
Полная версия:
Наблюдатель влияет на наблюдаемое
На этом месте многие читатели делают поспешный вывод: раз физика такая странная, значит, возможно всё. Раз частицы ведут себя необычно, значит, и в жизни действуют необычные законы. Это неверно, и я буду повторять это снова и снова. Квантовая теория не разрешает всё подряд. Она, напротив, одна из самых строгих и самых точных теорий в истории науки. Некоторые её предсказания проверены с точностью до десятка знаков после запятой. На ней работают лазеры, транзисторы, томографы, атомные часы. Без неё не работал бы ни телефон в твоём кармане, ни компьютер, на котором, возможно, ты читаешь эту книгу.
Странность не означает произвол. Скорее наоборот: чем страннее оказывался результат, тем жёстче были правила, которые его описывали.
И всё же чувство, которое испытали физики двадцатых годов, знакомо и нам. Мы живём в мире, где вещи остаются на своих местах, где предметы имеют определённую форму, а события следуют друг за другом в понятном порядке. Мы не готовы к тому, что у основания всего этого лежит мир, который так не выглядит. Мы привыкли, что чем лучше знаешь, тем яснее картина. А тут вышло наоборот: чем глубже копали, тем больше вопросов.
Демон Лапласа не пережил этого открытия. Сегодня в рамках квантовой механики невозможно задать начальные условия настолько точно, чтобы вычислить будущее без остатка. Это не недостаток приборов. Это свойство самой теории. Позже мы разберём принцип неопределённости и поймём, что именно он утверждает и чего не утверждает. Пока достаточно одного: картина мира, в которой всё предопределено и ясно, перестала быть единственной серьёзной картиной.
Кельвин не мог знать, что два его облачка скоро превратятся в бурю. Но его слова остались как напоминание. Именно там, где всё кажется почти завершённым, чаще всего прячется самое интересное. Именно мелкое, неудобное, не вписывающееся в общую картину нередко оказывается тем самым краем, потянув за который можно распутать весь клубок.
Глава 4. Материя, которая оказалась не такой материальной
Положи ладонь на стол. Ощущение твёрдое, надёжное, не вызывающее вопросов. Ты не проваливаешься, рука не проходит насквозь, стол не прогибается, как желе. Это один из самых базовых опытов в жизни: вещество существует, оно плотное, оно сопротивляется.
А теперь сведения от физики. Если бы можно было увеличить атом настолько, чтобы его ядро стало размером с горошину, весь атом имел бы в поперечнике около километра. Ядро, в котором сосредоточена почти вся масса, составляет по размеру примерно одну стотысячную часть атома. Остальное, то есть почти весь объём, занимает пространство, в котором движутся электроны.
Звучит так, будто стол почти пустой. И в популярных книгах нередко именно так и пишут: материя на девяносто девять процентов пустота. Фраза красивая, но неточная, и пора разобраться, почему.
Начнём с истории, потому что она хороша. В начале двадцатого века господствовала модель атома, предложенная Дж. Дж. Томсоном: нечто вроде кекса с изюмом, где положительный заряд размазан по всему атому, а электроны вкраплены в него, как изюминки. В 1909 году Эрнест Резерфорд поручил своим помощникам, Гансу Гейгеру и Эрнесту Марсдену, обстреливать тонкую золотую фольгу альфа-частицами. Ожидали, что частицы будут пролетать сквозь фольгу, лишь слегка отклоняясь. Так и было почти всегда. Но изредка, примерно одна частица из многих тысяч, отскакивала назад. Резерфорд позже сравнивал это с тем, как если бы он выстрелил пятнадцатидюймовым снарядом в кусок папиросной бумаги, а снаряд вернулся и ударил его самого.
Единственное объяснение: в центре атома есть крошечное плотное ядро с положительным зарядом, которое и отбрасывает частицы назад. Вокруг ядра, на огромном по сравнению с ним расстоянии, находятся электроны. Так родилась планетарная модель атома, которую Бор вскоре дополнил квантовыми правилами.
