Читать книгу Наблюдатель влияет на наблюдаемое (Кара Инь) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Наблюдатель влияет на наблюдаемое
Наблюдатель влияет на наблюдаемое
Оценить:

3

Полная версия:

Наблюдатель влияет на наблюдаемое

Любопытно, что и у людей чувство времени не постоянно. В минуты опасности многие рассказывают, что всё как будто замедляется. Исследования показывают, что дело, возможно, не в самом восприятии, а в памяти: в стрессовой ситуации мозг записывает события подробнее, а потом, вспоминая, мы оцениваем время по количеству запомненных подробностей и считаем, что оно тянулось дольше. Это один из примеров, как сложно отделить, что мы действительно ощущаем, от того, что мы потом об этом думаем.

Поэтому когда ты в следующий раз почувствуешь, что день тянулся бесконечно или пролетел мгновенно, вспомни, что время, которое ты переживаешь, и время, которое показывают часы, не обязаны совпадать. Одно измеряется механизмом, другое возникает внутри тебя.

Это не недостаток. Скорее, замечательное свойство. Благодаря сглаживанию мы можем следить за мелодией, понимать речь, ловить мяч, водить машину. Плавный поток нужен нам, чтобы действовать. Но за плавностью всегда стоит зернистая, прерывистая, вероятностная ткань, которую приходится открывать с помощью приборов и математики, а не просто глядя вокруг.

Глава 7. Можно ли доверять собственным глазам?

В 1889 году немецкий психиатр и социолог Франц Мюллер-Лайер опубликовал рисунок, который с тех пор не сходит со страниц учебников психологии. Две горизонтальные линии одинаковой длины. На концах первой нарисованы стрелки, острые углы которых направлены наружу, на концах второй те же стрелки повёрнуты внутрь. Первая линия выглядит короче, вторая длиннее. Возьми линейку и убедишься, что они равны. Потом отложи линейку и посмотри снова. Линии опять разные.

Вот что поражает: знание не помогает. Ты теперь знаешь, что линии равны, но зрительная система продолжает показывать иллюзию. Знание живёт в одном месте мозга, а восприятие в другом, и первое не может отменить второе. Иллюзия сильнее убеждения.

Это едва ли не самое важное, что нужно усвоить о зрении. Мы воспринимаем не то, что есть, и даже не то, что думаем. Мы воспринимаем то, что нам выдаёт зрительная система, а она работает по собственным правилам.

Давай разберём ещё один пример, из тех, которые я люблю больше всего. В 1995 году американский учёный Эдвард Адельсон показал картинку с шахматной доской, на которой лежит цилиндр, отбрасывающий тень. Две клетки отмечены: одна в тени, другая на свету. Клетка на свету выглядит тёмной, а клетка в тени светлой. Всем очевидно, что они разные. А на самом деле они абсолютно одного серого цвета. Если вырезать их из картинки и положить рядом, невозможно поверить, что это одно и то же. Многие протирают глаза и думают, что их обманывают. Их не обманывают, если речь о яркости пикселей на экране. Но зрительная система решает другую задачу: она старается определить не количество света, пришедшего в глаз, а настоящий цвет поверхности, независимо от освещения. Раз клетка находится в тени, мозг «знает», что на самом деле она светлее, чем кажется, и вычитает тень. В результате клетка воспринимается светлой, хотя свет от неё идёт такой же, как от тёмной клетки на солнце.

И в этом смысле глаза не обманывают. Они делают то, для чего созданы: выясняют свойства предметов, а не яркость световых пятен. Иллюзия возникает только тогда, когда мы просим их выполнить задачу, для которой они не предназначены.

Эту же мысль подтвердила история с платьем, которая в феврале 2015 года взбудоражила интернет. Фотография платья, на которой одни люди видели бело-золотой цвет, а другие сине-чёрный. Спорили друзья, семьи, редакции. Каждый был абсолютно уверен, что видит правильно, и не мог понять, как другие могут видеть иначе. Последующие исследования показали, что дело, скорее всего, в том, как мозг каждого человека по-разному оценивает освещение на фотографии. Одним кажется, что платье освещено тёплым светом, и они мысленно вычитают жёлтый оттенок. Другим кажется, что платье в холодной тени, и они вычитают синеву. Исходные пиксели одни и те же. Различаются предположения мозга.

