Читать книгу Наблюдатель влияет на наблюдаемое (Кара Инь) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Наблюдатель влияет на наблюдаемое
Наблюдатель влияет на наблюдаемое
Оценить:

3

Полная версия:

Наблюдатель влияет на наблюдаемое

На первый взгляд, это просто красивая притча. Но к концу девятой главы мы с тобой уже знаем достаточно, чтобы увидеть в ней нечто большее. Мы видели, что зрение строит реконструкцию, а не снимок. Что органы чувств захватывают крошечный диапазон возможного. Что даже сама материя, которую мы считали такой надёжной, оказалась не тем, чем кажется. Что слова разрезают мир там, где нам удобно. Что любая теория это карта, а карта всегда беднее территории.

Все эти нити сходятся к одному вопросу. Если наше восприятие ограничено, насколько хорошо мы вообще знаем реальность?

Этот вопрос не нов. Но он каждый раз меняет облик, в зависимости от того, что известно о мире. Для Платона ответ лежал в области идей, которые мы можем постичь разумом, но не чувствами. Для философов семнадцатого века вопрос превратился в спор о том, можно ли доверять чувствам, и Декарт предложил знаменитое сомнение: допустим, что я могу обманываться во всём, но сам факт того, что я сомневаюсь, говорит о том, что я существую. Для англичанина Джорджа Беркли, жившего в начале восемнадцатого века, всё существующее есть то, что воспринимается, и вопрос о мире за пределами восприятия просто теряет смысл. Для Дэвида Юма опыт дал нам только последовательность впечатлений, а вот причинная связь между ними, на которую мы полагаемся, нигде в опыте не обнаруживается: мы наблюдаем лишь то, что за одним событием регулярно следует другое.

Иммануил Кант, прочитав Юма, как он сам писал, «пробудился от догматического сна». Его ответ оказался одним из самых влиятельных в истории мысли. Кант предположил, что мы никогда не имеем дела с вещами самими по себе, а только с явлениями, то есть с тем, как вещи предстают нам, пройдя через устройство нашего ума. Пространство и время, по Канту, не свойства мира, а формы нашего восприятия, в которые мы заключаем всякий опыт. Что же такое мир сам по себе, независимо от нашего способа его воспринимать, мы, по Канту, знать не можем в принципе.

Есть искушение сказать, что Кант угадал и что современная наука его подтвердила. Но это было бы слишком просто. Современные учёные, например, показали, что некоторые представления о пространстве и времени, которые Кант считал необходимыми, не являются таковыми: геометрия, как выяснилось, может быть неевклидовой, а время зависит от скорости движения. Значит, наши «формы восприятия» не абсолютны, и наука способна выйти за их пределы, пусть окольным путём, через математику и эксперимент. Кант был прав в том, что между нами и миром существует посредник. Но он, пожалуй, недооценил, насколько этого посредника можно изучить и даже в каких-то отношениях преодолеть.

Поэтому ответ на вопрос «насколько хорошо мы знаем реальность?» вовсе не «никак» и не «в точности». Он, скорее, звучит так: с разной степенью точности и разной степенью уверенности, и притом степень можно оценивать.

Вот что я имею в виду. Некоторые вещи мы знаем исключительно надёжно. Что Земля вращается вокруг Солнца. Что вода состоит из водорода и кислорода. Что существуют электроны, и они имеют определённый заряд и массу. Эти знания проверены тысячи раз, разными способами, разными людьми, и согласованы с огромным числом других данных. Мы не можем быть уверены абсолютно ни в чём, но уверенность в них практически полная.

Другие вещи мы знаем хуже. Как устроена тёмная материя? Что происходило с Вселенной в первые доли секунды? Что такое сознание? Здесь есть гипотезы, но нет согласия.

Между этими полюсами лежит широкая полоса вопросов, где знание есть, но не окончательное. Именно здесь проходит граница познания, и именно здесь интереснее всего.

Научный подход отличает ясное понимание, где проходит эта граница. Хороший учёный не говорит: «Я знаю». Он говорит: «Вот что подтверждено, вот что вероятно, вот что гипотеза, а вот о чём мы пока ничего не знаем». Эта способность различать степени уверенности, пожалуй, самое ценное, чему можно научиться у науки, и самое трудное.

