Неизбежность. Книга 1. Нисхождение.

Она вздрогнула всем телом. От унижения. От смущения. От ужаса. И от предвкушения, которое и было самым страшным, потому что говорило: часть её уже ждала этого и хотела. Она ненавидела себя за это. И именно поэтому будет подчиняться ещё охотнее, пытаясь искупить вину послушанием.

Она опустилась медленно, почти грациозно. Ковёр принял её колени, как алтарь принимает жертву. Он был тёплым, нагретым камином. Но она чувствовала холод. Не снаружи. Внутри.

— Ползи ко мне, — произнёс я мягко, но неотвратимо. — Медленно. Так, чтобы я мог насладиться каждым движением.

Она подчинилась. Руки коснулись ковра. Ладони ощутили плотный, чуть колючий ворс. Тело двинулось вперёд плавно, почти инстинктивно. Бёдра, лопатки, позвоночник — единая текучая линия. С каждым сантиметром, приближавшим её ко мне, ужас отступал, уступая место чему-то первобытному, живому, горячему. Она уже не думала о сопротивлении. Она думала о том, как сделать это правильно. Как угодить.

Когда она оказалась у моих ног, я протянул руку. Не хватая. Не принуждая. Предлагая. Мои пальцы коснулись её подбородка. Мягко. Но непреклонно. Приподняли лицо. Кожа под пальцами была горячей, влажной от выступившей испарины.

Наши взгляды встретились. Мой — глубокий, бездонный, полный обещаний и угроз. Её — распахнутый, затопленный страхом и чем-то, что она не решалась назвать.

— Видишь, это не так страшно, как ты думала, — прошептал я почти нежно, так что моё дыхание коснулось её губ. Мой большой палец медленно провёл по её нижней губе. Влажной. Чуть припухшей. — И гораздо интереснее, чем ты могла представить.

Я неторопливо вытянул ногу. Поставил её прямо перед ней: тяжёлый чёрный сапог, гладкая кожа, тускло мерцающие пряжки. Моя поза оставалась расслабленной. Локоть небрежно на колене. Голова чуть склонена. Но в этой расслабленности таилась властность. Ленивая. Кошачья. Оттого лишь более давящая. Я не играл. Я лепил. Формировал. Создавал новое существо из глины боли и воды покорности.

— Сними с меня сапоги, — приказал я ровным тоном, лишённым видимых эмоций.

Она замерла. Руки предательски дрожали. От холода, от напряжения, от пульсирующего жара между бёдер, который она отчаянно пыталась подавить. Бесполезно. Она уже не спрячется и не убежит от того, что жило внутри.

Её пальцы неуверенно потянулись к пряжкам. Нащупали холодный, скользкий металл тёмного серебра. Движения неловкие, скованные. Будто она впервые касалась чужой обуви. И в каком-то смысле так и было. Это не просто прикосновение. Акт. Ритуал. Жертвоприношение. Каждая ошибка — щелчок не той пряжки, дрогнувшие пальцы, сбившийся ритм — усиливала смущение и гнала кровь к щекам.

Как красива была эта неловкость. Она делала её ещё более желанной. Живой. Настоящей.

— Не торопись, — произнёс я мягче, чем она ожидала. Без приказа и насмешки. Почти с поддержкой. — Пряжка поддаётся влево. Вот так.

Она замерла на мгновение. Не верила. Подняла глаза. И снова опустила их, быстро, как пойманный зверёк. Но пальцы слушались: нащупали нужный угол, нажали. Пряжка щёлкнула, освобождая ремень.

— Умница, — сказал я с лёгкой иронией, но без злобы. Как хвалят ребёнка, делающего первый шаг. — Теперь второй.

Она выдохнула рвано и судорожно. Щёки горели. Но руки уже двигались увереннее. Моё одобрение подействовало. Она не просто боялась. Она хотела справиться. Хотела, чтобы я снова назвал её «умницей». Похвала работала лучше страха. Это надо запомнить.