Это один из редких случаев, когда можно прямо увидеть, как восприятие зависит от скрытых допущений. Допущения эти мы не выбираем, они выросли из нашего опыта и работают без нашего участия.

Есть ещё одна группа явлений, не менее тревожная. Это случаи, когда мы не видим того, что находится прямо перед глазами. В 1999 году психологи Дэниел Саймонс и Кристофер Шабри провели эксперимент, который теперь знают даже те, кто никогда не читал о психологии. Участникам показывали видео, на котором две команды в чёрных и белых майках перебрасывают друг другу баскетбольные мячи. Задача была простой: считать передачи мяча игроками в белом. В середине видео на площадку выходил человек в костюме гориллы, останавливался посередине, бил себя в грудь и спокойно уходил. Он находился в кадре около девяти секунд. Примерно половина участников его вообще не заметила.

Когда им потом показывали запись и говорили, что там была горилла, многие не верили. Просили показать видео ещё раз, думая, что экспериментаторы подменили плёнку. Это явление называют слепотой по невниманию. Оно показывает, что видеть нашими глазами и осознавать увиденное не одно и то же. Свет попадает на сетчатку, сигнал идёт в мозг, но если внимание занято другим, объект может остаться за пределами сознательного опыта.

Соседнее явление называют слепотой к изменениям. В одном из известных опытов экспериментатор останавливал прохожего и спрашивал дорогу. Пока прохожий объяснял, двое рабочих с большой дверью проходили между ними, и в этот момент экспериментатор подменялся другим человеком, другого роста, в другой одежде. Заметно меньше половины прохожих замечали подмену. Они продолжали объяснять дорогу, не отметив, что перед ними уже другой человек. Нужно сказать, что результаты зависят от условий: когда подмена происходила между людьми одной социальной группы, замечали ещё реже. Мы запоминаем не лицо, а роль: человек, который спрашивает дорогу.

Эти опыты разрушают одну из наших самых стойких иллюзий: что мы видим полную, подробную картину мира в каждый момент. На самом деле мы видим лишь то, на что направлено внимание, а остальное достраиваем по ожиданиям. Ощущение, что вокруг всё чётко видно, как мы уже говорили, сопровождается лишь верой в это.

На этом месте нетрудно впасть в другую крайность: решить, что глаза нельзя вообще ни в чём доверять, что реальность неуловима, а значит, всё относительно. Но это такая же ошибка, как наивная вера. Зрение вовсе не фабрика обмана. В огромном большинстве случаев оно работает отлично и сообщает правдивую информацию о мире: расстояния, формы, движение, знакомые лица. Иначе наши предки не доживали бы до потомства.

Иллюзии интересны именно тем, что они редки. Они возникают на краях, при искусственно созданных условиях, которых в природе почти не бывает: когда рисунок специально придуман, чтобы запутать. Это как проверка прочности материала, при которой его доводят до разрушения. Мы узнаём, как он устроен, именно в точке поломки.

Важнее другое. Научный метод возник как ответ на ненадёжность чувств. Когда Галилей навёл телескоп на небо, ему сначала не поверили: мол, стёкла искажают картину, и в трубе видно то, чего нет на небе. Галилею пришлось доказывать, что прибор показывает реальные вещи, а не артефакты. Для этого он сравнивал наблюдения, повторял измерения, показывал другим людям. Всё то, что мы называем научным методом, во многом сводится к одному: как сделать так, чтобы результат не зависел от того, кто смотрит.

Эксперименты повторяют в разных лабораториях. Измерения сверяют разными приборами. Данные записывают, а не доверяются памяти. Статьи читают конкуренты, у которых есть все основания искать ошибки. Всё это своего рода защита от самих себя, от тех самых скрытых допущений, которые подсказывает нам привычное зрение и привычное мышление.

