёл стражник. Высокий. Немолодой. С невозмутимым лицом. Доспехи глухо звенели при движении.

— Следуй за мной, — произнёс он без тени эмоций, даже не взглянув на меня.

Я медленно поднялась. Ноги казались ватными, налитыми свинцом. Но я заставила себя сделать первый шаг. Стражник молча двинулся к выходу. Я — следом.

Холодный пот выступал на спине.

Мы спускались по узким каменным лестницам мимо голых стен, покрытых паутиной трещин. Воздух становился всё холоднее и сырее. Запах воска и дерева сменялся затхлой сыростью подземелий, смешанной с металлическим привкусом цепей и едва уловимой примесью гнили. Шуршали крысы, скребущие по камню. Звуки эхом отдавались в ушах, усиливая ощущение безысходности.

Наконец мы достигли массивной железной двери. И я узнала её. Она вела к подземным тюрьмам. Туда, где я сама не так давно была узницей. Сердце сжалось от дурного предчувствия.

Неужели опять?

Стражник толкнул дверь. Мы прошли несколько поворотов — лабиринт коридоров, где каждый шаг отдавался эхом — и наконец остановились перед гладкой железной дверью, не похожей на остальные. На ней был кодовый замок, впрочем сейчас дверь была открыта. Стражник кивнул, пропуская меня внутрь.

Я вошла и увидела просторный зал. Широкий. Пустой. Одна из стен представляла собой сплошное матовое стекло. Сквозь него угадывались очертания камер, но свет внутри был погашен, и разглядеть что-либо не удавалось. Лишь смутные тени едва шевелились в темноте.

В конце зала, у дальней стены, стоял Диамант. В неизменном облачении из чёрной кожи и шёлка, которое сливалось с сумраком помещения. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне тусклого окна. Лицо оставалось в тени, и черты казались почти демоническими.

Он медленно оторвался от стены. Его глаза, казалось, светились в полумраке. Холодные. Пронзительные. Он сделал несколько шагов навстречу. Сапоги глухо стучали по каменному полу, отсчитывая мгновения, словно удары судьбы.

— Скучала? — произнёс он ровным голосом, от которого становилось лишь страшнее. — Надеюсь, ты хорошо отдохнула?

Ещё шаг. Он оказался совсем близко. Я могла разглядеть его лицо: спокойное, почти безмятежное. Но в глазах плясали тени, словно внутри бушевал невидимый огонь.

Диамант усмехнулся. И нажал на встроенную в стену кнопку.

Свет в камерах по ту сторону стекла вспыхнул.

И — мир рухнул.

Я увидела их. И — закричала.

Не словами. Горлом. Лёгкими. Животом. Крик был беззвучным — воздух застрял где-то в горле.

Я рванулась к стеклу. Ноги подкосились. Я упала на колени. Прямо на камень. Боль прошла сквозь тело. Но я её не почувствовала. Я била по стеклу кулаками. Раз. Два. Три. Пять. Десять. Кожа на костяшках лопалась, но мне было плевать. Я била и била. Беззвучно. Отчаянно. Как зверь в клетке. Как птица о прутья.

За стеклом — отец.

Он стоял с гордо поднятой головой. Несмотря на цепи. Несмотря на кровь на виске. Несмотря на всё. Я видела его руки — те самые, что подбрасывали меня в воздух, когда я была ребёнком. Что учили меня держать лук. Что вытирали мои слёзы, когда я падала. Теперь он был в цепях.

Из-за меня.

В соседней камере — Тед. С кровоподтёком на скуле. С запёкшейся кровью на губе. С тем же непокорным огнём в глазах. Он смотрел вперёд. Не на меня. Просто вперёд. Как будто искал что-то. Или кого-то. Я вспомнила, как он однажды накрыл меня своим плащом в холодный вечер. Как его рука успокаивающе легла на моё плечо. Как он сказал: «Я никогда тебя не оставлю».

Там же — ещё несколько верных соратников отца. Их лица измучены. Но не сломлены. Их истерзанный вид резко контрастировал с моей относительной безопасностью: я стояла в сухом и светлом помещении, а они томились в сырой темнице.

