
Полная версия:
Наблюдатель влияет на наблюдаемое

Кара Инь
Наблюдатель влияет на наблюдаемое
НАБЛЮДАТЕЛЬ ВЛИЯЕТ НА НАБЛЮДАЕМОЕ
Квантовая физика, сознание и тайна реальности
Кто наблюдает за миром — и почему мир, который мы видим, не всегда совпадает с тем, что существует на самом деле?
Автор: Кара Инь
ЧАСТЬ I. РЕАЛЬНОСТЬ НЕ ТАКАЯ, КАКОЙ КАЖЕТСЯ
Первые трещины в привычной картине мира
Глава 1. Мир, который мы считали настоящим
Утром ты открываешь глаза, и мир уже на месте. Потолок над головой, свет сквозь штору, холодный пол под ногами. Никто не спрашивает у тебя разрешения, чтобы всё это существовало. Стул стоит там, где стоял вчера. Чашка тяжёлая, чай горячий, окно выходит на двор, где соседская машина снова заняла чужое место. Мир кажется самой надёжной вещью на свете. Если уж в чём-то сомневаться, то точно не в этом.
Мы редко задумываемся, как много усилий уходит на то, чтобы эта надёжность казалась такой простой. Человек, который идёт по улице, не решает уравнений, не пересчитывает расстояния и не сверяет показания приборов. Он просто видит дерево, дом, прохожего. Видит — и всё. Слово «просто» здесь самое коварное. Именно оно заставляет нас считать, что мир поступает в голову готовым, как посылка, и нужно лишь открыть коробку.
Философы называют это наивным реализмом. Звучит почти обидно, но на самом деле это нормальное состояние любого здорового человека. Мы убеждены, что вещи таковы, какими мы их воспринимаем: красное яблоко действительно красное, твёрдый стол действительно твёрдый, а Солнце действительно встаёт утром и садится вечером. Такая вера не глупость. Она помогла нашим предкам выжить. Тот, кто слишком долго рассуждал о природе тигра, вряд ли оставил много потомков.
И всё же стоит присмотреться к тому, что мы называем очевидным.
Возьмём Солнце. Ни одна фраза не звучит так естественно, как «солнце взошло». Мы говорим её каждый день, и на кухне, и в разговоре с детьми. А между тем Солнце никуда не восходит. Земля вращается, и мы вместе с ней поворачиваемся к звезде, которая всё это время находилась на своём месте. Человечество потратило тысячелетия, чтобы признать это. Коперник опубликовал свою книгу в 1543 году, и ещё долго после этого учёные и священники спорили, кто на самом деле двигается: небо или мы. Самое поразительное, что глаза в этом споре были на стороне старой картины. Если смотреть честно, без образования и учебников, то всё выглядит так, будто Земля неподвижна. Мы не чувствуем её движения. Мы не ощущаем, что в эту секунду несёмся вокруг оси со скоростью в сотни метров в секунду, а вокруг Солнца и вовсе около тридцати километров в секунду. Тело спокойно, чай в чашке не расплёскивается.
Вот первая странность. Наша повседневная картина мира не просто неполна. В некоторых важных деталях она прямо противоречит тому, что мы знаем о реальности из науки. И всё равно мы продолжаем жить в этой картине, как в удобной квартире, не переставая пользоваться ею каждый день.
Если подумать, в этом нет ничего трагического. Любая карта упрощает. Любая модель что-то отбрасывает ради удобства. Вопрос только в том, насколько мы помним, что перед нами упрощение.
Представь инженера, который строит мост. Ему не нужна квантовая механика, чтобы рассчитать нагрузку на балку. Не нужна и теория относительности. Законы Ньютона, написанные больше трёх столетий назад, прекрасно справляются с мостами, лифтами, самолётами и даже с полётами к Луне. Это одно из чудес науки: старая теория не стала ложью, когда пришла новая. Она оказалась очень хорошим приближением, работающим в определённых условиях. Пока тела большие по сравнению с атомом, медленные по сравнению со светом и не слишком тяжёлые, Ньютон остаётся верным помощником.