И вот здесь возникает вопрос, к которому ведёт вся эта часть книги. Если наши органы чувств так ограничены, а мозг так склонен достраивать, откуда мы вообще знаем, что наука видит реальность точнее? Ответ, как мне кажется, в том, что наука не заменяет органы чувств, а расширяет их, и расширяет так, чтобы проверка была возможна. Любой желающий, имея ту же аппаратуру, может получить тот же результат. Совпадение результатов у множества независимых людей не гарантия истины, но очень веский довод в её пользу.

То, что не зависит от конкретного наблюдателя и воспроизводится, мы называем объективным. Но обрати внимание, что слово «объективный» здесь означает не «не требующий наблюдателя», а «не зависящий от того, кто именно наблюдает». Разница огромна. Можно проводить измерения без привязки к личности экспериментатора и всё равно признавать, что измерение предполагает прибор, взаимодействие, условия опыта. Об этом мы будем говорить очень много.

Пока же запомни простую вещь. Иллюзия Мюллера-Лайера не исчезает, даже если ты знаешь, что линии равны. Но знание позволяет взять линейку. И в этом, пожалуй, заключается вся история познания: мы не можем отменить собственные ограничения, но мы можем придумать, как их обойти.

Глава 8. Реальность до того, как мы её назвали

В русском языке есть два слова для синего цвета: «голубой» и «синий». Мы настолько привыкли к этому, что не замечаем странности. Но носителям многих других языков такое деление покажется необычным: в английском, например, оба оттенка обычно называют одним словом «blue», и чтобы различить светлый и тёмный, нужно добавлять уточнение. Для русского уха «голубой» и «синий» разные цвета, а не просто светлая и тёмная версии одного. Мы скажем, что это очевидно, как красный и розовый.

В 2007 году группа американских психологов под руководством Иокаса Виневера провела любопытное исследование. Они показывали участникам три квадрата разных оттенков синего и просили определить, какой из двух нижних совпадает по цвету с верхним. Выяснилось, что русскоязычные участники справляются заметно быстрее, когда два оттенка относятся к разным нашим словам, то есть один «голубой», а другой «синий». У англоговорящих такого преимущества не обнаружили. Разница исчезала, если участникам давали параллельное задание, мешавшее проговаривать слова про себя. Получается, что язык влияет не на само различение цветов глазом, а на скорость, с которой мозг это различение делает.

На этом примере я хочу задержаться, потому что вокруг него легко нагромоздить лишнего. Это не доказательство того, что язык определяет мышление целиком. Подобные идеи, известные как гипотеза лингвистической относительности, переживали и взлёты, и падения. Сильная версия, согласно которой люди не могут думать о том, для чего у них нет слов, не нашла подтверждения. Слабая версия, по которой язык способен слегка сдвигать внимание и ускорять некоторые различения, подтверждается всё чаще. Результаты скромные, но реальные.

Что же тогда происходит, когда мы называем вещи? Начнём с самой простой истории. Ты идёшь по лесу и видишь дерево. Это берёза. Рядом другая, это тоже берёза. Они не одинаковы: одна выше, другая кривее, у третьей отвалилась кора. И всё же мы без раздумий говорим «берёза». Мы сразу объединили разное в одно.

Как это работает? Мозг не хранит каждое увиденное дерево отдельным файлом. Он строит категории, из которых затем собирает опыт. Категория «берёза» вбирает множество экземпляров и позволяет мгновенно узнавать новые, даже никогда не виденные. Без такой способности мир превратился бы в бесконечный поток неповторимых впечатлений, в котором нельзя ориентироваться.

Проблема только в том, что границы категорий не всегда проходят там, где их проводит природа. Возьмём простой вопрос: чем гора отличается от холма? Какой высоты должна быть возвышенность, чтобы называться горой? В разных странах и в разные времена ответы различались. В Британии когда-то существовало определение, по которому гора начиналась от тысячи футов. Подобные границы удобны, но произвольны. Нет такой точки, где природа сама объявляет, что вот здесь заканчивается холм и начинается гора.