Я наблюдал с едва заметной усмешкой, впитывая каждую деталь. Трепет ресниц. Прерывистое дыхание, от которого вздрагивала грудь с затвердевшими сосками. Её неуклюжесть скользила по краю сознания и оседала внутри тёмным, тягучим удовольствием. Не раздражение. Что-то другое. Голодное.

Её придётся учить долго и терпеливо, слой за слоем снимать всё лишнее. Страх. Стыдливость. Волю. Пока не обнажится то, что под ними. Как скульптор обтёсывает камень, зная, что внутри уже живёт форма.

Я не торопил. Каждая секунда её смущения — подарок, который я разворачивал медленно, как шёлк с тела. Она бросала на меня короткие, воровские взгляды из-под ресниц. Будто касалась чего-то запретного и тут же отдёргивала руку. А потом снова склонялась к сапогу. Снова пряталась. Но я видел: каждый такой взгляд — крохотная трещина в стене. Каждый вздох — признание. Не словами. Телом. Тем, как дрожали её пальцы на моей щиколотке. Как учащалось дыхание, когда она случайно касалась кожи выше голенища.

Она ещё не понимала, что происходило. Я — понимал.

Тишина стала осязаемой, густой, как дым. В ней тонуло всё: её прерывистое дыхание, тихий скрип кожи под неловкими пальцами, сухой треск поленьев в камине. Воздух густел, пропитывался расплавленным воском, тёплой кожей сапога, холодным металлом пряжек и чем-то ещё, чему нет названия. Тем запахом, что рождается между двумя телами, когда одно из них уже сдалось, а второе ещё нет.

Я впитывал это медленно, с наслаждением дегустатора, подносящего бокал к свету. Власть текла по венам не горячо и не обжигающе. Ровно и глубоко, как подземная река, которая точит камень столетиями. Предвкушение заполняло каждую клетку.

Её пальцы наконец справились с последней пряжкой. Сапог соскользнул на ковёр мягко, почти беззвучно. Она замерла. Подняла глаза. И в этих глазах я увидел то, чего ждал. Не просто покорность. Начало. Первый мазок на чистом холсте.

Игра только начиналась. И она проиграла. В тот момент, когда опустилась на колени. Всё остальное — лишь детали.

Сильвана

1

Сапоги наконец упали на пол. Глухо. Как два мёртвых зверька. Я попыталась вытереть ладони друг о друга, но пот не уходил: въедался в кожу липкой плёнкой, пах железом и страхом.

Не успела я распрямиться — Диамант уже поднялся. Так поднимается хищник: без усилия, без звука, без предупреждения. Только воздух качнулся, принося запах. Тёплую кожу, дым, что-то звериное, от чего сердце споткнулось и забилось не в такт.

Он медленно снимал рубашку. Ткань скользила по плечам. Свечное пламя вылизывало каждый изгиб мышц, заливало впадины чернильной тенью. Казалось, его тело вырезано из того же мрака, которым дышала комната. Воск оплывал в подсвечниках, и его сладковатый, удушливый дух мешался с запахом мужского пота. Терпким. Бьющим куда-то в основание черепа.

Рубашка упала. Тихий шёпот ткани о ковёр. Потом — звон. Тонкий. Зловещий. Как голос осы. Он отстегнул плеть от пояса. Гибкая, узкая, с кожаными языками на конце. Она шевельнулась в его руке, и я могла поклясться, что она дышит.

Его пальцы сомкнулись на моём локте. Не до боли, нет. Но так, что я ощутила каждый удар собственного пульса под его хваткой. Он развернул меня. Не к себе. От себя. К стене.

— Руки на стену, — произнёс он ровно. — Выше. На уровне плеч. Разведи шире.

Я подчинилась. Ладони легли на бархат. Мурашки поползли от запястий к локтям. Спина оставалась открытой. Беззащитной. Он видел её всю. Каждый позвонок. Каждую ложбинку. Каждый изгиб. Я чувствовала его взгляд.

Он не торопился. Я слышала, как он перекладывает плеть из руки в руку. Как кожаные языки шелестят, касаясь друг друга.

— Не убирай руки, — сказал он тихо. — Что бы ни было. Не убирай.

