Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

— Присаживайся, — произнёс он, растягивая слова с напускной участливостью. — Ты, должно быть, голодна.

Уголок его губ чуть дрогнул, будто он сам не верил в собственную заботу. Он опустился в кресло, достал тонкую вишнёвую сигарету, щёлкнул зажигалкой. Огонёк на мгновение высветил безупречные черты и ироничный изгиб губ. Затянулся. Бросил на меня оценивающий, изучающий взгляд.

Я медлила. Каждый мускул натянут, как струна. Затем осторожно присела на самый край кресла, едва касаясь сиденья. Готовая в любой момент вскочить. Мой взгляд не отрывался от него. Настороженный. Цепкий. Ловящий малейшее движение.

Он, словно не замечая моего напряжения, потянулся к бутылке абсента. Налил себе щедрую порцию с расчётливой неторопливостью. Хрустальные грани бокала ловили свет свечей и рассыпали по столу радужные блики. Поднёс напиток к губам, наблюдая за мной сквозь дымный завиток. Пальцы слегка постукивали по краю бокала. Едва заметный, но чёткий ритм.

— Выпей, — сказал он, кивнув на графин с вином. — Это поможет расслабиться.

Я даже не притронулась к бокалу. Скрестила руки на груди и опустила голову, словно пытаясь защититься от невидимого холода, проникающего в комнату вместе с густеющим сумраком.

— Я не хочу, — ответила я тихо, но твёрдо. — И я не алкоголик, в отличие от некоторых.

Тяжёлая тишина. Слышны лишь потрескивание свечей и едва уловимое шипение тлеющей сигареты.

Он медленно поднял глаза. Во взгляде вспыхнуло что-то опасное. Не гнев. Холодное, расчётливое раздражение. Губы изогнулись в усмешке. Медленной. Ленивой. Но глаз она не согревала.

— Алкоголик? — растянул он слоги. — Ну прекрасно. Дай-ка припомнить, кто я там ещё? Садист, насильник… теперь ещё и алкоголик. За двадцать один год жизни не выслушивал о себе столько лестных эпитетов. Ты прямо-таки мастер комплиментов, Сильвана. При том, что я ни разу не сказал тебе ничего грубого. Ну, если только в пылу страсти, но это не считается.

Он крутил бокал между пальцами, разглядывая зелёную жидкость. Затем сделал неторопливый глоток, не сводя с меня глаз.

— Вообще, знаешь, алкоголь — это лишь инструмент, — продолжил он, постукивая ногтем по стеклу. — Как и ты. И, как любой инструмент, ты должна быть готова к использованию в любой момент.

Я сжала кулаки. Подняла взгляд.

— Я не инструмент, — сказала я.

— Ты сама сделала себя таковой, — перебил он, ставя бокал с негромким стуком. Наклонился вперёд, уперев ладони в полированную столешницу. Древесный аромат старого дуба смешивался с запахом табака и абсента. Тяжёлый. Дурманящий.

— Но если тебе так важно сохранить иллюзию достоинства, давай сыграем в твою игру. Ты не алкоголик. Ты просто… уставшая. Голодная. Испуганная. И вино поможет тебе справиться с этим.

Его голос стал мягче. Почти ласковым. И от этого — ещё более угрожающим.

— Или ты думаешь, что можешь отказаться? — добавил он, чуть приподняв бровь. — После всего, что ты пообещала?

Я вскинула голову. Внутри всё сжалось. Но — не от страха. От ярости.

— Ты обещал отпустить меня, — произнесла я тихо, но чётко. — Вчера ночью. Ты сказал: когда захватишь отца — отпустишь. Ты не сдержал слово.

Он не поморщился. Не отвёл взгляда. Только улыбнулся шире.

— Обещал отпустить, — повторил он медленно, смакуя слова. — Когда наиграюсь. А я, Сильвана, ещё даже не начал. Так что — нет. Пока не получу всё, что хочу.

Он откинулся на спинку кресла. Затянулся. Выпустил дым.