То же касается цветов. В 1969 году антропологи Брент Берлин и Пол Кей опубликовали исследование, из которого следовало, что в языках мира цветовые категории выстраиваются в определённом порядке. Сначала появляются слова для тёмного и светлого, потом для красного, затем для зелёного или жёлтого, и так далее. Позднее выводы уточняли и оспаривали, но сам факт интересен: между языками есть закономерность, значит, у нас есть общая биологическая основа, на которой культура строит разные здания. Спектр непрерывен, а цветов в нём ровно столько, сколько мы решили выделить.

И в биологии картина не проще. Мы привыкли думать, что виды живых существ существуют в природе как чёткие группы: вот собаки, вот волки, вот лисы. Но чем внимательнее биологи изучали живое, тем сложнее оказывалось провести границу. Некоторые виды скрещиваются между собой и дают плодовитое потомство. Некоторые популяции постепенно переходят друг в друга на огромных территориях, так что соседние особи похожи и способны скрещиваться, а крайние уже нет. Есть кольцевые виды, где цепочка популяций замыкается, и крайние звенья, встречаясь, друг друга не признают. Биологи до сих пор спорят о самом понятии вида, и существует несколько десятков определений.

Это не говорит о том, что видов нет. Мы действительно легко отличаем лошадь от зебры. Но чёткие границы, которые мы рисуем в учебниках, во многом результат нашей потребности в порядке. Природа, вероятно, устроена более текуче.

Есть слова, которые сначала выглядят описаниями, а на деле уже интерпретации. «Сорняк» не ботанический термин, а оценка: растение, растущее там, где мы его не хотим. «Вредитель» не научная категория, а точка зрения человека. «Мусор» то, что нам не нужно. Ничто в молекулярном составе картофельной шкурки не говорит о том, что это мусор, пока кто-нибудь не решит, что она ему не нужна.

Мне кажется, самое интересное начинается там, где слова рождаются у нас на глазах. В конце двадцатого века в Никарагуа появилось сообщество глухих детей, которых собрали в школы, не имевшие общего жестового языка. Дети начали общаться жестами, придумывая их на ходу, и за несколько поколений у них сложился самостоятельный язык со своей грамматикой, ныне называемый никарагуанским жестовым языком. Каждое новое поколение детей делало его более структурированным. Это один из редких случаев, когда мы можем наблюдать, как язык возникает практически с нуля. Дети не получили мир уже разложенным по полочкам. Они сами создали полочки.

Но что было до этого? Существовали ли сами различия, пока не появились слова для них? Нужно очень осторожно ответить на этот вопрос, чтобы не скатиться в крайности. С одной стороны, мир не сводится к нашим названиям. Камень существует независимо от того, называем ли мы его камнем. Гора не растворится, если мы забудем слово «гора». С другой стороны, форма, в которой мы воспринимаем и обсуждаем мир, сильно зависит от наших слов и понятий. Мы разрезаем действительность на части, и разрезы проходят там, где нам удобно.

Есть старый образ, который приписывают Платону: хороший мясник рассекает тушу по естественным суставам, а не рубит как попало. Философы до сих пор спорят, есть ли в природе такие естественные суставы, по которым наши понятия должны проходить, или мы везде режем по-своему. Скорее всего, правда посередине. Некоторые разрезы удобнее других, потому что они совпадают с реальным устройством мира: например, различие между живым и неживым или между веществами с разными атомными номерами. Другие разрезы условны: границы стран, градация возрастов, «взрослый» и «ребёнок».

А теперь представь, что квантовая физика предлагает ещё одну сложность. Она ставит под вопрос саму идею, что у вещей всегда есть чёткие свойства, независимые от наших действий. Электрон не «красный» и не «зелёный», не «здесь» и не «там», пока мы не поставили определённый вопрос. Мы вернёмся к этому в следующей части, но уже сейчас можно уловить родство мыслей. Реальность, описанная физикой, не набор вещей с готовыми этикетками. Этикетки появляются в процессе взаимодействия.

Осторожнее: это не значит, что мы сами создаём мир, называя его. Но это значит, что между «миром до слов» и «миром со словами» лежит работа, и работа эта наша. Каждый язык, каждая наука, каждая культура предлагает свою сетку координат. Некоторые сетки работают лучше других, и в этом смысле одни описания точнее. Но всех их объединяет одно: они накладываются на реальность, а не растут из неё сами собой.