Взмах. Сухой хлопок расколол тишину. Эхо покатилось по стенам, отзвук за отзвуком. Боль вспыхнула на лопатках алой молнией. Ослепительная. Звенящая. Я вскрикнула, рванулась — но руки остались на стене. Он приказал. И тело уже слушалось.

Второй удар. Ниже. По позвоночнику. Третий. По ягодицам. Хлёсткий. Мокрый.

Кожа горела. Мышцы сжимались. И всё тело подавалось назад, к нему, к следующему удару, прежде чем разум успевал запретить. Стон прорвался сквозь стиснутые зубы. Задушенный. Хриплый. Стыд и удовольствие сплелись внутри, как ядовитый плющ, оплетающий кость.

Что это? Почему боль отдаётся не только болью? Почему там, где должно быть только жжение, — что-то ещё? Что-то тёплое, текучее, как расплавленный мёд?

Он бил размеренно. По спине. По ягодицам. Снова по спине. Не давая привыкнуть. Не давая сосредоточиться. И с каждым ударом жар между бёдер становился сильнее. Влага — обильнее. Тело предавало снова и снова.

— Хватит, — произнёс он наконец. Плеть опустилась. Он шагнул ближе. Я слышала его дыхание. Ровное. Спокойное. — Повернись. Лицом ко мне.

Я повернулась. Медленно. Ноги дрожали. Кожа на спине горела. Пульсировала.

— Руки за голову, — приказал он. — Сцепи в замок. Локти разведи.

Я подчинилась. Локти разошлись в стороны. Грудь открылась. Соски затвердели — не только от холода. От взгляда. От того, как он смотрел.

Он снова поднял плеть.

— Смотри на меня, — сказал он тихо. — Не закрывай глаза.

Взмах. Удар по груди. Не по соску. Рядом. По нежной коже. Кожаные языки хлестнули, оставив алую полосу. Я вскрикнула. Руки дёрнулись, но остались за головой. Он приказал.

Второй удар. По другой груди. Боль — острая, тонкая, как игла. И — что-то ещё. Под болью. Глубоко. Тёмное. Горячее. Соски напряглись до боли. Низ живота сжался. Между бёдер стало мокро. Так мокро, что я чувствовала влагу на внутренней стороне бёдер.

— Что ты чувствуешь?

Голос — бархат, натянутый на лезвие. Не вопрос. Вскрытие. Он изучал меня, как редкий цветок, раскрывающий лепестки под чужими пальцами.

Я молчала. Слова ворочались в горле, тяжёлые, как камни. Не должна. Не смею. Но почему пальцы сами разжимались? Почему внутри не только стыд — почему там эта сладкая, невозможная дрожь?

— Сучка. Я задал вопрос.

Сталь. Голая, отточенная сталь вместо голоса. Он шагнул вперёд. Пальцы впились в волосы у основания черепа. Запрокинули мне голову. Резко. Точно. Так, что в шее хрустнуло. Наши глаза встретились. Его зрачки — два колодца, ледяных и бездонных, и на самом дне — пляшущие огни.

— Говори. Сейчас.

Не просьба. Не приказ даже. Заклинание. Слово, после которого молчание становится невозможным, потому что тело уже отвечало за меня. Дрожью. Жаром. Влагой.

Я стояла с запрокинутой головой, пойманная его хваткой, как бабочка — булавкой. Дыхание срывалось судорожными всхлипами. В груди ворочалось нечто огромное, бесформенное: ужас, стыд и — под ними, глубже, темнее — возбуждение. Оно росло вопреки всему. Дрожь катилась от кончиков пальцев до корней волос. Внизу живота стягивался тугой, раскалённый узел. Пульсировал в такт сердцу. И с каждым ударом становился туже, горячее. И это знание обожгло, как клеймо.

Я зажмурилась, пытаясь спрятаться от себя самой, от правды, которая расползалась по телу, неотвратимая, как яд. Ненавижу себя. И хочу ещё. И вот что было страшнее всего: страха — не было. Совсем. Ни капли. Там, где должен был выть ужас, зияла тишина. И именно это отсутствие делало происходящее невыносимым. Непростительным. Неотразимым.