— К тому же, — добавил он ехидно, — твой отец и жених здесь. В моём замке. Под моей охраной. И знаешь, что я подумал? Не хочу разлучать такую замечательную семью. Пусть побудут рядом. Пока ты будешь рядом со мной. Все вместе. Как одна большая счастливая семья.

Я задохнулась. От ярости. От унижения. От того, что он прав. Они здесь. Из-за меня. И он будет использовать это. Снова и снова.

— Ты — мерзавец, — процедила я сквозь зубы. — Ты играешь с ними. Как с пешками. Ты не имеешь права…

— Имею, — перебил он спокойно. — Я герцог. Я закон. А ты — моя собственность. С сегодняшнего вечера. Забыла?

Он наклонился вперёд. Голос упал до интимного шёпота:

— И собственность не спорит. Собственность подчиняется. Пьёт вино, когда ей велят. Ест, когда ей разрешают. И делает всё остальное — когда я скажу.

Пауза. Он посмотрел на меня. Долго. Изучающе.

— Так что — пей. Или, мы проверим, насколько далеко ты готова зайти в своём сопротивлении.

Он снова откинулся. Затянулся. Медленно. Выпустил дым. И — заговорил снова. Тише. Доверительнее. Как будто делился секретом.

— И знаешь, зачем я настаиваю? — спросил он. — Не из заботы о твоём здоровье. Мне плевать, упадёшь ты в обморок или нет. Просто мёртвая подстилка — это скучно. А я не люблю, когда мне скучно.

Пауза. Сверкнул глазами. Закинул ногу на ногу.

— К тому же мне нравится смотреть, как ты давишься. Это… возбуждает.

Каждое слово впивалось под кожу, оставляя невидимые рубцы.

— Давай, — растянул он слово, как леденец. — Один бокал. И тогда ты сможешь есть. И говорить. И… дышать.

Голос снова упал до шёпота, от которого по спине бежали мурашки.

— А если будешь хорошей девочкой, я, может быть, даже позволю тебе кончить сегодня. Если попросишь. Красиво.

Я схватила бокал слишком резко. Вино качнулось, едва не расплескавшись. Стекло холодное, почти ледяное. Пальцы дрожали. Вино густое, тяжёлое, ловящее свет, будто в его глубине таились все мои страхи.

Я поднесла бокал к губам. Замерла.

— Боишься? — прошептал он, чуть подавшись вперёд. — Или просто не хочешь признать, что уже подчиняешься?

Я закрыла глаза. Разум кричал о сопротивлении. Но внутри бушевало всё разом: стыд, гнев, ужас. А на самом краю сознания — странное, постыдное любопытство. Что будет дальше? Как далеко он зайдёт?

Я сделала глоток. Резкий. Почти судорожный. Горло сжалось, но я заставила себя проглотить. Во рту — металлический привкус страха. В горле — горьковатый жар. Глаза затуманились, но не от алкоголя. От осознания: шаг уже сделан.

Один бокал — мелочь. Я выдержу. Главное — выиграть время и найти лазейку.

Вино обжигало горло. Но где-то глубоко внутри ещё теплилась искра. Она не погасла. Пока.

Диамант

1

Я отвёл взгляд от бокала в её руке. Он так и остался недопитым — тёмная жидкость едва колыхалась. Я посмотрел на неё. Не мягко. Не сочувственно. Холодно. Как хищник, который проверяет, насколько глубоко вошла ловушка.

Выпрямился в кресле. Поза стала жёсткой. Небрежная учтивость сползла. Под ней — сталь.

— Раз уж ты приняла новую роль, — начал я ровно, — обозначим условия. Чтобы не было недоразумений.

Пауза. Слова осели в тишине.

— Первое. Ты всегда говоришь мне правду. Любая ложь — даже мелкая, даже из страха — будет наказана. Я не терплю обмана. Понятно?

Она сглотнула. Кивнула. Губы дрожали. Пальцы вцепились в ткань платья.

— Второе, — продолжил я. — Ты не прикасаешься ко мне без разрешения. Ни руками, ни чем-либо ещё. Даже случайно. Любое нарушение — неповиновение. А неповиновение я пресекаю жёстко.