И вот, пожалуй, главное, с чем я хочу тебя оставить перед тем, как мы перевернём страницу и войдём в квантовый мир. Между наблюдателем и миром всегда есть связь. Мы не смотрим на мир из окна, расположенного где-то снаружи. Мы находимся внутри мира, мы сами его часть, и любое наше наблюдение это взаимодействие. Когда глаз видит яблоко, фотон отражается от яблока и попадает в сетчатку. Это взаимодействие света, предмета и живой ткани. Когда физик измеряет частицу, прибор тоже взаимодействует с частицей.

В классической физике это взаимодействие можно было, в принципе, сделать сколь угодно слабым. Нужно лишь использовать достаточно тонкий инструмент. Термометр чуть-чуть меняет температуру воды, в которую его опускают, но этим можно пренебречь. Для наблюдения за планетой мы просто смотрим на отражённый свет, и планета от этого не меняется ни капли.

Именно здесь, на самом тонком масштабе, начинается то, что заставило физиков двадцатых годов растерянно замолчать. Оказалось, что на уровне атомов и электронов взаимодействие нельзя сделать сколь угодно слабым. Любое наблюдение, любое измерение неизбежно вмешивается в то, что мы наблюдаем, и вмешивается так, что игнорировать это уже нельзя. Это не техническая проблема, которую можно решить усовершенствованием приборов. Это свойство самой природы.

До этого момента мы говорили о том, что восприятие ограничено и что наши картины мира неполны. Это важные, но довольно спокойные мысли. Теперь же перед нами совсем другая история. Речь идёт не о том, что мы плохо видим, а о том, что сам акт видения, акт измерения становится частью происходящего.

Может быть, самая большая загадка Вселенной заключается не только в том, что мы наблюдаем, но и в том, что означает само наблюдение.

Что такое наблюдение? Кто или что может быть наблюдателем? Влияет ли он на то, что видит, и если да, то как именно? Только человек или любая физическая система? Требует ли это сознания или нет? Эти вопросы, которые философы задавали ещё в древности, физика двадцатого века поставила заново, и на этот раз у неё были инструменты, чтобы проверить ответы в лаборатории.

Вот почему следующая часть книги называется «Квантовая революция». Мы отправимся в мир, где частица ведёт себя как волна, где вероятность становится фундаментальной, где два объекта, разделённые огромным расстоянием, оказываются связаны так, что это поражало самого Эйнштейна. И мы будем идти осторожно, внимательно отделяя то, что проверено, от того, что только красиво звучит.

Но уже сейчас, на пороге, стоит запомнить, чем начинается любая серьёзная встреча с неведомым. Она начинается с вопроса. Не с готового ответа, а с вопроса, который заставляет по-новому смотреть на привычное. Вот этот первый вопрос: что значит видеть? Что значит знать? Что значит быть тем, кто смотрит?

Можно прожить жизнь, ни разу не задав его. Многие так и живут, и это нормально. Но стоит однажды его задать, как привычный мир уже не будет прежним.

ЧАСТЬ II. КВАНТОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Когда Вселенная перестала подчиняться здравому смыслу

Глава 11. Рождение квантового мира

Макс Планк не был революционером. Он родился в 1858 году в семье профессора права, получил классическое образование, играл на фортепиано так хорошо, что всерьёз выбирал между музыкой и наукой, и в конце концов выбрал физику, хотя один из преподавателей отговаривал его: мол, в этой области почти всё уже открыто. Планк ответил, что не собирается делать открытий, ему достаточно разобраться в том, что уже известно. Через сорок лет он совершил открытие, после которого физика уже не была прежней. И до конца жизни относился к нему с недоверием.

Началось всё с задачи, которая казалась скромной и почти технической. В 1859 году Густав Кирхгоф предложил понятие абсолютно чёрного тела: воображаемого тела, которое поглощает всё падающее на него излучение и, будучи нагретым, излучает свет определённого состава, зависящего только от температуры. Строго говоря, ничего абсолютно чёрного нет, но хорошим приближением служит маленькое отверстие в закрытой печи. Если заглянуть в него, увидишь свечение, цвет которого говорит о температуре: тускло-красное при невысокой, жёлтое, потом белое при более высокой. Так кузнец без всяких приборов определяет, готов ли металл.