— Нет… — прошептала я, прижимая ладони к холодному стеклу. — Пожалуйста, нет…

Ледяная поверхность под пальцами лишь усиливала дрожь во всём теле. Сердце бешено колотилось. Кровь стучала в ушах. Дыхание перехватывало, будто кто-то сдавил горло невидимой петлёй. В груди разрасталась невыносимая мука. Смесь ужаса, безысходности и ярости.

«Отец… Тед… Нет, не может быть! Только не это!»

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Перед глазами всё поплыло. Лишь усилием воли я удерживала слёзы, не желая и не смея показывать слабость перед тем, кто наслаждался моим отчаянием.

Я понимала: они здесь из-за меня. Они пришли за мной. И попали в ловушку.

Я прижалась лбом к стеклу. Холод обжигал кожу. Но не помогал. Жар стыда и вины пожирал изнутри. Если бы я не попалась. Если бы была осторожнее. Если бы не…

Мысль оборвалась.

Я снова увидела Диаманта — его отражение в стекле. Его силуэт. Его улыбку.

Он шагнул вперёд. Оказался совсем рядом. Медленно поднял руки и начал негромко аплодировать. Один хлопок. Второй. Его взгляд был прикован ко мне, и в нём читался холодный интерес. Словно он наблюдал за спектаклем, который его одновременно забавлял и интриговал.

— Какая трогательная сцена, — произнёс он с лёгкой насмешкой. — Ты действительно их любишь. Это делает игру ещё интереснее.

Диамант

1

Я подошёл неслышно. Мои шаги давно разучились звучать — привычка хищника, растянутая в ритуал. Остановился за её спиной.

Воздух между нами густел, становился вязким. Грозовым. Она почувствовала меня раньше, чем услышала: холод прошёл по её позвоночнику. Позвонок за позвонком. Она дрожала. И я отмечал это с тихим удовольствием. Она ещё не сломалась, но фундамент её гордости уже трещал.

Тишина. Только её дыхание — рваное, влажное, горячее. Вода капала сквозь трещины в замшелом камне, каждая капля — в такт метроному. Пахло сыростью, ржавым железом и тем сладковато-солоноватым духом, который навсегда впитывается в стены мест, где слишком долго страдали.

Мои руки сомкнулись на её талии. Жёсткие. Сухие. Горячие на морозном воздухе подземелья. Пальцы ощущали тонкую ткань платья, под ней — тёплую, живую плоть, напрягшуюся до каменной твёрдости. Она рвалась и билась, как птица в силке. Но хватка была железной. Пальцы впивались глубже.

— Успокойся, — произнёс я голосом, упавшим ей прямо в ухо — Стекло непроницаемо с этой стороны. Они не видят тебя. Не слышат. Можешь кричать. Можешь плакать. Можешь умолять.

Мои губы почти касались мочки. Я ощущал запах её волос.

— Всё это — только для меня.

Она замерла. Сердце колотилось так отчаянно, что я чувствовал его биение сквозь собственные ладони. Бешеный, загнанный ритм. Она стискивала зубы до хруста в челюсти. Рёбра ходили ходуном под моими пальцами. И я чувствовал запах. Её страх пах сладко. Густо. Почти непристойно. Как перезрелый плод, готовый лопнуть.

За матовой пеленой стекла её отец — седой, прямой, с негнущейся спиной старого солдата. И её жених — молодой, бледный, с разбитой скулой и гордо вздёрнутым подбородком. Оба держались. Оба не знали, что она здесь. Что видит их. Что это последний раз, когда они стоят перед ней невредимыми.

— Завтра их ждут пытки, а после — казнь, — произнёс я, наклонившись так, что губы касались её виска. Долгая, вкусная пауза. — Какая именно — я ещё не решил. Повешение? Нет. Скучно. Костёр? Колья? Или содрать с них кожу? Медленно. Полосами. Да. Пожалуй, последнее. Кожа отходит с таким звуком — влажным, липким. Как шёлк от мокрого тела.

Ещё пауза. Мои губы у её уха так близко, что она должна была чувствовать их форму.

— Ты будешь присутствовать.

Слова ударили, как хлыст. Она вцепилась в стекло. Поверхность ледяная, скользкая. Пальцы заскользили, оставляя на матовой глади мокрые полосы, похожие на следы когтей.