Когда ты в следующий раз скажешь «это просто стул», задумайся на секунду, сколько тут человеческого. Форма, функция, слово, культурный опыт, привычка сидеть. Собственно сам предмет, существующий независимо от наших представлений, остаётся где-то в глубине, и мы воспринимаем его через плотную вуаль смыслов.

Глава 9. Карта — не территория

В конце девятнадцатого века английский писатель Льюис Кэрролл, автор «Алисы в Стране чудес», написал менее известную книгу «Сильви и Бруно». Один из её героев рассказывает о картографах далёкой страны, которые постепенно делали свои карты всё подробнее. Сначала масштаб был один к шести дюймам на милю, потом один к шести ярдам, потом один к ста ярдам. Наконец они решились на самое большое: карту в масштабе одной мили к одной миле. «Её ни разу не разворачивали, — жалуется рассказчик. — Фермеры возражали: она закроет собою всю страну и заслонит солнце. Теперь мы пользуемся самой страной, как своей картой, и уверяю вас, она подходит почти так же хорошо».

Почти на полвека позже аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес написал крошечный рассказ о том, как картографы империи составили карту, по размеру равную самой империи. Следующие поколения решили, что такая карта бесполезна, и бросили её на произвол солнца и непогоды, и в пустынях Запада, говорит Борхес, ещё сохранились обрывки этой карты, которыми пользуются нищие и животные.

Это остроумные истории, но они о серьёзном. Карта имеет смысл именно потому, что она не равна территории. Подробная карта, отражающая всё до последней травинки, ничем не лучше самой местности и не помогает ориентироваться. Хорошая карта потому и хороша, что что-то опускает. Она оставляет дороги и реки, но убирает отдельные камни. Она выбирает, что показать, исходя из того, для чего её будут использовать.

Фразу «карта не есть территория» обычно связывают с польско-американским учёным Альфредом Коржибски. Он произнёс её в 1931 году на докладе в Нью-Орлеане, а позднее развил в книге «Наука и здравомыслие». Коржибски хотел сказать, что наши слова, понятия, теории — это карты, а не сама реальность, и многие человеческие беды происходят от того, что мы принимаем одно за другое. Мы начинаем спорить о названиях так, будто спорим о самих вещах. Мы путаем описание с описываемым, ярлык с содержимым.

Мысль простая, а следствия у неё глубокие.

Вот, например, физика. Любая физическая теория, по сути, карта. Она описывает определённую область явлений определённым языком и с определённой точностью. Ньютоновская механика — отличная карта для движения тел с обычными скоростями и размерами. Но стоит выйти за её пределы, например в мир скоростей, близких к скорости света, или в мир атомов, и карта перестаёт соответствовать местности. Это не значит, что она «неправильная». Просто это карта для другой территории.

Теория относительности нарисовала новую карту для больших скоростей и сильных гравитационных полей. Квантовая механика — для малых масштабов. Обе показывают на удивление точные результаты. Но когда физики пытаются совместить их в единой картине, возникают трудности. Теории, которые прекрасно работают порознь, пока не удаётся свести в одну. Это значит, что обе карты неполны и, возможно, есть более общая, из которой они обе вытекают как частные случаи.

Можно встретить и такую точку зрения, что тот, кто придерживается слишком долго одной карты, начинает принимать её за мир. История науки полна таких примеров. Физики девятнадцатого века искали эфир, потому что их карта требовала среды для распространения волн. Когда оказалось, что эфира нет, карту пришлось перерисовать.

Любопытно, что и модель атома, о которой мы говорили в четвёртой главе, ясно показывает эту же закономерность. Планетарная модель Бора — красивая карта, но на ней электроны вращаются по орбитам. Дальнейшая квантовая механика показала, что орбит нет, а есть вероятностные облака. Но модель Бора не выбросили. Она до сих пор помогает школьникам понять, почему атомы излучают свет определённых цветов. Она хороша там, где нужна, и плоха там, где не нужна. Любая модель похожа на костыль: пока идёшь по знакомой дороге, он выручает, а на льду может подвести.