Модель Бора вошла в учебники, и многие помнят картинку: ядро в центре, электроны по орбитам, как планеты. Но дальнейшее развитие квантовой механики показало, что и эта картинка слишком наивна. Электрон не движется по орбите, как спутник. У него нет определённой траектории. Вместо неё есть то, что физики называют орбиталью: область пространства, в которой электрон с определённой вероятностью может быть обнаружен. Правильнее представлять не точку на дорожке, а размытое облако, плотность которого в каждой точке говорит, насколько вероятно найти там электрон при измерении.
Да и слово «облако» не вполне честное, потому что мы привыкли, что облако состоит из множества мелких частиц. Электрон же один. Облако описывает не его размазанность в пространстве, а распределение вероятностей. Впрочем, не будем забегать вперёд, в главах о суперпозиции мы разберём это подробнее.
Итак, атом: крошечное ядро и электронное облако вокруг него. Что же тогда удерживает твою ладонь на столе? Если бы всё определялось одним только размером ядер, ладонь должна была бы проваливаться сквозь стол так же легко, как сквозь дым. Но она не проваливается.
Причин две. Первая — электромагнитное отталкивание. Электронные облака атомов в ладони и атомов в столе имеют одинаковый отрицательный заряд, поэтому они отталкиваются друг от друга. Когда ты прижимаешь ладонь к столу, ты по сути не касаешься его в привычном смысле слова. Твои атомы никогда не соприкасаются с его атомами. Их электронные оболочки упираются друг в друга, и этого упора достаточно, чтобы ты чувствовал твёрдость.
Вторая причина тоньше. Она называется принципом запрета Паули, и по значению это одно из главных открытий двадцатого века. Он гласит, что два электрона не могут одновременно находиться в одном и том же квантовом состоянии. Попросту говоря, электроны не терпят тесноты. Когда ты пытаешься сжать вещество, электроны вынуждены занимать всё более высокие энергетические состояния, и это требует всё больше усилий. Именно запрет Паули не даёт материи схлопнуться, и именно он делает так, что стол твёрдый, а ты не сливаешься со стулом. Расчёты показывают, что без этого принципа вещество вообще не смогло бы существовать в привычном виде. Устойчивость окружающего нас мира опирается на правило, которое нельзя увидеть и которое не имеет аналога в повседневном опыте.
Поэтому твёрдость вещества на самом деле не свойство «плотно набитых шариков». Это результат работы электрических сил и квантовых правил. Твёрдость возникает из взаимодействия, а не из вещества как такового.
А теперь самый любопытный факт, из-за которого фраза про пустоту становится ещё менее убедительной. Протон и нейтрон, из которых состоит ядро, не являются неделимыми частицами. Каждый из них состоит из трёх кварков, связанных между собой так называемым сильным взаимодействием. Масса самих кварков удивительно мала: вместе они дают всего около одного процента массы протона. Откуда же остальное?
Ответ вытекает из знаменитой формулы Эйнштейна, связывающей энергию и массу. Основной вклад в массу протона вносит энергия движения кварков и энергия поля, которое их скрепляет. Иными словами, почти вся масса привычной материи, из которой состоим мы с тобой, это не масса «вещества» в наивном смысле, а энергия связи. Энергия взаимодействий, запертая в крошечном объёме. Если спросить, из чего сделана масса стола, правильный ответ будет не «из кусочков материи», а «из энергии, которая удерживает его части вместе».
Это вовсе не мистика, а один из самых проверенных результатов современной физики. Расчёты на суперкомпьютерах, основанные на теории сильного взаимодействия, уверенно воспроизводят массу протона. Но интуитивно это переворачивает привычную картину. Мы воображали, что где-то в самой глубине лежат твёрдые кирпичики, из которых всё построено. А на дне нашли поля, энергию, вероятности и правила.
Современная физика вообще осторожна в слове «частица». Электрон в квантовой теории поля рассматривается как возбуждение особого поля, пронизывающего всё пространство. Фотон — возбуждение электромагнитного поля. В этом языке «пустого места» в привычном смысле нет: даже в вакууме присутствуют поля, пусть и в низшем энергетическом состоянии. Вакуум не абсолютное ничто. Он обладает свойствами, которые измеряют и которые приводят к вполне наблюдаемым эффектам.