Физиков занимал вопрос: как распределяется энергия излучения по длинам волн? Сколько света приходится на красный участок, сколько на синий, сколько на невидимые участки спектра? Ответ можно было измерить, и к концу девятнадцатого века измерения стали довольно точными. Кривая получалась изящная: сначала подъём, затем максимум, а потом спад. Чем выше температура, тем левее, к коротким волнам, смещается максимум. Всё совпадало с опытом кузнеца.

Оставалось объяснить это теоретически. И вот тут физика столкнулась с неприятностью. Если применить к излучению классические законы, так, как их понимали в то время, получалась формула, которая хорошо работала для длинных волн, но для коротких давала абсурд. Чем короче волна, тем больше энергии она должна нести, и в сумме по всем коротким волнам выходила бесконечность. Это означало бы, что любая тёплая печь излучает бесконечную энергию в ультрафиолете и дальше. Позднее, в 1911 году, физик Пауль Эренфест назвал этот результат «ультрафиолетовой катастрофой». Название закрепилось, хотя настоящей катастрофы, разумеется, не происходило: печи спокойно грели людей. Катастрофа происходила в теории.

Планк работал над этой проблемой несколько лет. Он был человеком методичным, и его поначалу интересовала не революция, а то, как свести одно с другим. К осени 1900 года он подобрал математическую формулу, которая отлично совпадала с экспериментальными данными. Кривая ложилась точно. Подобрал, как говорят физики, эмпирически, то есть угадал, не имея теоретического обоснования. В октябре 1900 года друг Планка, экспериментатор Генрих Рубенс, сообщил ему результаты своих измерений в инфракрасной области, и формула их подтвердила. Планк в тот же вечер записал её и отправил Рубенсу открытку.

Но формула, взятая из воздуха, не удовлетворяла самого Планка. Он хотел понять, почему она такая. И тогда, как он позже писал, в приступе отчаяния, он решился на шаг, который казался ему вынужденной уловкой. Он предположил, что осцилляторы, из которых состоит стенка печи и которые излучают и поглощают энергию, не могут обмениваться ею как угодно, а только порциями. Размер порции пропорционален частоте колебаний. Коэффициент пропорциональности он обозначил буквой h. Сегодня мы называем её постоянной Планка. Её величина около шести целых шестисот двадцати шести тысячных, умноженных на десять в минус тридцать четвёртой степени джоуль-секунд. Число настолько мало, что в повседневной жизни о нём можно забыть.

С этой гипотезой вывод формулы получался. Классическая бесконечность исчезала: для коротких волн порции оказывались так велики, что нагретое тело просто не могло их заказать, ему не хватало энергии, и коротковолновое излучение подавлялось.

14 декабря 1900 года Планк доложил результат на заседании Немецкого физического общества в Берлине. Многие историки считают эту дату днём рождения квантовой теории. Хотя сам Планк тогда вовсе не чувствовал, что делает нечто эпохальное. Он видел в квантах математический приём, формальность, возможно, временную. Вероятно, думал он, удастся найти способ объяснить всё без разрывов, в непрерывных терминах. Ему понадобилось много лет, чтобы поверить, что порции имеют физический смысл. Позже он честно писал, что долго пытался вписать квант в классическую физику, и эти попытки стоили ему немало времени и сил, и всё напрасно.

Поразительно, насколько мало шума вызвала его работа. Современники не бросились обсуждать её как переворот. Прошло несколько лет, пока Эйнштейн в 1905 году не показал, что кванты вовсе не особенность печи, а свойство самого света. Только тогда стало ясно, что открыто что-то фундаментальное.