Самое страшное было не в словах. В интонации. Я не угрожал. Не запугивал. Я рассказывал с той же мягкой, отстранённой учтивостью, с какой обсуждают виды на урожай.

— Нет! — вырвался из её горла хриплый, рваный, обжигающий крик.

Она рванулась вперёд. Но мои руки держали намертво. Я притянул её к себе, прижал спиной к своей груди. Она ощущала моё сердцебиение. Ровное. Медленное. Спокойное. Чудовищный контраст с бешеным стуком в её собственных рёбрах.

— Остановись! — крикнула она. — Пожалуйста! Они ни в чём не виноваты! Это я… я виновата! Они только пытались меня освободить! Милорд…

Голос надломился и упал до шёпота.

— Умоляю вас…

Я холодно усмехнулся. Даже не потрудился скрыть, как мне это нравилось. Её трескающаяся по швам гордость. Она уже умоляла. Как же быстро гордость превращается в пыль, когда на кону не своя жизнь, а чужие.

— Заговор против короны карается болью и мучительной смертью, — произнёс я, чуть сжав пальцы на её талии. — Ты знала это. Они тоже.

Мой большой палец медленно прошёл по изгибу её бедра.

— Или ты думала, что правила существуют для кого-то другого?

Она сглотнула. Горло судорожно двигалось. Я видел, как дрожит тонкая жилка на её шее, как зрачки мечутся, не находя точки опоры.

— Я умоляю тебя… — прошептала она. — Есть же что-то… что-то, что я могу сделать. Чего ты хочешь? Скажи. Я сделаю. Всё что угодно.

Я слегка отстранился. Но не отпустил. Пальцы скользнули вверх по её рёбрам. Медленно. Невесомо. Как слепой, читающий текст по коже. Она вздрогнула. Мои руки были ледяными, а её тело раскалено от страха и адреналина. И этот контраст — лёд по огню — вырвал из её горла тихий, непроизвольный звук. Не стон и не крик. Что-то между. Интимное и постыдное.

Я развернул её к себе. Взял за подбородок жёстко, но не грубо. Заставил поднять лицо и смотреть.

— Интересно, — протянул я, склонив голову. — Ты готова на всё, чтобы спасти их? Даже на то, что сломает тебя? Растопчет твои принципы? Твою гордость?

Её мысли метались, как загнанные звери в клетке. Она знала: любой ответ — ловушка. Но молчание — ловушка ещё страшнее.

— Да, — выдохнула она наконец. — Даже на это.

Я улыбнулся. Улыбка не тронула глаз, оседая на губах, как трещина на мёрзлой земле. Хищная. Предвкушающая. Обнажающая зубы.

— Хорошо. Тогда скажи мне, что ты можешь предложить мне взамен на их жизни?

Тишина стала густой и липкой. Заполняла пространство между нами, как болотная вода, пропитанная запахом каминной золы, свечного нагара и чего-то кислого, животного. Страха. Где-то в утробе замка родился глухой стон: то ли ветер в дымоходах, то ли пленник в подвале, то ли сами камни оплакивали тех, кого поглотили.

Она стояла неподвижно. Каждая мышца натянута, как струна на дыбе. Но она держалась. Из упрямства. Из той безумной, самоубийственной гордости, которая заставляет стоять, когда хочется рухнуть.

— Я сделаю всё, что ты захочешь, — произнесла она тихо и твёрдо.

Я отпустил её плечо. Медленно. Палец за пальцем. Наслаждаясь тем, как она вздрагивала от каждого отнятого прикосновения. Обошёл вокруг неё.

— Хорошо. Тогда слушай условия. Внимательно.

Пауза. Тяжёлая, как петля.

— Ты станешь моей. Добровольно. Моей рабыней, моей вещью, моим инструментом для удовольствия.

Её глаза расширились. Я продолжал ровным, будничным голосом, словно перечислял пункты торговой сделки:

— Ты будешь трахаться со мной — когда я захочу. Как захочу. В рот. В зад. Во все отверстия, которые я сочту нужным использовать. Ты будешь стонать, когда я прикажу. Кончать, когда я позволю. Терпеть боль, когда я так решу. Принимать унижение, если сочту нужным его даровать. Выполнять любой приказ — без вопросов, без оговорок, без попыток найти лазейку.