Но вернёмся к твоей ладони. Ты по-прежнему ощущаешь стол твёрдым, и это ощущение совершенно правильно. Оно сообщает тебе нечто действительно важное: рука не пройдёт сквозь столешницу. Наши чувства не врут, они просто работают на своём уровне описания. На этом уровне есть твёрдые предметы, есть жидкости, есть газы. Для практической жизни это самое нужное описание. Для понимания глубин природы оно оказывается лишь поверхностным слоем.
Удивительная, я бы сказала, вещь: поверхностный слой ведёт себя очень последовательно. Твёрдые предметы действительно ведут себя как твёрдые. Вода действительно течёт. Мир на привычном нам масштабе оказывается надёжным, хотя его основание зыбко. Как будто крепкий дом стоит на фундаменте, который сам по себе состоит из чего-то вроде музыки.
Последнее замечание о слове «материя». В обиходе оно означает нечто плотное, осязаемое, из чего сделаны предметы. В физике это слово давно утратило такую ясность. Что считать материей: частицы вещества, поля, энергию, пространство-время? Разные физики и философы отвечают по-разному. Для нашего разговора важно одно: самая простая идея о том, что мир состоит из маленьких твёрдых шариков, разбилась о собственные результаты науки.
И это снова не означает, что реальность иллюзорна. Это означает лишь, что она устроена тоньше и неожиданнее, чем подсказывали нам глаза и руки. Мы привыкли считать «настоящим» то, что можно потрогать. Физика предлагает пересмотреть эту привычку: возможно, настоящее то, что можно измерить и что воспроизводится вновь и вновь, пусть даже оно ни на что не похоже.
Глава 5. Мир за пределами человеческих чувств
В начале двадцатого века немецкий биолог Якоб фон Икскюль описал жизнь обыкновенного клеща. Ты, возможно, встречал его в траве или на лесной тропе: крошечное существо, которое неделями, а то и месяцами сидит на кончике ветки и ждёт. Ни глаз, ни слуха у клеща нет в привычном смысле. Весь его мир сведён к трём сигналам. Первый: запах масляной кислоты, которая выделяется с потом млекопитающих. Почуяв её, клещ разжимает лапки и падает вниз. Второй: тепло, около температуры тела. Если он упал на что-то тёплое, значит, добыча найдена. Третий: ощущение волосков и кожи, по которым нужно найти место, где можно впиться.
Вот и всё. Весь клещовый мир умещается в три признака, а остальное для него словно не существует. Икскюль назвал такой индивидуальный мир каждого вида словом «умвельт», то есть «окружающий мир», но понятый не как объективная среда, а как то, что доступно данному существу. Пространство, в котором живёт клещ, и пространство, в котором живёшь ты, это не одно и то же пространство, хотя они находятся в одном и том же лесу.
Первая реакция на такой рассказ, скорее всего, снисходительная: бедный клещ, до чего ограничен. Но стоит спросить себя, чем наш собственный умвельт принципиально отличается. Только богаче? Или тоже по-своему ограничен?
Начнём со зрения. Видимый свет составляет крошечный участок электромагнитного спектра, примерно от трёхсот восьмидесяти до семисот пятидесяти нанометров. Слева от него лежит ультрафиолет, справа инфракрасное излучение, за ними рентгеновские лучи, микроволны, радиоволны. Весь спектр простирается на огромное число порядков величины, а мы различаем буквально узкую щёлочку. Если бы электромагнитный спектр был клавиатурой рояля, мы слышали бы всего около одной октавы.
И всё остальное тем не менее существует и действует. Радиоволны проходят через твою комнату в эту секунду: от станций, роутеров, мобильных вышек. Инфракрасное излучение исходит от твоего собственного тела. Ультрафиолет обжигает кожу на пляже, хотя ты не видишь его. Всё это реально, всё это измеримо и совершенно недоступно непосредственному восприятию.
А между тем у других существ эта щёлочка сдвинута. Пчёлы видят в ультрафиолете. Цветы, которые нам кажутся однотонными, у них имеют сложный рисунок: тёмные центры, световые полосы, указатели, ведущие к нектару. Некоторые птицы тоже различают ультрафиолет, и оперение, которое для нас выглядит одинаковым, для них может сильно отличаться у самцов и самок. Змеи, относящиеся к ямкоголовым, воспринимают инфракрасное излучение с помощью специальных органов между глазом и ноздрёй и способны «видеть» тёплую добычу в полной темноте. У креветок-богомолов, по данным исследователей, в глазах от двенадцати до шестнадцати типов фоторецепторов, против наших трёх, хотя это вовсе не значит, что они различают оттенки лучше нас: механизм у них другой, и учёные до сих пор спорят, зачем им столько.