Мягкость в голосе. Угроза — в паузе.

— И третье. Ты подчиняешься всем моим желаниям. Без вопросов. Без колебаний. Без попыток торговаться. Любое «нет» с твоих уст будет стоить жизни тем, кого ты спасала. Понимаешь, о чём я?

Она закрыла глаза. На мгновение. Пыталась удержаться между яростью и безысходностью. Я видел, как сжимается её горло. Как белеют костяшки.

— Понимаю, — выдавила она.

Я склонил голову. Оценивал. Не слова. Дрожь в голосе. Блеск в глазах. Побелевшие кулаки.

Потом откинулся назад. Расслабился. Будто не выстроил перед ней стену из лезвий. Движения плавные. Ленивые. Но в них — уверенность человека, который никогда не сомневается в своей власти.

— Хорошо. Теперь о привилегиях. Ты можешь ходить по замку. Кроме нескольких закрытых помещений. О них узнаешь позже. Двор. Парк. Библиотека. Столовая. Ты не заперта в четырёх стенах. Но помни: это не милость. Это инструмент. Чтобы ты не превратилась в тень раньше времени.

Я взял новую сигарету. Закурил. Дым поплыл между нами. Размывая её фигуру. Делая её призрачной.

— Ты сохраняешь видимость свободы, пока выполняешь условия. Стоит оступиться — всё изменится. Не будет ни парка, ни солнца. Будешь сидеть в темноте. Пока я не решу напомнить о себе.

Её пальцы сжались в кулаки. Она хотела что-то сказать. Возразить. Напомнить о чести. О достоинстве. О том, что она не вещь. Но слова застряли в горле. Потому что за моими словами стояла не угроза. Обещание. Холодное. Выверенное. Как удар клинка.

— Итак, — я стряхнул пепел. — Ты принимаешь условия? Или начнём с наказания, прежде чем ты усвоишь первый урок?

Тишина. Свечи мерцали. Тени дрожали на стенах. Каждый удар сердца — как приговор.

Она подняла голову. Взгляд твёрдый несмотря на бурю внутри. Собрала остатки воли. Сжала в кулак.

— Я… принимаю, — произнесла тихо, но отчётливо. — Условия поняла.

Глаза на мгновение потухли. И тут же вспыхнули. Слабым огоньком сопротивления.

Я улыбнулся. Пальцы сжали сигарету крепче. Улыбка затвердела. В ней не было тепла. Только холодная удовлетворённость охотника, поймавшего добычу.

— Отлично, — сказал я. — Считай, договор вступил в силу. С этого момента ты — моя. Полностью.

Она кивнула. Горло сжималось. Но она удерживала слёзы. Не из гордости. Из страха, что они станут ещё одним доказательством её слабости.

— Милорд… — голос дрожал. Но она заставила себя продолжать. — Пожалуйста. Умоляю. Позвольте навестить близких. Хотя бы на несколько минут.

Я откинул прядь с лица. Смотрел на неё. Задумчиво. Взгляд скользил по лицу. По сжатым кулакам. По дрожи в плечах. Изучал. Оценивал степень отчаяния. Искал хитрость.

Прошло несколько мгновений. Потом я заговорил:

— Знаешь, это зависит от тебя. Если мне сегодня всё понравится — я подумаю. О решении сообщу утром.

Она кивнула. Коротко. Почти незаметно. В этом движении — вся её беспомощность. Вся обречённость. Слова не нужны.

Я уже знал ответ. Игра началась. И я уже выиграл.

Сильвана

1

В голове крутились обрывки воспоминаний. Острые осколки разбитого зеркала.

Я не могла забыть тот день.

Площадь перед замком. Залитая полуденным солнцем. Ярким. Почти издевательски радостным. Толпа — плотная, как стена. В ней — моё собственное застывшее лицо. Множащееся в десятках чужих взглядов.