— Я… — голос сорвался. Шелест сухой листвы в пустом склепе. Я сглотнула. Горло саднило, будто слова обросли шипами и теперь рвали плоть изнутри. — Я чувствую…

Он не ослабил хватки. Пальцы — жёсткие, горячие — впивались в волосы у корней, запрокидывали голову, вынуждали смотреть в глаза. Голубые и непроницаемые, как зимнее озеро подо льдом. В них не было просто властности. Было знание. Он видел, как тает сопротивление. Как расползаются по швам все мои «нет» и «не должна». И ждал.

— Говори, — повторил он. Насмешка в голосе — лёгкая, почти ласковая, как подушечка пальца, проведённая по свежей ссадине.

Я зажмурилась. Бесполезно. Тело предало раньше, чем разум успел выстроить оборону: кожа горела там, где он касался, и там, где не касался — тоже. Каждый нерв тянулся к нему, как корни к подземной воде.

— Я чувствую… — язык прилип к нёбу. Я сглотнула и заставила себя: — Как внутри сжимается. Узел. Внизу живота. Пульсирует. Горит. И… между ног — влажно.

Тишина. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как капли крови на белом мраморе. Обжигали сильнее плети. Не кожу. Что-то глубже.

Я ждала насмешки. Презрения. Но в его глазах вспыхнуло другое. Интерес. Не похоть. Не злорадство. Чистый, холодный интерес алхимика, увидевшего, как в тигле наконец меняет цвет субстанция, над которой он бился месяцы.

— Продолжай, — прошептал он. Голос прошёл сквозь кожу, как вибрация камертона. Глубоко. Физически ощутимо. Прямо в кости.

Пальцы в волосах разжались. Медленно, по одному. И скользнули по щеке. Подушечки — твёрдые, горячие — чертили линию от виска к подбородку, оставляя след, похожий на ожог. Я вздрогнула. Не отстранилась. Тело подавалось навстречу прикосновению. Так умирающий от жажды прижимается губами к воде, не думая, отравлена ли она.

— Что ещё?

Я хотела отвернуться. Спрятаться. Не могла. Его взгляд держал. Не цепи, нет. Цепи можно разорвать. Это было что-то другое. Гравитация. Притяжение тела к земле, крови к ране, мотылька к огню.

— Это… странно, — произнесла я. — Я не должна чувствовать такое. Не должна. Но чувствую. И это пугает. Милорд, что это? Почему я…

Голос оборвался. Не существовало слов для того, что творилось с телом. С разумом. С тем, что раньше я считала душой.

— Почему — что? — он пожал плечами. Легко. Небрежно. Так пожимают плечами, когда кто-то спрашивает, почему идёт дождь. — Почему тебя влечёт ко мне? Почему хочешь этого? Потому что такова природа. Не бойся.

Пауза. Тень усмешки.

— Или бойся. Но расслабься. И чувствуй.

Голос обволакивал. Тяжёлый шёлк, пропитанный дымом и чем-то сладким, опиумным. Ни осуждения. Ни насмешки. Только спокойное, звериное принятие того, что происходило между нами.

Я опустила веки. Шагнула в темноту. Как в чёрную воду. Холодную. Манящую. Без дна. Дыхание замедлилось, стало глубже, тяжелее. Пальцы разжались. Один. Другой. Словно пробовали на ощупь новый мир, в котором мне предстояло существовать.

«Отпусти контроль. Погрузись. Прими».

Голос внутри. До ужаса похожий на его. Невидимые нити, державшие меня, — лопнули. Плечи опустились. Спина выгнулась. Мягко. Покорно. Как у кошки под чужой рукой.

Я больше не сопротивлялась. Ни ему. Ни себе. Ни тому, что заполняло меня, как ночь заполняет пустую комнату.

— Вот так, — произнёс он. — Теперь ты чувствуешь по-настоящему.