Со слухом та же история. Человек слышит примерно от двадцати герц до двадцати тысяч герц, причём с возрастом верхняя граница опускается. Летучие мыши ориентируются в ультразвуке, который для нас беззвучен. Слоны общаются инфразвуком, и их низкие сигналы разносятся на километры. Собака слышит свист, которого ты не замечаешь. Мир звуков вокруг тебя гораздо шире, чем тот, который ты можешь воспринять.
Дальше интереснее. Есть чувства, которых у нас нет вообще. Акулы и некоторые рыбы воспринимают слабые электрические поля живых существ. Утконос находит добычу под водой по электрическим сигналам мышц. Многие перелётные птицы, как показывают эксперименты, каким-то образом чувствуют магнитное поле Земли и используют его при навигации. Как именно, до сих пор не вполне ясно. Среди популярных гипотез есть та, что связывает это с особыми светочувствительными белками в сетчатке птиц, в которых магнитное поле влияет на квантовые состояния электронов. Гипотеза интригующая и ещё проверяется, поэтому говорить об окончательном ответе рано. Но сам факт, что птицы ориентируются по магнитному полю, подтверждён множеством опытов.
Представь, что это значит. Магнитное поле Земли существует вокруг тебя и проходит сквозь твоё тело в каждый момент жизни. Ты его не чувствуешь, а птица, возможно, чувствует. Пока она летит над облаками, оно для неё, видимо, нечто вроде постоянного фона, подобного тому, как для тебя фон создаёт сила тяжести.
Можно сказать, что в мире существует гораздо больше, чем способно заметить любое отдельное существо. Каждое живое создание воспринимает не мир, а свой кусочек мира, вырезанный эволюцией под его нужды. Этот кусочек не случаен: он соответствует тому, что нужно для выживания и размножения именно данному виду. Для тебя важны лица, голоса, расстояния, цвета спелых плодов. Для клеща — масляная кислота и тепло. Для летучей мыши — эхо. Всё остальное просто не попадает в зону внимания.
Мне нравится, как об этом написал философ Томас Нагель в известной статье 1974 года «Каково это — быть летучей мышью?». Он предположил, что мы можем знать всё о нервной системе летучей мыши, о том, как она работает, как эхолокация преобразуется в нервные сигналы, и всё равно не узнаем, каково это на самом деле — воспринимать мир таким способом. Субъективный опыт другого существа остаётся недоступным, даже если мы изучили всю его физиологию. К этой статье мы вернёмся, когда заговорим о сознании.
Но вот что важно для нашего разговора. Если у каждого вида свой умвельт, возникает вопрос: чей из них правильный? Увы, такая постановка вопроса неверна. Нет «правильного» умвельта. Есть множество возможных способов взаимодействовать с одним и тем же миром, и каждый из них что-то улавливает и о чём-то умалчивает.
Человек, однако, сделал нечто необычное. Мы построили приборы, которые расширяют наши чувства. Телескопы позволяют видеть свет, пришедший от далёких галактик. Радиотелескопы улавливают сигналы, невидимые глазу. Микроскопы раскрывают мир клеток и вирусов. Детекторы регистрируют частицы, пролетающие сквозь тело в каждую секунду. Рентгеновский аппарат показывает кости. Гравитационные детекторы, как LIGO, в 2015 году впервые зарегистрировали рябь пространства-времени от слияния двух чёрных дыр, случившегося больше миллиарда лет назад.
Каждый такой прибор можно считать искусственным органом чувств. И каждый раз, когда создавали новый, открывался мир, о существовании которого никто не подозревал. Рентгеновские лучи были открыты в 1895 году, и через несколько месяцев врачи уже делали снимки. До того в человеческом опыте не было ни малейшего намёка на то, что сквозь тело можно «заглянуть». Космическое микроволновое излучение, реликтовый отзвук ранней Вселенной, нашли в 1960-х почти случайно, когда двое инженеров пытались избавиться от шума в антенне.