Крики проникали сквозь ладони, которыми я зажимала уши. Пробирались под кожу. Впивались в мозг. Сначала резкие. Пронзительные. Полные животной паники. Потом приглушённые. Надломленные. Переходящие в хрип. А затем — тишина. Тяжёлая. Липкая. Страшнее самих криков.

Я снова видела женщину в голубом платке. Она всё звала: «Маркус! Маркус!» — пока её не утащили прочь. Её голос до сих пор звучал в ушах. Запах гари до сих пор стоял в носу. Хотя прошло столько дней.

Тени палачей растянулись по мостовой. Длинные. Зловещие. Лица — искажённые болью. Глаза — расширенные от осознания неизбежного. В каждом — одна и та же последняя мысль: «Это правда происходит со мной?»

Я помнила первого. Мужчина. Лет сорока. Крепкий. Руки в мозолях. Кузнец, или плотник. Кто-то, кто работал руками всю жизнь. Его привязали к четырём лошадям. Он не кричал. Сначала. Только смотрел. На толпу. Искал кого-то. Не нашёл. Потом закричал.

Лошади рванули в разные стороны. Я услышала хруст. Не костей. Сухожилий. И крик. Короткий. Оборвавшийся. Я не смотрела. Отвернулась. Но услышала. И это осталось во мне. Навсегда.

Второго я видела. Молодой. Лет двадцати. Может, младше. Совсем мальчишка. Испуганный, бледный. Его не четвертовали. Его сожгли. Живого. На костре. Он кричал долго. Очень долго. Пламя лизнуло его ноги. Потом — бёдра. Потом — живот. Он бился в верёвках. Кожа лопалась. Жир шипел. Трещал. Запах — сладковатый. Тошнотворный. Я не могла его забыть. Он перестал кричать не сразу. Голос сорвался раньше. Он только сипел. Хрипел. Дёргался. А потом — затих. Но огонь не погас. Ещё долго. Очень долго.

Я стояла. Смотрела. Не могла отвернуться. Потому что он смотрел на меня. Через пламя. Через дым. И я не могла уйти.

Ногти впились в ладони. Боль — острая. Реальная. Помогала удержаться на краю. Но ужас — сильнее. Холодный, всепроникающий. Заполнял каждую клетку, просачивался в кровь. В мысли. В дыхание. Холод камня пробирался сквозь тонкую ткань платья. Заставлял тело содрогаться мелкой дрожью. Пальцы немели.

Наконец я собрала всю волю в кулак. Каждое слово приходилось выталкивать из себя. Преодолевая невидимую преграду, сдавившую горло.

— Я… я боюсь вас.

Слова вырвались тише, чем я рассчитывала. Но он слышал. Его бровь едва заметно изогнулась. Пальцы чуть сжались на подлокотнике кресла. Не эмоция. Интерес. Интерес исследователя, столкнувшегося с неожиданным феноменом.

— Боишься? — переспросил он, неспешно откидываясь назад. Поза расслабленная, почти ленивая. Но взгляд пристальный. От него вдоль позвоночника пробегал ледяной след.

— Боюсь не просто потому, что вы сильнее, — продолжила я, сжимая края платья. — А потому, что знаю: вы способны на всё. Я видела, что вы делаете с теми, кто вам неугоден.

Запах воска от свечей смешивался с терпким, почти осязаемым запахом моего страха. Вкус соли на губах заставил вздрогнуть. И это ощущение казалось унизительным. Но я не отмахивалась от него. Пусть видит. Пусть знает, что за этой хрупкой оболочкой — живая женщина. А не кукла для его игр.

«Может, если он увидит, как мне страшно, он пожалеет? Нет. Но, может, станет предсказуемее. Если я назову страх, он перестанет управлять мной».

— Эти казни… эти методы… — произнесла я. — Они не были просто наказанием. В них было что-то большее. Что-то личное. Будто вы получали от этого удовольствие.

Он не перебивал. Лишь слегка наклонил голову. В его взгляде не было гнева. Только холодный, почти научный интерес. Он медленно соединил кончики пальцев. Словно взвешивая мои слова. Раскладывая их по полочкам расчётливого разума.