Пауза.

— Взамен твои близкие останутся в тюрьме. Условия не назовёшь приятными — сырость, крысы, темнота. Но и застенки Инквизиции не курорт. Они будут живы. Пока ты подчиняешься.

Я достал из нагрудного кармана новую сигарету. Чиркнул зажигалкой. Дым потянулся к ней, обвивая её лицо призрачными пальцами.

— И относительно целыми. Но учти: любое сопротивление. Любая попытка обмануть. Любая хитрость — и их смерть станет медленной. Очень медленной. И ты будешь слышать каждый крик.

Тишина.

— Ты всё поняла?

Она сглотнула. Я слышал этот влажный, судорожный звук. Видел, как дрогнул её кадык, как натянулась тонкая кожа на горле. Я знал, какой ценой ей доставался каждый вдох.

— Я поняла вас, милорд, — ответила она едва слышно, прерывисто, но с ещё теплящейся искрой в голосе. — Я… согласна.

Последние крупицы её достоинства рассыпались. И я ощутил это на вкус. Сладковато-металлический привкус чужой капитуляции на языке, как кровь из прикушенной губы. Опьяняющий.

Я едва заметно кивнул. Без одобрения. Лишь констатируя. Шахматная фигура сделала вынужденный ход. Мат ещё не поставлен. Но доска уже моя.

Я резко нажал на встроенную в стену кнопку звонка. Его трель взорвалась в тишине сухим, хлёстким звуком, как удар кнута по обнажённой спине. Она вздрогнула всем телом.

Через мгновение в дверях вырос стражник. Высокий. Немолодой. С лицом из серого камня и глазами, в которых давно выгорело всё живое.

— Отведи её в спальню, — приказал я ровным, будничным голосом, словно о подаче ужина. — Я приду вечером. Тогда и начнём.

Последнее слово я произнёс чуть тише. Чуть мягче. Чуть интимнее. И от этого оно звучало страшнее всего, что было сказано раньше.

Она рванулась вперёд, шагнула ко мне. Но тяжёлая рука стражника легла на её плечо. Без жестокости. С механической точностью часового механизма.

— Пожалуйста, я хочу их увидеть, — её голос дрожал. — Хотя бы на мгновение. Убедиться, что они…

— Никаких «но», — перебил я, не поворачивая головы. Каждое слово — отточенное лезвие, рассекающее последние нити её иллюзий. — Не сейчас. Потом — может быть. Если будешь хорошо себя вести.

Лёгкая, почти ласковая пауза.

— И если мне с тобой… понравится.

Я позволил этому слову повиснуть в воздухе. Обнажённому. Непристойному в своей простоте. Чтобы в её сознании промелькнуло всё: не просто послушание, а полное, безоговорочное подчинение тела и воли. Без остатка. Без надежды на спасение.

Стражник повёл её к выходу. Она вздрогнула от его прикосновения. Грубая перчатка на тонком плече. Но не сопротивлялась. Шаг. Ещё один. Как узник к эшафоту. Как невеста к алтарю, залитому не вином, а кровью. Её спина вопреки всему оставалась прямой. Но я видел отчётливо, с наслаждением знатока, как подрагивали плечи. Не от рыданий. От сдерживаемого крика. От ярости. От бессилия. От боли, запертой в груди, как зверь в железной клетке, рвущийся наружу и скребущий когтями рёбра изнутри.

2

Когда шаги Сильваны затихли в коридоре, я наконец позволил себе улыбку. Холодную. Торжествующую. Она скользнула по губам, как лезвие по коже.

Сильвана уже моя. Осталось лишь оформить сделку. И закрепить.

Я подошёл к стеклянному барьеру.

Джейкоб Этвуд стоял, выпрямившись вопреки цепям. Его осанка всё ещё хранила достоинство, будто он не в темнице, а на троне. Жених — я так и не запомнил его имени — хоть и выглядел измученным, смотрел вперёд с упрямым вызовом. Его глаза полны невысказанной ненависти. Их позы и взгляды вызывали у меня лишь лёгкое раздражение, смешанное с предвкушением. Острым, как голод перед пиршеством.