Проблемы начинаются на границах. Когда мы спускаемся в мир атомов, когда разгоняемся до скоростей, близких к скорости света, когда заглядываем в окрестности чёрных дыр, привычные правила перестают работать. Не потому, что природа вдруг нарушает собственные законы, а потому, что наши представления были выкроены по размеру обычной человеческой жизни. Мы родились среднего роста, живём среднюю по меркам Вселенной жизнь и двигаемся со средней скоростью. Наша интуиция настроена именно на этот диапазон. За его пределами она ведёт себя как навигатор в лесу, где нет дорог: вроде бы работает, но куда-то не туда.
Есть замечательный пример, который любят физики. Подумай, как выглядит поверхность воды в стакане. Ровная, гладкая, непрерывная. Но если бы ты мог рассмотреть её с увеличением в миллионы раз, то увидел бы хаотичный рой молекул, которые сталкиваются, цепляются друг за друга и разлетаются. Никакой гладкости нет. Гладкость возникает только на нашем масштабе, как возникает впечатление цельного изображения на экране, пока не приблизишь глаза вплотную и не заметишь отдельные пиксели.
Ты можешь сказать: ну и что? Мы живём на этом масштабе, нам этого достаточно. Разве важно, что там, внутри? Да, для большинства повседневных дел не важно. Но стоит однажды задать вопрос «а как всё устроено на самом деле?», и привычная картина начинает расползаться по швам. Потому что оказывается, что «на самом деле» — выражение, с которым нужно обращаться очень осторожно.
У детей есть поразительная способность спрашивать об очевидном. Маленький ребёнок, которому сказали, что небо голубое, может спросить: «Почему?» Взрослый отвечает про рассеяние света в атмосфере, про то, что короткие волны рассеиваются сильнее длинных. Ребёнок слушает и спрашивает следующее: «А почему тогда на закате оно красное?» Цепочка вопросов длится, пока у взрослого не кончаются ответы или терпение. Но в этой детской настойчивости спрятано то, что сделало науку возможной: нежелание принимать видимое за последнее слово.
У этой привычки доверять глазам есть и обратная сторона. Мы привыкли считать, что если мы чего-то не видим, то этого нет. Долгое время люди не знали о микробах, пока Левенгук в XVII веке не рассмотрел в самодельный микроскоп крохотных существ в капле воды. Заболевания объяснялись дурным воздухом, гневом богов или несбалансированными жидкостями организма. Никто не глупил: просто целый мир, влиявший на жизнь каждого человека, был скрыт от невооружённого глаза. Пока не появился инструмент, он как будто не существовал. А он всё это время был здесь.
Это удивительная мысль, если дать ей отстояться. Реальность может быть огромнее, чем то, что умещается в поле нашего зрения. И то, что мы считаем «настоящим», зависит от того, какими инструментами мы располагаем: глазами, ушами, микроскопами, телескопами, ускорителями частиц.
Можно пойти ещё дальше. Допустим, ты смотришь на красный цветок. Тебе кажется, что красный цвет находится в цветке, как сахар находится в чае. Но физика говорит другое. Лепестки отражают свет определённой длины волны. Это физический факт: волна, колеблющаяся с определённой частотой. А вот ощущение красного, то самое живое, тёплое, узнаваемое «красное», возникает в твоём мозге. В самой волне нет никакого красного. Есть колебания электромагнитного поля. Красным они становятся там, где есть тот, кто способен их так пережить.
Не спеши делать из этого далекоидущих выводов. Это не значит, что мир выдуман или что его нет без нас. Цветок существует, свет от него идёт, волны движутся. Но то, каким этот мир предстаёт перед нами, — результат встречи двух вещей: того, что есть снаружи, и того, как устроены мы сами. Между «миром» и «миром, который я вижу» стоит сложный механизм: глаз, нервы, мозг, память, ожидания. И этот механизм не просто пассивно пропускает сквозь себя картинку. Он её собирает.
В этой книге мы будем идти именно по этой границе. По тонкой линии между тем, что есть, и тем, как оно нам является. Для этого придётся заглянуть и в лабораторию физика, где странные эксперименты заставляют пересматривать самые базовые представления, и в кабинет нейробиолога, где выясняется, как мозг строит внутреннюю модель мира, и в тишину философской библиотеки, где те же вопросы задавали ещё за две с половиной тысячи лет до появления первых лабораторий.