— И теперь я думаю… — я сглотнула, пытаясь унять трепет. Но слова всё равно выходили надломленными. Рваными. — Что если вы делали это с другими, то что ждёт меня? Вы ведь можете изуродовать меня. Искалечить. Лишить того немногого, что у меня осталось: лица, тела, разума…

Пауза.

— Я знаю, что не имею права просить пощады. Знаю, что уже согласилась на всё. Но… я просто хочу, чтобы вы поняли: я не храбрая. Я боюсь. Боюсь так, что иногда не могу дышать. Боюсь просыпаться по утрам, потому что не знаю, какой новый ужас вы придумаете. Боюсь засыпать, потому что во сне вижу ваши глаза — холодные, равнодушные… А я жить хочу, понимаете? И желательно сохранив внешний вид и конечности. Не как те, кого ты… кого ты…

Голос сорвался. Слова застряли в горле. Превратились в обжигающий, удушающий комок.

Я закрыла лицо руками. Пытаясь спрятаться хотя бы на мгновение. Но тут же опустила их. Заставляя себя смотреть на него. Прямо. Открыто. Беззащитно.

— Прости, — произнесла я. — Я не должна была этого говорить. Но я больше не могу держать это в себе. Это съедает меня изнутри. Как кислота. Если ты собираешься сломать меня — сделай это сразу. Потому что ожидание… ожидание — это самое страшное.

Тишина повисла между нами. Тяжёлая. Давящая. Свечи мерцали отбрасывая дрожащие тени. И в этом полумраке повисло моё обнажённое признание. Словно оголённый нерв.

Диамант

1

Я рассмеялся. Легко. Почти беззаботно. И этот смех резанул её: я видел, как дёрнулись её плечи, как поднялись к ушам, будто тело пыталось свернуться в кокон. Глаза расширились не от гнева. От непонимания. Именно этого я и добивался: пусть чувствует диссонанс. Пусть осознаёт, что мои правила — не её мораль.

Я провёл ладонью по лицу медленно, словно стирая маску серьёзности и обнажая что-то под ней. Что-то худшее. Смотрел на неё с ленивой, почти ласковой иронией. Пальцы начали отстукивать ритм по подлокотнику. Тихий. Мерный. Как удары метронома в пустой комнате.

Она всё ещё верила в чёрное и белое. Как трогательно. Как удобно.

— Нет, ты абсолютно правильно сделала, что сказала мне, — протянул я, наклоняя голову и разглядывая её, как редкую гравюру при неверном свете. — Так вот в чём причина? Ужас?

В комнате слышался треск поленьев в камине. Тень от пламени металась по стене. Длинная. Изломанная. Похожая на вскинутую руку.

— Позволь мне кое-что объяснить, — продолжил я. — Мне стоило сделать это в самом начале, но я не учёл твоей… неопытности. Моя ошибка, признаю.

Я перевёл взгляд на огонь, потом снова на неё. Голос стал мягче. Тише. Опаснее.

— Ты думаешь, что всё это — то, что ты видела, и то, что я предлагаю тебе, — это одно и то же?

Она молчала. Сначала отвела глаза. Щека дёрнулась. Ресницы трепетали. Она нервно облизнула пересохшие губы. Но потом, вопреки себе, приготовилась слушать по-настоящему.

Я встал. Звук моих шагов по каменному полу — размеренный, тяжёлый, гипнотический — заполнял комнату. Каждый удар каблука отдавался в её позвоночнике. Я видел это по тому, как сжимались её пальцы на подлокотнике при каждом моём шаге. Обернулся. Впился в её зрачки пронзительным, немигающим взглядом.

— Скажи мне, — произнёс я. — Ты когда-нибудь слышала о садомазохизме?

Вопрос ударил так неожиданно, что на секунду вышиб из неё весь ужас. Осталось только недоумение. Чистое. Детское. Почти комичное.

— Что?.. — выдавила она хриплым голосом. — Прости, я не понимаю…

Я усмехнулся. Без злобы. С тем холодным любопытством, с которым алхимик наблюдает, как меняет цвет раствор в реторте.