Его рука коснулась плеча. Едва. Невесомо. Как садится на кожу пепел. Но этого хватило: дрожь прокатилась волной от точки касания вниз, по рёбрам, по бёдрам, до самых ступней. Пальцы скользнули вдоль позвоночника. И каждый оставлял двойной след: огонь и лёд, ожог и озноб. Я выдохнула. Звук вырвался прерывистый, рваный, почти стон. Почти мольба.

Глаза закрыты. Но я видела. Тени на стенах — живые, извивающиеся, как чёрные змеи. Отблески пламени — мерцающие, янтарные, хищные. И его силуэт — тёмный, чёткий, неотвратимый, как приговор. Мир сжался до запаха. Горячий воск, выделанная кожа, что-то горькое, травяное.

Собственное сердце, гулкое, оглушительное, стучало набатом в пустом соборе. Его руки на моей спине. Единственной точки, к которой я была привязана, как лодка к причалу в шторм.

Диамант

1

Я улыбнулся. Не насмешливо. Почти нежно. Эта мысль царапала изнутри, как осколок стекла под рёбрами: «Сейчас я почти нежен». Я не привык к нежности. Не знал, куда её деть. Это странное, неловкое внимание к чужому трепету, к тому, как чужая боль отзывалась во мне не пустотой, а чем-то тёплым, похожим на голод.

Обычно мне всё равно. Покорность без нюансов. Страх без оттенков. Безмолвные слёзы, стекающие по щекам. Солёные дорожки, которые я стирал большим пальцем с тем же равнодушием, с каким стирают пыль с подоконника.

Но она была другая. Раньше я действовал как хирург над вскрытым телом: точно, уверенно, с холодной расчётливостью, от которой пахнет сталью и антисептиком. Мне не нужно было спрашивать, что чувствовали мои жертвы. Я и так знал: боль, страсть, остроту, которой их ванильные кавалеры не могли дать. Ту самую, ради которой они потом ползли обратно на коленях, умоляя повторить. Но в ней завораживало другое. Наблюдать, как она борется с собой. Как стыд и ужас мешаются с тем, что она отказывалась назвать по имени. Как душа раздирается между сопротивлением и пробуждающимся, тёмным, горячим желанием.

Мысль, что придётся вести её постепенно, приносила неожиданное удовольствие. Острое, как лезвие, проведённое по языку. Это было интересно, как эксперимент. Как разгадывание сложного часового механизма, где каждый поворот ключа вызывал новую реакцию, каждый щелчок открывал новую грань.

Я отпустил её волосы. Но не отстранился. Рука скользнула вниз. Подушечки пальцев касались кожи и двигались дальше, оставляя дорожку тепла, почти ожога. Каждое движение размеренное, ритуальное. Словно я совершал древний обряд, где прикосновение — заклинание, а взгляд — печать.

— Хорошо, — произнёс я тихо, почти шёпотом. — Ты честно призналась. А это уже шаг.

Не дожидаясь ответа, я снова взмахнул плетью. Легко. Почти ласково. Удар пришёлся по внутренней стороне её бедра. Но я знал: теперь боль приглушённая, тягучая, смешивалась с возбуждением, которое пульсировало в ней и растекалось по венам раскалённым золотом.

Она резко вдохнула. Колени подкосились, но она устояла. Вскрикнула. Не от боли. От того, как тело отзывалось на этот лёгкий удар. Вздрагивало, трепетало натянутой струной. Я видел, как узел внизу её живота стягивался туже. Как тепло разливалось по бёдрам и рёбрам, заставляя кожу гореть. Как жилка на шее билась чаще, выдавая всё, что она пыталась скрыть.

«Я не ломаю её. Я создаю». Из ужаса лепил любопытство. Из сопротивления — покорность. Из стыда — жар. Как скульптор перед глыбой мрамора: сначала грубые удары резца, потом тонкая полировка. И вот камень дышал, обретал форму, становился чем-то, от чего невозможно было отвести взгляд.

— Видишь? — прошептал я с нежной иронией, лёгкой, но оттого лишь более властной. — Ты уже начинаешь понимать. Уже чувствуешь.