Это ещё важнее, когда речь заходит о нашем собственном внутреннем мире. Мы тоже носим в голове карты. Карту самого себя: кто я, на что способен, что мне доступно. Карту других людей: что они обо мне думают, чего хотят, какие у них намерения. Карту мира: что опасно, что безопасно, что возможно, что нет. Эти карты складывались годами, из опыта, из слов родителей, из книг, из пережитого. Они нам очень нужны, потому что без них мы бы вообще не ориентировались.

Но иногда карта, нарисованная в детстве, остаётся с нами, когда местность давно изменилась. Человек, которого когда-то высмеивали за ошибки, продолжает бояться любого выступления перед людьми, хотя вокруг давно другая жизнь. Человек, выросший в нестабильной обстановке, ожидает подвоха там, где его нет. Это не глупость и не слабость. Это старая карта, которая когда-то спасала.

Терапия, в сущности, часто занимается тем, что помогает человеку заметить: вот карта, а вот местность. Не отвергнуть карту, а сверить её с тем, что на самом деле вокруг.

Вернёмся к науке. Здесь есть ещё одна тонкость, на которую часто не обращают внимания. Когда мы говорим, что теория описывает реальность, возникает искушение считать, что элементы теории буквально соответствуют элементам мира. Раз в формуле стоит волновая функция, значит, в мире есть волновая функция, раз есть поле, значит, где-то там существует поле, подобное этому. Но физики по-разному относятся к такой «буквальности». Для одних математический аппарат отражает реально существующие объекты. Для других он всего лишь инструмент, позволяющий делать предсказания, а вопрос о том, что «на самом деле» стоит за формулами, не имеет смысла или недоступен для ответа.

Споры между такими позициями ведутся уже сто лет. И дело не в упрямстве. Квантовая механика уникальна тем, что её уравнения ясны и результаты точны, а вот что они говорят о мире, остаётся предметом разногласий. Разные интерпретации квантовой механики дают разные карты одной и той же территории. Все они согласуются со всеми известными экспериментами, но рисуют разные картины того, что происходит. Подробнее мы разберём это в третьей части.

Пока же я хочу, чтобы ты запомнил один простой навык: всякий раз, когда слышишь категоричное «на самом деле», спрашивай себя, о карте идёт речь или о территории. Когда кто-то заявляет, что наука доказала то-то и то-то, уточни: что именно измерили, а что истолковали? Эксперимент показал определённый результат. Теория объясняет этот результат определённым образом. А то, что говорят потом в популярных статьях, нередко уже третий слой: красивая карта карты.

Поэтому внимательный читатель отличается от наивного тем, что умеет держать в голове два слоя. Есть то, что наблюдают. Есть то, как это объясняют. Иногда объяснения меняются, а наблюдения остаются. Эксперимент с двумя щелями проведён множество раз и всегда даёт один и тот же результат. А вот что он означает, учёные обсуждают до сих пор.

Мне кажется, это очень трезвая и при этом не лишённая красоты позиция. Она не требует отказаться от знания. Она лишь просит помнить, что знание всегда предстаёт в человеческом облике: в словах, формулах, схемах. И что территория, какой бы подробной ни была карта, всегда больше.

Глава 10. Первый вопрос, меняющий всё

Представь пещеру. В ней, спиной ко входу, сидят люди, скованные так, что не могут повернуть голову. Позади них горит костёр, а между костром и пленниками проносят предметы: статуи, посуду, фигурки животных. На стене перед людьми появляются тени. Они видят только тени, слышат только эхо, и всю жизнь принимают их за единственную реальность. Давать имена теням, угадывать, какая пройдёт следующей, хвалить того, кто лучше других это делает, становится для них главным делом.

Этот образ из «Государства» Платона знают, вероятно, все, кто хоть раз открывал учебник философии. Ему больше двух тысяч трёхсот лет. И всё это время он не перестаёт волновать, потому что задевает нечто очень личное. Каждому хоть раз приходила мысль: а вдруг то, что я принимаю за мир, лишь его отражение?

bannerbanner