Я сразу хочу оговорить одну вещь. На эту тему написано очень много книг, в которых красивая мысль выдаётся за научный факт. Читателю говорят, что квантовая физика доказала, будто мысль создаёт материю, что Вселенная существует только потому, что мы на неё смотрим, что достаточно захотеть, и реальность подстроится. Звучит вдохновляюще, но такие утверждения не следуют из физики. Мы будем разбираться, где проходит граница между доказанным и вдохновляющим предположением. Иногда она окажется неожиданно тонкой. Иногда она окажется более интересной, чем любая красивая легенда.
Потому что подлинная картина мира, какой её рисует современная наука, оказывается страннее любой выдумки. Нам не нужно ничего приукрашивать.
Пока же остановись на минуту и просто посмотри вокруг. На стол, на окно, на свои руки. Всё это кажется простым, привычным, твёрдым и ясным. Именно таким мы и привыкли считать настоящее. А теперь допусти на секунду, что это лишь первый, самый поверхностный слой чего-то гораздо более сложного. Слой, который наш мозг вылепил для нас, чтобы мы могли жить, не сходя с ума от избытка подробностей.
Мы ещё вернёмся к этому столу. Мы вернёмся и к твоим рукам. Пока что достаточно одного: мир, который мы считали настоящим, — это только начало разговора.
Глава 2. Кто смотрит твоими глазами?
Закрой левый глаз и смотри правым на какую-нибудь точку прямо перед собой. Теперь, не отрывая взгляда, медленно отводи в сторону руку с поднятым большим пальцем. Где-то на расстоянии вытянутой руки, чуть в стороне от центра, палец вдруг исчезнет. Не станет размытым, не потемнеет, а просто пропадёт, как будто его аккуратно вырезали из картинки. Двинешь руку дальше, и он появится снова.
Это слепое пятно. У каждого человека в каждом глазу есть участок сетчатки, где зрительный нерв выходит из глазного яблока. Там нет ни одного светочувствительного рецептора. Свет туда попадает, но превращаться ему не во что. Участок немаленький: он занимает в поле зрения угол примерно в несколько градусов, и в него может целиком спрятаться человеческое лицо, если смотреть на него с расстояния в несколько метров.
Тем не менее ты не ходишь по миру с двумя чёрными дырами в картинке. Ты вообще ничего не замечаешь. Мозг тихо заполняет пропуск, достраивая его по соседним участкам: если вокруг пятна обои в цветочек, то и внутри пятна будут цветочки. Он делает это так аккуратно, что ты даже не подозреваешь о правке.
Эта крошечная деталь анатомии говорит о главном больше, чем целые трактаты. То, что ты видишь, не снимок. Это реконструкция.
Мы привыкли думать о зрении как о камере. Свет попадает в линзу, на сетчатке рисуется картинка, картинка передаётся в мозг, а там кто-то сидит и её разглядывает. Каждая часть этого образа неточна. Начнём с линзы. Хрусталик, который строит изображение, переворачивает его вверх ногами, и мозг, как выясняется, ничуть не огорчён этим. Сетчатка устроена не как ровная матрица: в центре, на крохотном пятачке, называемом ямкой, рецепторы расположены очень плотно и дают чёткое изображение. Чем дальше от центра, тем хуже разрешение и тем скуднее цвет. Ты можешь убедиться: смотри на одну букву в этой строке и попробуй, не двигая глазами, прочесть слово на расстоянии десяти букв от неё. Скорее всего, не получится. Всё, что за пределами узкого центра, видится смутно, и только ощущение, что вокруг всё резко и ясно, остаётся с тобой.
Откуда оно берётся? Из движения. Глаза непрерывно совершают быстрые скачки, которые называют саккадами, в среднем несколько раз в секунду. Взгляд перепрыгивает с лица на руку, с руки на окно, с окна на часы. Во время самого скачка зрение на короткое время подавляется, иначе мир превращался бы в смазанную полосу. Ты этого не замечаешь по той же причине, по которой не замечаешь слепое пятно. Мозг склеивает короткие чёткие фрагменты в плавный непрерывный фильм, а потом показывает его тебе под видом реальности.