Каждый раз оказывалось, что реальность богаче, чем мы думали. И каждый раз казалось, что теперь-то мы знаем всё. И каждый раз ошибались.
Есть ли у этого процесса предел? Есть ли такая часть реальности, которую мы принципиально не сможем воспринять никакими приборами? Это серьёзный философский вопрос, на который нет единого ответа. Некоторые мыслители считают, что нет ничего в принципе недоступного познанию. Другие уверены, что у нашего разума есть собственные границы, как у собаки есть границы понимания математики. Собака никогда не поймёт теорему, и дело не в лени, а в устройстве её мозга. Возможно, и мы чего-то не поймём из-за устройства собственного.
Я не знаю, кто прав. Но мысль об этом заставляет по-новому смотреть на привычное. Когда ты выходишь утром во двор, тебе кажется, что перед тобой весь мир. А перед тобой лишь тот его кусочек, который удобен для существа вроде тебя. Рядом, невидимые, текут радиоволны, шелестит ультразвук, пролетают нейтрино, светятся инфракрасные тела. Всё это там. Просто не для тебя.
Но иногда, когда очень внимательно прислушиваешься, начинает казаться, что граница твоего восприятия не стена, а занавес. Он не прозрачный, но и не глухой. И если потянуть за край, можно заглянуть.
Глава 6. Иллюзия непрерывности
Кино — это обман, на который мы соглашаемся добровольно. Когда ты смотришь фильм, перед тобой не движущаяся картина, а быстрая смена неподвижных кадров. В классическом кино их двадцать четыре в секунду. Каждый кадр на экране замирает, затем исчезает на мгновение темноты, затем сменяется следующим. Если бы ты мог видеть все эти паузы, ты бы видел мерцающую вереницу картинок. Но ты видишь плавное движение, живых людей, дождь, танец.
Почему так? Потому что зрительная система работает не как идеальный регистратор. Ей требуется некоторое время, чтобы обработать вспышку света, и если новые вспышки приходят достаточно быстро, они сливаются. Это называют слиянием мельканий. Порог зависит от яркости, от размера изображения, от того, в какой части поля зрения оно находится, и в среднем лежит где-то около нескольких десятков кадров в секунду. Выше этого предела мерцание исчезает, и мы воспринимаем свет как непрерывный.
Лампочка в твоей комнате тоже мерцает. Если питание от сети переменное, то яркость обычной лампы накаливания слегка меняется с частотой сети, а у некоторых светодиодных ламп мерцание заметно сильнее. Мы этого не замечаем, но камера смартфона иногда ловит тёмные полосы на экране, когда снимает монитор. Глаз сглаживает. Камера не умеет.
В этом есть тонкая мысль: непрерывность может быть свойством нашего восприятия, а не свойством самого мира. Мир способен идти дискретными толчками, но мы этого не заметим, потому что наш прибор слишком медлителен.
С временем та же история. Субъективное «сейчас» не мгновение, а короткий отрезок. Психологи говорят о том, что окно настоящего длится порядка нескольких сотен миллисекунд, а иногда и до пары секунд. Именно в нём мы слышим мелодию как мелодию, а не как набор отдельных нот. Когда ты слышишь фразу, начало слова ещё удерживается в сознании, пока доносится его конец. Если бы не было этой «растянутой» современности, мы воспринимали бы только отдельные звуки, и речь превратилась бы в хаос.
Немного странно, но то, что мы называем настоящим, всегда немного опаздывает. Сигналу от сетчатки нужно дойти до зрительной коры, а оттуда до других областей мозга. Свет от лампы приходит почти мгновенно, а звуку нужно время, чтобы пройти по воздуху, и сигналы от разных органов чувств обрабатываются с разной скоростью. И всё же мы воспринимаем событие, например хлопок в ладоши, как единое целое: видим и слышим одновременно. Мозг подгоняет, синхронизирует, склеивает. Он создаёт ощущение, что всё происходит сейчас и вместе, хотя в действительности «сейчас» собирается из разрозненных кусочков с небольшими задержками.