— Ясно. Впрочем, чего ожидать от той, кто ещё вчера была девственницей. Это не пытки, Сильвана. Не страдание ради страдания. Это — искусство. Игра. Танец на лезвии. И наслаждение, какого ты больше нигде не найдёшь.

Я медленно обошёл её кресло. Не как хищник. Как скульптор, обходящий незаконченную работу и примеряющийся, где нанести следующий удар резца. Запах каминного дыма мешался с моим одеколоном. Корица, гвоздика и что-то горькое, тёмное, похожее на ладан. Этот аромат окутывал её, проникал в ноздри, оседал на языке.

— Пытка — это грубость, — произнёс я. — Инструмент власти, лишённый изящества. Ты ломаешь человека, чтобы сказать: «Смотри, я могу».

Остановился у камина, так что огонь очерчивал мой силуэт рыжей каймой.

— Да, я использую настоящие пытки. Когда необходимо. И, признаюсь, особого удовольствия мне это не доставляет. Разве что… с научной точки зрения. В любом случае, то, что я предлагаю тебе, — другое.

Развернулся. Шагнул к ней. Остановился так близко, что она могла чувствовать жар моего тела сквозь ткань. Голос стал тише и вкрадчивее, как шёлк, скользящий по обнажённой коже:

— Отношения доминанта и сабмиссива — это когда ты даришь боль, чтобы подарить наслаждение. Когда ведёшь партнёра по самому краю — но не позволяешь упасть. Когда каждое прикосновение, каждый шёпот, каждая капля крови — нота в симфонии.

Слова рассыпались в её сознании стеклянными осколками. Я видел, как она пыталась собрать их воедино и не могла: не укладывалось, как можно говорить об этом с таким спокойствием и такой страстью.

— Ты смотришь на меня, как на чудовище, — заметил я, чуть приподняв бровь. — Но ты ведь уже почувствовала это. Вчера. Когда я взял тебя.

Шаг ближе. Она ощущала запах моей кожи. Тёплый. Солоноватый. С нотой табака.

— Было больно. Грубо. Унизительно. Но ты кончила.

Я наклонился к ней так, что мои волосы скользнули по её щеке.

— Ты не можешь перестать об этом думать. Я вижу, как ты смотришь на меня. Как расширяются твои зрачки. Как учащается пульс вот здесь…

Кончики моих пальцев скользнули по её шее, едва касаясь. Нашли бьющуюся жилку под челюстью. Замерли.

— Ты хочешь ещё. И получишь. То, что было вчера, — лишь увертюра. Я заставлю тебя чувствовать то, о чём ты не подозревала. Экстаз от боли. Оргазм от подчинения.

Моя рука поднялась выше. Пальцы скользнули по её подбородку едва, призрачно, как касание крыла ночного мотылька. По её телу прошла волна дрожи. От горла до бёдер.

— Ты думаешь, это страшно? — продолжил я, чуть отстранившись, но не отпуская её взглядом. — Нет, Сильвана. Это прекрасно. Это танец, в котором ты будешь ведомой, а я — ведущим. Ты научишься любить боль, потому что за ней всегда будет награда. Научишься просить о большем. Потому что только через край — к вершине.

Она молчала. Долго. Слишком долго. А потом — заговорила. Тихо. Хрипло. Но — не отводя глаз.

— Я не понимаю, — произнесла она. — Ты говоришь о боли. О наслаждении. О крае. Но как это может быть вместе? Боль — это боль. Она не может стать чем-то другим.

Я улыбнулся.

— Может, — сказал я. — И ты уже это знаешь. Просто боишься признать.

Я провёл пальцем по её запястью. Медленно. От пульса — к ладони. Потом — обратно.

— Вот здесь, — произнёс я, — бьётся твоя кровь. Сейчас — часто. Потому что ты боишься. Но если я сожму чуть сильнее — что ты почувствуешь?

Я сжал. Не сильно. Достаточно, чтобы она почувствовала давление. Пульс под пальцами участился. Она вздрогнула.