Любопытно, что на вопрос «что вы видите?» мы отвечаем как будто о самом мире, хотя имеем в виду собственную модель мира. Нейрофизиологи говорят об этом осторожно, а философы без обиняков: между тобой и вещами стоит посредник. Он очень хорош. Он почти никогда не ошибается в важных мелочах, вроде расстояния до бордюра или выражения лица собеседника. Но он посредник.
И дело не только в глазах. Возьмём цвет. Ещё Ньютон в семнадцатом веке заметил, что лучи света сами по себе не окрашены: в них нет ничего, кроме определённой способности возбуждать в нас ощущение того или иного цвета. Прошли века, и ничего принципиально нового к этой мысли не добавили. Свет имеет длину волны. Предмет поглощает одни волны и отражает другие. В сетчатке три типа колбочек реагируют на разные участки спектра. Мозг сравнивает сигналы и выдаёт: «красное». Самого красного нигде нет, пока этот процесс не завершится внутри живого существа.
На этом месте часто возникает недоразумение, и я хочу его сразу предупредить. Из сказанного не следует, что внешнего мира нет. Из сказанного не следует, что цвет — иллюзия в том смысле, что его можно отменить усилием воли. Свет с определённой длиной волны существует независимо от нас. Мы можем измерить его прибором. Но прибор, измеряющий длину волны, не видит красного. Он видит число. «Красное» появляется, когда у кого-то есть глаза, нервы и мозг, способный превратить число в переживание.
Странный вопрос: где именно это происходит? Мы как будто видим цвет в яблоке. Но яблоко содержит только молекулы, поглощающие и отражающие свет. Мы как будто видим его «в голове». Но если заглянуть в голову, то там нет ни маленького экрана, ни зрителя, а только нейроны, которые вспыхивают электрическими импульсами. Ни в яблоке, ни в нейронах красного не найти. И всё-таки оно есть, потому что ты его видишь прямо сейчас, если вспомнишь яблоко.
Этот вопрос мы будем разбирать позже, в главах о сознании. Пока важно другое. Он показывает, что фраза «внешний мир» не такая простая, как нам кажется. Есть мир, который существует независимо от нас, и есть мир, каким он нам является. Вторая версия не копия первой. Это, скорее, перевод, причём перевод, сделанный для определённой цели: чтобы наш вид мог выжить, найти еду и не попасть под копыта.
Психологи и нейробиологи сегодня всё чаще говорят о мозге как о машине предсказаний. Он не ждёт, пока снаружи придёт полная информация, чтобы потом её обработать. Он постоянно строит догадки о том, что должно быть вокруг, и сверяет их с сигналами от органов чувств. Если догадка подтверждается, сигнал почти не обрабатывается дальше. Если нет, возникает ошибка предсказания, и вот тогда мы замечаем: что-то не так. Эта идея известна давно, а в последние десятилетия получила серьёзные экспериментальные подтверждения. Не все нейробиологи принимают её во всей полноте, но в её основе лежит очень простое наблюдение: восприятие работает быстрее и экономнее, когда опирается на ожидания.
Поэтому мы так легко видим лица в облаках, в узорах на обоях, в розетке на стене. Лица для нас слишком важны, чтобы пропустить хоть одно. Мозг предпочитает ошибиться и увидеть лицо там, где его нет, чем не заметить его там, где оно есть.
Поэтому же иногда мы не видим того, что прямо перед нами. Тот, кто искал очки и нашёл их на собственной голове, знает, о чём я. Он смотрел туда много раз. Картинка была. Но ожидание подсказывало: очки не на голове. И мозг, послушно следуя прогнозу, не отмечал их присутствия.
Теперь представим, что вопрос «кто смотрит твоими глазами?» принадлежит не только философам. Допустим, ты спрашиваешь серьёзно. Кто именно рассматривает эту реконструированную картинку? Если сказать «ты сам», то придётся объяснить, что такое «ты сам». Если сказать «мозг», то получается, что мозг смотрит сам на себя. Если сказать «никто, это просто процесс», то остаётся вопрос, почему этот процесс сопровождается переживанием, а не идёт в темноте, как работа почек.