Моя рука поднялась снова. Но я не бил. Просто проводил плетью по её коже, едва касаясь. Дразня. Она вздрагивала, сжималась и при этом тянулась, жаждала продолжения. Как умирающий от жажды жаждет воды, зная, что она отравлена. Она сопротивлялась. Но уже тянулась ко мне, как лоза к солнцу, которое выжигало листья, но давало жизнь.

— И это только начало.

В словах — обещание чего-то неизведанного, огромного. Того, что одновременно пугало и манило. Как пламя манит мотылька, летящего на свою прекрасную гибель.

В полумраке спальни дрожащий свет свечей чертил на стенах живые, извивающиеся тени, шепчущие на языке, которого не помнили даже мёртвые. Воздух сгущался, становился плотным настолько, что его можно было резать ножом. А под всем этим — тонкий, почти неуловимый запах возбуждения. Тот, который я научился различать за годы, как алхимик различает редчайший ингредиент в мутной взвеси. Она пахла страхом. Но под ним — другое. То, ради чего я был здесь. То, что делало её чуть интереснее остальных.

Я отступил на шаг. Плеть легко скользнула на пол. Молчание повисло между нами. Она смотрела на меня. Тяжело дыша. Губы приоткрыты. На шее блестел пот. Я смотрел на неё. И — спросил.

— Хочешь коснуться меня?

Она вздрогнула. Не от страха. От неожиданности. Она не ждала этого. Не ждала вопроса. Она ждала приказа. Я не приказывал. Я спрашивал. И — это было хуже всего.

Она смотрела на меня. Потом едва заметно кивнула.

Я не двинулся. Ждал.

Она подняла руку. Медленно. Как будто рука была чужая. Как будто она не управляла ею. Пальцы коснулись моей груди. Сначала — робко. Почти невесомо. Как касаются чего-то запретного. Потом — увереннее. Ладонь легла на грудь. Тёплая. Влажная от пота. Она провела рукой вниз. По мышцам, по животу. Медленно. Изучающе.

Я видел её глаза. В них было восхищение. Не страх. Не ненависть. Восхищение. И — возбуждение. Она смотрела на меня — и хотела.

Её рука пошла ниже. К животу. К ремню штанов. Пальцы замерли. А потом — коснулись. Через ткань. Но коснулись. И — замерли. Она почувствовала. Твёрдое. Горячее. Большое. Её глаза расширились. Она покраснела до корней волос. И резко отдёрнула руку. Как будто обожглась.

Я усмехнулся.

— Что такое? — спросил я тихо. — Испугалась?

Она молчала. Смотрела в сторону, куда угодно. Только не на меня.

— Стыдливая, — произнёс я с иронией. — Ты стоишь голая передо мной. Признаешься, что течёшь. Но коснуться члена — не можешь. Забавно.

Она вспыхнула ещё сильнее. Но не отвернулась. Смотрела на меня. И — в её глазах было что-то ещё. Не только стыд. Любопытство. Голод. Желание узнать, понять, попробовать. Она хотела ещё. Но не решалась.

Это — идеально. Именно так и должно быть.

Я сделал шаг вперёд. Резко. Без предупреждения. Схватил её за плечи. Пальцы впились в кожу с такой силой, что останутся синяки. Одним движением опрокинул её на кровать. Каркас глухо скрипнул. Пружины матраса отозвались протяжным стоном, словно сама комната протестовала против того, что в ней происходило.

— На четвереньки.

Сталь в голосе. Не вопрос и не просьба. Приказ. По её позвоночнику прокатилась волна мурашек, смешав ужас и предвкушение, страх и желание, стыд и голод. Она подчинилась не сразу. С едва уловимой заминкой, будто внутри ещё теплилась последняя искра сопротивления. Крошечный огонёк, дрожащий на ветру. Эта искра делала всё интереснее. Без неё слишком просто. Слишком пресно. Но искра погасла в одно мгновение.

Она выгнула спину, приподняла бёдра. Отдаваясь покорности, как отдаются течению, перестав бороться и позволив реке нести. Простыня скользила по коже, тёплая от её тела, ласкала живот и грудь. Усиливала каждое ощущение, делала каждое движение откровеннее, каждый вздох запретнее. Дыхание становилось прерывистым. Пульс — частым, гулким, слышным в тишине.