Теперь перенесёмся с уровня наших ощущений на уровень вещества. Сколько ни вглядывайся в металлический брусок, он выглядит сплошным. Любая поверхность кажется гладкой. Вода течёт как единая масса. Воздух ощущается как непрерывная среда. Но с точки зрения физики всё это не так. Вещество состоит из атомов, между которыми существуют промежутки. Вода состоит из молекул. Воздух состоит из молекул, которые носятся со скоростью несколько сотен метров в секунду и сталкиваются друг с другом миллиарды раз в секунду.
Привычная непрерывность оказывается результатом усреднения. Когда частиц очень много, их индивидуальные движения сглаживаются, и мы наблюдаем лишь общее поведение: давление, температуру, плотность. Эти понятия имеют смысл только для больших ансамблей. У одной молекулы нет температуры в привычном смысле слова. Температура рождается из хаоса многих.
Для физики девятнадцатого века такое объяснение было вызовом. Многие серьёзные учёные сомневались, существуют ли атомы вообще. Знаменитый физик и философ Эрнст Мах отказывался верить в них, пока их нельзя увидеть. Спор продолжался до начала двадцатого века, и только работа Эйнштейна 1905 года о броуновском движении, подкреплённая опытами Жана Перрена, убедила большинство, что атомы реальны. Мельчайшие частицы пыльцы, дрожащие в воде, оказались следствием ударов невидимых молекул. Непрерывная жидкость на глазах превратилась в рой.
Квантовая механика сделала следующий шаг. Она показала, что дискретность свойственна не только веществу, но и самой энергии, и многим другим величинам. Энергия электрона в атоме не может принимать любые значения, а только определённые, как ступеньки лестницы между этажами. Свет поглощается и излучается порциями, которые называют квантами. Это не метафора, а описание того, что измеряют в лаборатории.
Почему же мы не замечаем этих порций в повседневной жизни? Потому что постоянная Планка, определяющая размер кванта, ничтожно мала. Она порядка десяти в минус тридцать четвёртой степени в тех единицах, которые используются в физике. Попросту говоря, для крупных тел порции так малы, что неразличимы. Покачивание маятника в часах тоже, строго говоря, происходит квантованными порциями энергии, но размер каждой порции настолько мал по сравнению с полной энергией маятника, что картина кажется плавной.
Можно сравнить с песчаным пляжем. С самолёта он выглядит сплошной жёлтой полосой. Только вблизи видно, что он состоит из зёрен. Квантовая природа мира похожа на зёрна, которые различимы лишь при достаточном увеличении.
Нужно быть осторожным, чтобы не перескочить от этого к утверждению, что вообще всё в мире дискретно. Это неверно, и я обязана здесь остановиться. Некоторые величины в квантовой механике действительно принимают лишь отдельные значения. Но положение частицы, например, обычно описывается непрерывно. А вот вопрос о том, дискретны ли пространство и время на самом малом масштабе, остаётся открытым. Существуют гипотезы, в которых на масштабе, примерно в миллиарды миллиардов раз меньшем размера ядра, они имеют зернистую структуру. Но экспериментальных доказательств этого нет, и серьёзные учёные осторожны в таких утверждениях. Не стоит принимать красивую гипотезу за открытие.
Вернёмся к главной мысли. Наш опыт непрерывности имеет разные источники. Часть из них лежит в нас: инерционность зрения, склеивание времени, работа памяти. Часть находится в самом мире: усреднение огромного числа микроскопических событий. Но и то и другое объединено одним свойством: мы воспринимаем итог, а не процесс.
Если тебе когда-нибудь случалось смотреть на сверхзамедленную съёмку, ты знаешь, какое это странное чувство. Падающая капля воды превращается в корону, разбитый бокал распадается на отдельные осколки, лопнувший шарик раскрывается, как цветок. Всё это происходит вокруг тебя постоянно, просто слишком быстро для глаза. Мир намного богаче событиями, чем мы можем разглядеть.
А при ускоренной съёмке происходит обратное. Распускающийся цветок, облака, плывущие по небу, рост кристалла. Мы видим жизнь, которая обычно слишком медленна, чтобы её заметить. Две эти технологии показывают, что обычный темп восприятия всего лишь один из множества возможных. У мухи, например, частота слияния мельканий выше, чем у человека, и мир для неё, вероятно, течёт медленнее. Поэтому поймать её так трудно: ей наша рука кажется движущейся как в замедленном кино.