Я провёл пальцем по прохладному стеклу. Гордые, как и она. Интересно, сколько времени потребуется, чтобы сломить это упрямство? Неделя? Две? Или она окажется крепче, чем кажется?

В голове уже складывался план. Методичный. Выверенный, как часовой механизм. Я раскладывал его по этапам, словно карты в пасьянсе, где каждый ход ведёт к неизбежному поражению противника. В этом было что-то почти поэтичное. Превращение непокорной души в послушный инструмент.

Она думала, что спасает их. Но на самом деле просто меняла их участь на свою. Они останутся живы. Но потеряют её. А она потеряет себя. И в этом будет её величайшая жертва. Не физическая. Духовная.

В памяти всплыло её лицо. Бледное. С расширенными от ужаса глазами, когда она произнесла: «Я согласна». В тот момент в ней было что-то почти прекрасное: отчаяние, смешанное с решимостью. Готовность пойти на всё ради тех, кого любит.

Как это трогательно.

Слепая преданность — ловушка. Она не понимала, что именно привязанность делает её уязвимой. А меня — всесильным.

Меня всегда забавляли люди, готовые на всё ради других. Не понимающие, что их любовь становится ключом, которым я открою любую дверь.

Сильвана — особенно желанная добыча. Не просто тело. Душа, которую я собираюсь подчинить целиком. Её сопротивление лишь добавляет остроты: чем крепче скорлупа, тем слаще, когда она трескается.

Я сделал шаг к стеклу. Джейкоб не отводил взгляда. В его глазах читалась ненависть. Чистая. Неприкрытая. Жгучая, как пламя. Ненависть — как эхо. Но эхо не может ранить.

Я улыбнулся шире. Почти весело. Игра начинала приносить настоящее удовольствие. Как в детстве, когда ломаешь чужую игрушку, а она всё ещё пытается пищать.

— Знаете, господа, у меня для вас отличная новость, — произнёс я вслух, обращаясь к пленникам, хотя знал, что они меня не слышат. — Ваша девочка только что согласилась стать моей шлюхой. Добровольно. Ради ваших драгоценных жизней.

Я тихо рассмеялся. Звук отразился от каменных стен, заметался под сводами, как пойманная птица. Как забавно. Они стоят там, гордые, несломленные. И даже не подозревают, что их судьба только что была продана за мою постель, за мои прихоти, за моё «хочу».

Я поправил манжету.

— Не волнуйтесь, я буду с ней нежен. Ну, насколько умею. А умею я по-разному.

Ещё один смешок. Внутри разливалось что-то тёплое, почти детское. Радость от осознания, что всё складывается именно так, как я задумал.

— Сегодня вечером всё начнётся, — произнёс я почти шёпотом, но с отчётливой ноткой торжества. — И я буду наслаждаться каждым мгновением.

Слова звучали тихо. Но в них было столько веса, что, казалось, они оседали на пол тяжёлыми каплями свинца.

Я уже видел это: её дрожащие руки. Её взгляд, в котором страх смешается с чем-то ещё. С тем, что она сама пока не осознаёт. С проблеском, который я разожгу в ней вопреки её воле. Уже разжёг. Осталось лишь подбросить в это пламя дров.

Это будет не просто покорность. Слияние. Её тело — моё. Её душа — тоже. С каждым днём она будет всё глубже погружаться в эту игру, пока не забудет, что когда-то была кем-то другим.

Я последний раз взглянул на пленников. Джейкоб всё ещё стоял прямо. Но в его позе появилась едва уловимая усталость. Плечи чуть опустились под тяжестью цепей и времени. Жених опустил голову. Но кулаки оставались сжатыми, будто в них — последняя нить его воли.

Они верили во что-то. В справедливость, в честь, в судьбу. Как наивно. Есть только власть. И сейчас она в моих руках. Холодная. Твёрдая. Абсолютная.

Я повернулся. И, насвистывая «Sweet Dreams», направился к выходу.

«Sweet dreams are made of this… Who am I to disagree?»

Я усмехнулся.

«Everybody's looking for something…»

Она искала свободу. А нашла меня.