Я неспешно обошёл кровать. Взгляд скользил по её телу, задерживаясь на изгибе поясницы, на округлости бёдер, на трепещущих ягодицах. Прожигал кожу сквозь воздух. Оставлял невидимые ожоги. Уже касался её не руками, а глазами. Уже метил, ставил клеймо, которое не сотрётся.

Я вернулся на кровать, опустился позади неё. Провёл ладонью по внутренней стороне её бедра снизу вверх. Ощутил, как напрягались мышцы, как дрожала кожа, как жар её тела просачивался сквозь мои пальцы. Остановился у самой промежности. Не касаясь. Но так близко, что она чувствовала тепло моей ладони.

— Разведи ноги шире, — приказал я.

Она всхлипнула. Но подчинилась. Медленно, судорожно развела колени, открываясь полностью. Без остатка. Я смотрел. Впитывал. Наслаждался.

— Мокрая, — произнёс я. — Течёшь, как сучка во время течки. И это — всего лишь от пары ударов плетью.

Она вздрогнула. Плечи тряслись. Но не от стыда. От возбуждения, которое уже невозможно было скрыть: её бёдра подавались назад, навстречу моей руке. Бессознательно. Инстинктивно. Как у животного, идущего на запах.

— Хочешь ещё? — спросил я, растягивая слова. — Хочешь, чтобы я ударил снова?

Её дыхание было рваным, влажным, громким. После паузы она прошептала:

— Да. Пожалуйста.

Я усмехнулся.

— Хорошая девочка.

Резкий, сухой удар ладони между её ног. Звук отскочил от стен, как выстрел. Тело дёрнулось, но не отпрянуло. Она выдохнула коротко и судорожно. И в этом звуке смешивались испуг, стыд и то самое тёмное, почти непристойное желание, которое я так тщательно взращивал. Поливал, как садовник поливает редкий ядовитый цветок, пробившийся сквозь трещину в камне.

Прекрасно. Механизм работал. Осталось настроить его, довести до совершенства. Сделать так, чтобы каждый вздох, каждый стон, каждая судорога стали частью нашей симфонии. Мрачной. Опасной. И прекрасной в своей жестокой красоте.

Сильвана

1

Я вскрикнула. Звук родился где-то в глубине. Не от боли. От наслаждения, хлынувшего по телу раскалённой волной. Кожа вспыхнула. Мышцы сжались. Каждая клетка пробуждалась разом, жадно, как земля после засухи, впитывающая первый ливень. Судорога прошила меня насквозь. От макушки до кончиков пальцев на ногах.

Дыхание срывалось. Я вдыхала глубже, и воздух обжигал лёгкие, не остужал, а подбрасывал дров в костёр, полыхавший внутри. В висках гулко стучала кровь. Мерно. Настойчиво. Как военный барабан перед штурмом.

Бёдра двигались сами. Назад, навстречу его руке. В ритме, который я не выбирала. Который уже владел мной, управлял мной, дёргал за нити, вшитые прямо в плоть. Тело требовало большего. Настойчиво и неумолимо. Голос разума превращался в далёкий шёпот за запертой дверью.

Я хотела его. Хотела, чтобы он вошёл в меня. Хотела, чтобы он брал меня жёстко, грубо, без жалости. Хотела чувствовать его внутри. Я ненавидела себя за это. И хотела ещё.

— Что, сучка, уже не терпится? — насмешка в его голосе звучала не зло, а почти восхищённо. — Как быстро ты потекла.

Я не отвечала. Не могла. Слова застревали между горлом и грудной клеткой, распадались на стоны. Тихие. Рваные. Рвущиеся сквозь стиснутые зубы, как пленники из-под завала. Пальцы впивались в простыню. Ногти прочерчивали по ткани борозды. Жалкая попытка удержаться за что-то твёрдое, пока самоконтроль таял, как воск, стекающий по свечному огарку.