Здесь начинается загадка наблюдателя. Ранние философы представляли себе внутри головы маленького человечка, который смотрит на экран внутри. Но у такого человечка должны быть свои глаза, и свой маленький человечек, и так далее без конца. Идею давно отбросили, но она живёт в нашем языке. Мы говорим «я вижу», «я слышу», как будто есть некто, стоящий за глазами и ушами. Современная наука не нашла в мозге такого места. Нет центра, где всё сходится и где сидит наблюдатель. Есть множество процессов, работающих одновременно, и откуда-то из их согласованной работы появляется единое ощущение: «это я, и вот что я вижу».
Можно сказать так: наблюдатель не стоит у окна, а сам является частью того, что происходит в доме.
Это не отменяет самого вопроса, а делает его серьёзнее. Если наблюдатель не точка и не маленький человечек, то что это? Продукт работы нервной системы? Свойство некоторых физических систем? Нечто, что нельзя свести ни к чему другому? В этой книге мы будем идти к ответу постепенно, и честно признаем: окончательного ответа сегодня нет ни у кого.
Но кое-что мы уже можем сказать. Между миром и тем, кто его воспринимает, существует работа. Огромная, незаметная, невероятно быстрая работа, которую выполняют миллиарды нейронов. Она не бывает прозрачной, потому что без неё не было бы вообще никакой картины. Каждый раз, когда ты видишь, слышишь, касаешься, ты участвуешь в процессе, который одновременно открывает и скрывает.
Открывает, потому что без него ты был бы слеп и глух. Скрывает, потому что он выбирает, что пропустить, что достроить, что усилить, а что отбросить как несущественное.
Когда ты в следующий раз закроешь один глаз и увидишь, как исчезает палец, вспомни: это не фокус и не сбой. Это просто редкий случай, когда ты поймал собственный мозг на аккуратной правке реальности. Таких правок бесконечно много. Мы просто не видим ни одной.
Глава 3. Когда физика перестала быть интуитивной
В начале девятнадцатого века французский математик Пьер-Симон Лаплас написал фразу, которую потом цитировали два столетия. Он предложил представить разум, способный в какой-то момент знать положения и скорости всех частиц во Вселенной и все силы, которые между ними действуют. Для такого разума, писал Лаплас, не осталось бы ничего неопределённого: будущее лежало бы перед ним так же ясно, как прошлое. Позже этот воображаемый разум стали называть демоном Лапласа.
Идея была не фантазией, а обобщением успеха. Ньютоновская механика к тому времени объяснила всё, что только можно было проверить. Движение планет, приливы, траекторию пушечного ядра, качание маятника. Если известно, где стоит тело и с какой скоростью движется, то будущее его положение можно вычислить. Мир напоминал огромные часы: сложные, но понятные. Достаточно разобрать механизм и посмотреть на шестерёнки.
Человек, воспитанный на такой картине, чувствует себя в мире уверенно. Случайность в ней лишь следствие нашего незнания. Монета падает орлом или решкой не потому, что в природе есть настоящая неопределённость, а потому, что мы не знаем всех условий броска. Если бы знали, предсказали бы без ошибки.
К концу девятнадцатого века многие физики полагали, что работа почти закончена. Историки науки любят приводить слова, которые приписывают разным учёным того времени: в физике остаётся лишь уточнять знаки после запятой. Достоверно ли они были сказаны именно так, спорят до сих пор. Но настроение эпохи передают верно. Здание казалось достроенным, оставалось лишь покрасить стены.
В 1900 году лорд Кельвин, один из самых уважаемых физиков своего времени, выступил с докладом, где назвал два «облачка» на ясном горизонте теоретической физики. Первое касалось странных результатов опытов по обнаружению эфира, воображаемой среды, в которой должен распространяться свет. Второе касалось того, как нагретые тела излучают энергию. Облачка казались мелкими, почти несущественными. Кельвин, вероятно, надеялся, что с ними удастся разобраться в ближайшие годы, не затрагивая основ.
Из первого облачка выросла теория относительности. Из второго квантовая механика.
Вот что бывает с мелкими несоответствиями. Они похожи на едва заметную трещину в фундаменте. Её можно замазать, а можно потянуть, и тогда окажется, что стена держалась на честном слове. Физики потянули.