— Боль? — спросил я. — Или — что-то ещё?

Она не ответила. Но я видел ответ. В её глазах. В том, как расширились зрачки. Как дыхание сбилось. Как она не отстранилась.

Я отпустил. Медленно. Палец за пальцем.

— Вот видишь, — сказал я тихо. — Ты уже поняла. Просто ещё не приняла.

Она сглотнула. Горло двинулось. Тонкая жилка на шее задрожала.

— Я вчера обещал объяснить тебе, что такое сабмиссив, — продолжил я. — Наглядно. Но, пожалуй, сначала попробую сделать это словами. А то ты упадёшь в обморок от страха.

Она вскинула голову. В глазах — искра. Не ужас. Что-то другое. Любопытство. Под ужасом. Но — есть.

— Я уже говорил, что сабмиссив — это тот, кто отдаёт себя добровольно, — сказал я. — Потому что хочет. Потому что тело требует этого. Власти над собой. Боли, которая становится удовольствием.

Она нахмурилась, но слушала внимательно. Как будто пыталась понять не слова. А то, что за ними.

— То есть — это как рабство? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил я. — Рабство — это когда тебя заставляют. Сабмиссив — это когда ты сама выбираешь. Каждый раз. Каждый день. Каждую секунду. И именно в этом — свобода.

Она замерла. Слова ударили в мозг. И она явно не хотела их туда пускать. Но впускала.

— Свобода в подчинении? — переспросила она. — Это звучит как бред.

— Это звучит как правда, — ответил я. — Просто ты ещё не готова её услышать.

Она молчала. Долго. Потом — подняла глаза и спросила. Тихо. Но чётко.

— А ты? — произнесла она. — Ты — доминант?

Я не отвёл взгляда. Улыбнулся.

— Да, — ответил я просто. — С огромным опытом. Больше, чем ты можешь себе представить.

Я шагнул ближе.

— Обрати внимание, — продолжил я, понизив голос. — Вчера я не причинил тебе никакого вреда. Ни единого синяка, который не зажил бы за ночь. Ни единой раны, которая требовала бы лечения. Боль, которую ты чувствовала, — была болью наслаждения. Не разрушения.

Я наклонился к её уху.

— Мой интерес — не в том, чтобы тебя калечить, — прошептал я. — Мой интерес — в том, чтобы ты сама пришла ко мне. Сама попросила. Сама отдала себя. Полностью. Без остатка. Вот что мне нужно.

Окинул её взглядом. Не хищным, как прежде. Почти отеческим.

— Знаешь, что самое забавное? — произнёс я. — Пока ты следуешь правилам, тебе нечего бояться. Кроме, пожалуй… собственных ощущений.

Последнее слово я выдохнул так, чтобы оно коснулось её кожи, как сквозняк из приоткрытой двери в незнакомую комнату.

Она медленно подняла руку. Пальцы дрожали. Она хотела коснуться моего лица, проверить, реален ли я. Но в последний миг одёрнула руку и сжала в кулак.

— О, вижу, — протянул я. — Ты уже рисуешь себе картины. Сломанные кости. Отрезанные пальцы. Кровь на камне.

Пауза. Я позволил тишине набухнуть, как нарыву.

— Ну что ж, ради твоего спокойствия: обещаю не ломать тебе кости и не отрезать конечности. По крайней мере — без твоего явного согласия.

Она молчала. Но я видел не глазами, а тем чутьём, которое не подводило меня никогда: где-то в глубине, за стеной ужаса, шевельнулось нечто новое. Не согласие. Ещё нет. Но уже не отрицание.

Я отстранился. Смотрел на неё. Она не отвела взгляда. Впервые.

Я подошёл к камину, оперся о полку. Смотрел, как пламя корчится в топке. Рыжее. Жадное. Облизывающее поленья с хрустом, похожим на шёпот. Жар лизал мне скулу. Огонь отбрасывал блики на лицо. Я знал, как это выглядит со стороны: то ли демон, вышедший из преисподней, то ли бог, снизошедший до разговора со смертной.