Есть известное наблюдение Планка о том, как принимаются новые идеи в науке. Он заметил, что новая научная истина торжествует не потому, что убеждает противников и заставляет их прозреть, а потому, что противники постепенно вымирают, а новое поколение вырастает уже с ней знакомым. Фраза горькая, хотя, как мне кажется, чересчур жёсткая: история знает множество случаев, когда выдающиеся учёные меняли свои взгляды под давлением фактов. Но в ней есть доля правды. Новые идеи пробивают себе дорогу медленно, и нередко самым упорным сторонником старого оказывается тот, кто сам эти идеи породил.

Что же на самом деле значило открытие Планка? Что природа не терпит бесконечного дробления. Что у энергии, по крайней мере в некоторых процессах, есть минимальная порция, как у денег есть минимальная монета. Нельзя заплатить полкопейки, хотя бы цена товара вычислялась в долях. Нельзя отдать или получить меньше одного кванта энергии определённого вида излучения. Нужно подчеркнуть, что это не значит, будто вся энергия во Вселенной состоит из дискретных порций. Скорее, существует определённая связь между энергией и частотой, и для света она именно такова.

Огромный шаг состоял в том, что в физику вошла новая фундаментальная постоянная. До этого такие постоянные уже были: скорость света, гравитационная постоянная. Теперь к ним добавилась ещё одна, и эта новая постоянная отмечала границу между двумя мирами. Всякий раз, когда в уравнениях появляется h, мы знаем, что речь идёт о явлениях, где квантовая природа мира даёт о себе знать. Когда величины, с которыми мы имеем дело, много больше h, классическая физика работает безупречно. Когда они сопоставимы с h, нужна квантовая механика.

Странно думать, что одна из самых радикальных революций в науке началась с желания навести порядок в вопросе об излучении раскалённой печи. Не с мистического озарения и не с желания перевернуть мир, а с упрямого стремления свести в формулу то, что измеряли в лаборатории. Квантовая физика родилась из практической задачи, как нередко рождаются великие вещи. Может быть, поэтому она так хорошо работает.

Планк прожил долгую и непростую жизнь. Он получил Нобелевскую премию в 1918 году, пережил обе мировые войны, потерял на первой из них сына, а на второй его второго сына казнили по обвинению в причастности к заговору против Гитлера. До конца дней он оставался верным человеком науки и, говорят, играл на рояле, пока позволяли руки. Всё это время дверь, которую он приоткрыл в 1900 году, продолжала открываться всё шире, хотя сам он никогда не любил того, что за ней оказалось.

Мне это кажется очень человечным. Тот, кто сделал первый шаг, не обязан одобрять дорогу, на которую он вывел остальных. Открытие живёт своей жизнью, независимо от желаний первооткрывателя. Следующий шаг сделал молодой патентный служащий из Берна, который не боялся того, что Планк предпочёл бы не замечать.

Глава 12. Эйнштейн и свет, который оказался частицами

В 1905 году в Берне работал молодой человек двадцати шести лет. Днём он служил экспертом третьего класса в патентном бюро, проверял чужие изобретения, а по вечерам и в свободные часы писал статьи, которые потом назовут чудесным годом физики. За несколько месяцев он опубликовал работы о броуновском движении, о специальной теории относительности, о связи массы и энергии и ещё одну, самую смелую по его собственной оценке, о природе света. Он сам, в письме другу, назвал её очень революционной. Звали молодого человека Альберт Эйнштейн.

Чтобы понять, насколько дерзкой была эта идея, нужно вспомнить, что к тому времени о свете, казалось, всё было известно. В начале девятнадцатого века англичанин Томас Юнг показал, что свет способен создавать интерференцию, то есть при встрече двух световых пучков возникают чередующиеся светлые и тёмные полосы. Такое поведение свойственно волнам: там, где гребни совпадают, они усиливают друг друга, там, где гребень встречается со впадиной, гасят. Позднее Максвелл в шестидесятых годах девятнадцатого века объединил электричество, магнетизм и оптику и показал, что свет это электромагнитная волна. Теория была красива и безупречна. Волны в вакууме, волны в стекле, волны, которые можно отклонить призмой и сложить зеркалами.

И вдруг приходит человек и говорит, что в некоторых ситуациях свет ведёт себя так, будто состоит из частиц.