Давай остановимся на втором облачке, потому что именно оттуда вырос квантовый мир. Загадка выглядела почти бытовой. Раскалённая печка светится красным, а при ещё большем нагреве становится жёлтой, а затем белой. Классическая физика предсказывала для излучения нагретого тела результат, который при высоких частотах уходил в бесконечность. Это означало бы, что любая тёплая печка должна мгновенно залить комнату смертельным излучением. Что-то в расчётах было не так. Опыт показывал аккуратную кривую, а теория давала абсурд.
Макс Планк, немецкий физик, в 1900 году нашёл способ свести концы с концами. Он предположил, что энергия излучается и поглощается не любыми количествами, а только порциями, пропорциональными частоте. Сам Планк относился к этому как к математическому трюку, а не как к открытию о природе. Он не хотел верить, что мир на самом деле дробится на порции. Но трюк работал. Формула совпала с опытом.
Дальше события развивались так, что оставалось только следить за ними с открытым ртом. Эйнштейн в 1905 году применил идею порций к свету и объяснил фотоэффект. Бор в 1913 году предположил, что электроны в атоме могут находиться только на определённых орбитах, и объяснил, почему атомы излучают свет только определённых цветов. В середине двадцатых годов Гейзенберг, Шрёдингер, Борн, Дирак и другие превратили набор догадок в стройную математическую теорию. К 1927 году на пятом Сольвеевском конгрессе в Брюсселе собрались почти все её создатели. Фотография участников известна: Эйнштейн, Бор, Планк, Кюри, Гейзенберг, Паули, де Бройль и многие другие. Двадцать девять человек, семнадцать из которых получили или позже получили Нобелевские премии. Едва ли в истории науки есть другая комната, в которой собрано столько умов, перевернувших представления о мире.
И они спорили. Не о деталях, а о самом смысле того, что получилось. Эйнштейн и Бор вели свои знаменитые дискуссии за завтраками и ужинами, придумывая мысленные эксперименты, которые должны были поймать теорию на противоречии. Бор отвечал. Эйнштейн возражал снова. К счастью для историков, многие из этих споров сохранились в воспоминаниях участников.
Почему они так яростно спорили? Потому что квантовая механика работала поразительно хорошо и при этом никак не желала объяснять, о чём она на самом деле. Математика давала точные предсказания. Эксперименты подтверждали их с невероятной точностью. Но стоило спросить, что происходит между измерениями, как ответ становился неуловимым.
В классической физике шарик летит по траектории. В каждый момент у него есть положение и скорость, и мы можем их знать. В квантовой механике такой картины нет. Электрон описывается волновой функцией, которая позволяет вычислить вероятности разных результатов измерения. Что делает электрон между измерениями, теория ничего не говорит, или говорит так, что ответ зависит от выбранной интерпретации.
Это задевало самые глубокие интуиции. Эйнштейн, один из отцов квантовой теории, до конца жизни не мог принять, что в основе природы лежит случайность. Ему приписывают фразу о том, что Бог не играет в кости, и хотя точная формулировка в письмах чуть другая, смысл ясен: он был убеждён, что за вероятностями скрывается что-то более определённое. Бор отвечал, что не дело физиков указывать Богу, что ему делать. Лучше, чем в этой перебранке, не скажешь, насколько глубок был разрыв.
Мне особенно дорога одна деталь. Эти люди не были мистиками. Они были, наоборот, людьми строгого ума, воспитанными на классической физике и уважавшими её. Им самим результат казался странным. Гейзенберг в воспоминаниях рассказывал, что после долгих ночных споров с Бором в Копенгагене он выходил в парк и спрашивал себя: неужели природа действительно так абсурдна, как кажется нам в этих экспериментах? Они не искали странностей. Странность настигла их сама.
Именно поэтому квантовая физика не просто очередная теория. Она показала, что мир на фундаментальном уровне может быть устроен иначе, чем подсказывает наш опыт. И дело не в том, что у нас не хватает данных. Дело в том, что сама форма вопросов, к которой мы привыкли, перестаёт подходить. «Где находится частица?» Оказывается, не всегда есть ответ. «Что она делает, пока мы не смотрим?» Оказывается, что вопрос поставлен не так.