«Some of them want to abuse you…»

Дверь за мной закрылась. Здесь становилось скучно. Настоящая игра только начиналась.

Глава 6

Глава 6

Алхимия Боли

«Первый глоток. Первое "да". Первое "я попробую". С этого начинается падение».

Сильвана

1

Я стояла у окна. Закат угасал. Багряные полосы на полу меркли, съёживались, уползали в углы. Скоро — темнота.

Я обхватила себя руками. Дрожь не унималась. Холод пробирал до костей. До сердца. Сковывал.

В висках стучало: отец. Тед. Что с ними сейчас? Знают ли они, что я уже продала себя?

Мысли резали как лезвия. Без остановки. Без пощады.

Я закрыла глаза. Пыталась убедить себя: выбора не было. Он заставил. Это его воля. Не моя.

Не помогало. Потому что было ещё что-то. Под стыдом. Под виной. За стеной безысходности.

Не ужас перед тем, что должно произойти. Любопытство. Болезненное. Сплетённое с тревогой. Тот самый трепет, от которого по спине пробегает огонь. От которого в груди сжимается что-то запретное.

Я должна ненавидеть его. Должна бороться. Но почему тогда тело дрожит при одной мысли о нём? Почему так волнуют его прикосновения? Голос? Взгляд? Почему я жду его не только со страхом?

Эта мысль обожгла. Я заставила себя замолчать.

Отец. Тед. Они в камере. В цепях. Из-за меня. Они пришли за мной и попали в ловушку. А я стою здесь, в его спальне. И думаю о его прикосновениях.

Тварь. Я тварь.

Стыд накатил волной. Удушающий. Горячий. От груди — к горлу. Я прижала ладонь ко рту. Сдерживая то ли всхлип, то ли крик.

А под стыдом — то же самое. Предвкушение. Не того, что он сделает. А того, что я почувствую, когда он это сделает.

Я ненавидела себя.

Всё замерло. Ветер за окном стих. Тишина стала осязаемой. Густой. Удушающей.

Скрип двери.

Я вздрогнула. Обернулась.

Слуги. Молчаливые тени. Я отступила. Прижалась спиной к холодному стеклу. Они двигались бесшумно. Раскладывали на низком столике у камина: фрукты, ломти холодного мяса, графин с тёмно-красным вином. И — бутылку абсента. Изумрудное стекло мерцало в полумраке.

Я вспомнила, что несколько дней почти ничего не ела. Желудок скрутился болезненным узлом. Тошнота подступила к горлу. Но я не прикоснулась к еде. Всё казалось отравленным. Не ядом. Смыслом. Каждый плод, каждый ломтик мяса, каждая капля вина несли в себе отпечаток того, что ждёт впереди. Неизбежного. Неотвратимого.

Эта еда — не забота. Подготовка. Он хотел, чтобы у меня были силы. Для чего?

Ответ пришёл сам. И от него стало жарко. Не от страха. От того, что тело уже знало ответ. И отзывалось на него.

Слуги исчезли. Оставили после себя лёгкий запах воска и металла. Запах власти. Незыблемого порядка, против которого я бессильна.

Я снова повернулась к окну. Страх облеплял кожу. Липкий. Холодный. Пульс в ушах заглушал всё. Гулкое эхо, отсчитывающее мгновения.

Раздался другой звук.

Дверь открылась шире.

В проёме — Диамант.

Спину свело. Мышцы окаменели. Но я не обернулась. Боялась, что он увидит мой ужас. Прочитает его в каждом движении. В каждом дрожащем вдохе. Воздух застрял в горле. Будто кто-то сжал его железной хваткой. Я стиснула кулаки.

Он здесь. Началось.

Я ощущала себя зверем, почуявшим хозяина.

2

Диамант вошёл без приветствия. Его силуэт на мгновение застыл в раме двери, затем он шагнул вперёд, растворяясь в полумраке. Пламя свечей дрожало, отражаясь в его глазах. Холодных. Проницательных.

Кровь отлила от моего лица, ладони стали влажными. Я попыталась отступить, но ноги словно приросли к полу.

Лёгким, почти небрежным кивком он указал на кресло напротив. Массивное, с резными дубовыми подлокотниками, обитое тёмно-бордовым бархатом.