На чём он основывался? На одном странном явлении, которое называется фотоэффектом. Ещё в 1887 году Генрих Герц заметил, что ультрафиолетовый свет, падая на металл, помогает искре проскакивать легче. Позднее выяснилось, что свет выбивает из металла электроны. Казалось бы, ничего удивительного: волна приносит энергию, электроны её получают и вырываются. Но детальные измерения Филиппа Ленарда в 1902 году показали три странности, с которыми волновая теория не справлялась.

Первая: энергия вылетающих электронов не зависит от яркости света. Если усилить свет в десять раз, электронов вылетит в десять раз больше, но каждый из них будет иметь прежнюю энергию. По волновой теории, более яркий свет, несущий больше энергии, должен был бы вырывать более энергичные электроны.

Вторая: энергия электронов зависит от цвета света, то есть от частоты. Красный свет, как бы ярок он ни был, может вообще не выбить ни одного электрона, а слабенький фиолетовый выбивает сразу. Существует порог: ниже определённой частоты эффекта нет вообще.

Третья: эффект возникает мгновенно. По волновой теории электрону, чтобы накопить достаточную энергию от слабого света, потребовалось бы заметное время, секунды или минуты. На опыте задержки не наблюдалось.

Эйнштейн предложил выход. Что, если свет не просто излучается порциями, как у Планка, но и распространяется порциями, и каждая порция, позднее названная фотоном, несёт энергию, пропорциональную частоте? Тогда всё встаёт на места. Один фотон отдаёт всю свою энергию одному электрону. Если энергии фотона хватает, чтобы выбить электрон, он вылетает сразу, и энергия электрона равна энергии фотона за вычетом того, что нужно потратить на выход из металла. Красные фотоны слишком слабы, и сколько бы их ни было, ни один не справится. Яркость показывает лишь число фотонов, а не энергию каждого. Всё сходится.

Уравнение Эйнштейна для фотоэффекта простое и ясное, и у него есть предсказание, которое можно проверить: график зависимости энергии электронов от частоты света должен быть прямой линией с наклоном, равным постоянной Планка. Проверку взял на себя американский физик Роберт Милликен. Любопытно, что он не верил в идею Эйнштейна и надеялся её опровергнуть. Он потратил около десяти лет на кропотливые измерения, и к 1914–1916 годам получил результат, который точно подтвердил предсказание, и даже значение постоянной Планка из его опытов совпало со значением из совсем другой области. Милликен был честным человеком и признал результат, хотя ещё некоторое время продолжал говорить, что сама гипотеза о световых квантах неразумна.

Эйнштейн получил Нобелевскую премию в 1921 году. Не за теорию относительности, как многие думают, а именно «за заслуги перед теоретической физикой и особенно за открытие закона фотоэлектрического эффекта». Комитет предпочёл не спорить с теорией, которая ещё казалась слишком смелой.

Идея световых частиц встречала сопротивление и среди самых выдающихся физиков. Планк, который сам открыл кванты, считал, что Эйнштейн «немного перегнул палку». Бор сопротивлялся световым квантам до середины двадцатых годов. Он был убеждён, что волновая природа света неоспорима, и возражал против понятия частицы. Переломным стал опыт американца Артура Комптона 1923 года, в котором рентгеновские лучи рассеивались на электронах так, как рассеиваются бильярдные шары: с передачей импульса и энергии. Описать это явление, считая свет только волной, не удавалось. Название «фотон» ввёл химик Гилберт Льюис в 1926 году.

В этом месте легко сделать неверный вывод, что победили частицы, а волны проиграли. Ничего подобного. Волновые свойства света никуда не делись, интерференцию Юнга никто не отменял. Одна и та же световая вспышка, которая в одном опыте ведёт себя как россыпь отдельных частиц, в другом создаёт интерференционную картину, свойственную волнам. Мы вернёмся к этой странности в следующей главе, потому что она одна из центральных во всей квантовой физике.

А пока посмотрим, что фотоэффект даёт нам в повседневной жизни. Солнечная батарея на крыше работает именно благодаря ему: фотоны выбивают электроны из полупроводника, возникает ток. Матрица фотоаппарата в твоём телефоне это, по сути, огромное множество микроскопических детекторов, каждый из которых регистрирует фотоны. Автоматические двери, которые открываются при твоём приближении, фотодатчики на производстве, приборы ночного видения. Квантовая природа света спрятана в самых обычных вещах.

При слабом освещении эффект можно увидеть напрямую. Если снимать на камеру чрезвычайно тусклую сцену, например далёкую звезду или лунный пейзаж, изображение сначала выглядит как россыпь отдельных светящихся точек, и только при накоплении достаточного числа фотонов складывается привычная картинка. Человеческий глаз, как показывают эксперименты, способен реагировать на очень небольшое число фотонов в идеальных условиях, хотя до сознания доходит лишь часть сигналов.

Эйнштейн, проживший всю жизнь рядом с квантовой теорией, никогда не чувствовал себя в ней дома. Позже, уже в пожилом возрасте, он писал, что все эти пятьдесят лет размышлений не приблизили его к ответу на вопрос, что такое световые кванты. Это признание звучит почти трогательно. Человек, который ввёл идею, понимал её не лучше остальных. И, как мы увидим, именно он станет одним из самых серьёзных критиков того, во что она превратилась.

Есть в этой истории ещё одна черта, которую хочется отметить. Эйнштейн не открыл ничего принципиально нового экспериментально. Он взял факты, известные другим, и посмотрел на них иначе. То, что другие считали неудобной деталью, он принял всерьёз и сделал из неё вывод. Иногда научная смелость состоит не в том, чтобы найти новое, а в том, чтобы не отворачиваться от странного, которое уже лежит на столе.

Глава 13. Двойственная природа реальности

В 1924 году в Парижском университете защищал диссертацию французский аристократ Луи де Бройль. Он происходил из старинного герцогского рода, начинал с изучения истории и права, потом, под влиянием старшего брата, физика-экспериментатора, переключился на науку. Его диссертация была короткой и дерзкой. Если свет, который считали волной, иногда ведёт себя как частица, рассуждал он, то, может быть, и частицы вещества, например электроны, иногда ведут себя как волны? Симметрия казалась ему слишком красивой, чтобы быть случайной.

Члены комиссии не знали, что с этим делать. Говорят, что экземпляр работы отправили Эйнштейну, чтобы тот высказал мнение. Эйнштейн ответил, что молодой человек приподнял угол большой завесы. Диссертацию приняли, а де Бройль получил докторскую степень. В 1929 году он стал нобелевским лауреатом.

Предсказание было конкретным. Любому телу, движущемуся с определённым импульсом, соответствует длина волны, равная постоянной Планка, делённой на импульс. Для обычных предметов эта длина ничтожна. У летящего мяча она настолько мала, что никакой опыт не мог бы её обнаружить. Но для лёгкой и быстрой частицы, такой как электрон, длина волны сравнима с расстояниями между атомами в кристалле. А значит, кристалл мог бы работать как дифракционная решётка и рассеивать электроны так, как рассеивает рентгеновские лучи.

Проверка состоялась в 1927 году. В американской лаборатории Bell Labs Клинтон Дэвиссон и Лестер Гермер изучали отражение электронов от поверхности никеля. Они увидели то, чего не ожидали: электроны отражались не равномерно, а в определённых направлениях, как будто интерферировали волны. Практически в то же время в Шотландии Джордж Томсон, сын того самого Джозефа Томсона, который открыл электрон, получил дифракционную картину при прохождении электронов сквозь тонкие плёнки. Забавная деталь: отец получил Нобелевскую премию за доказательство того, что электрон это частица, а сын через тридцать лет разделил её за доказательство того, что электрон ведёт себя как волна. Шутят, что оба были правы.

Так возникло понятие корпускулярно-волнового дуализма. Слово звучит солидно, и им часто пугают. На самом деле оно означает довольно простую вещь. Объекты микромира в разных экспериментах проявляют разные стороны своей природы. Хочешь узнать, где именно находится электрон? Ставь детектор, и он сработает в одной точке, как будто электрон частица. Хочешь узнать, как электрон распространяется и что он делает при встрече с препятствием? Увидишь интерференцию и дифракцию, как у волны.

bannerbanner