Читать книгу Наблюдатель влияет на наблюдаемое (Кара Инь) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Наблюдатель влияет на наблюдаемое
Наблюдатель влияет на наблюдаемое
Оценить:

3

Полная версия:

Наблюдатель влияет на наблюдаемое

Но вот на этом месте начинается самое важное, и оно сразу ускользает от внимания. Нельзя сказать, что электрон «и частица, и волна одновременно», как будто это маленький шарик, который ещё и колышется. Нельзя и сказать, что «иногда он частица, а иногда волна», будто он переодевается. Эти выражения распространены, но они обманчивы. Правильнее сказать, что электрон не является ни тем, ни другим в привычном смысле. Он нечто третье, для чего в повседневном языке нет слова. Нам знакомы две модели: острые твёрдые шарики и растекающиеся колебания. Квантовый объект не укладывается ни в одну, но в разных ситуациях ведёт себя, как если бы подходила то одна, то другая.

Один из создателей квантовой электродинамики Ричард Фейнман любил подчёркивать: электроны ведут себя ни как волны, ни как частицы, они ведут себя так, как не ведёт себя больше ничто в нашем повседневном опыте. Нам остаётся принять этот факт и привыкнуть к нему, как привыкают к жизни в чужой стране.

Нильс Бор в 1927 году предложил для этого свой принцип дополнительности. Волновое и корпускулярное описания взаимно исключают друг друга, потому что для их проявления нужны разные экспериментальные условия, но вместе они дают полное представление об объекте. Нельзя одновременно поставить опыт, показывающий и волновую, и частичную природу. Выбирая тип эксперимента, мы выбираем, какая сторона проявится. Бор считал это не недостатком теории, а фундаментальным свойством природы. Многие физики до сих пор находят этот принцип глубоким, другие считают его неясным, но историческое влияние идеи огромно.

Насколько далеко простирается волновая природа вещества? Только электроны? Нет, и это одно из самых удивительных открытий. Опыты показали интерференцию нейтронов, атомов, а затем и целых молекул. В 1999 году группа Антона Цайлингера в Вене получила интерференционную картину для молекул фуллерена, состоящих из шестидесяти атомов углерода. Футбольный мяч в миниатюре, если угодно, и он ведёт себя как волна. Позже интерференцию получили для молекул из тысяч атомов. Рекорд постоянно растёт, и учёные ищут, где проходит граница, если она вообще существует.

Это подводит нас к вопросу, который неизбежно возникает у каждого вдумчивого читателя. Если всё состоит из квантовых объектов и каждый из них способен вести себя как волна, то почему мы не видим волновых свойств у мяча, у стола, у собственной руки? Почему мяч не проходит сквозь стену, хотя у него тоже есть длина волны?

Ответ двойной. Первое: длина волны макроскопических тел настолько ничтожна, что любые проявления волновых свойств в тысячи миллиардов раз меньше, чем мы могли бы заметить. Второе, более тонкое: большие объекты постоянно взаимодействуют с окружением, с воздухом, светом, собственными тепловыми колебаниями, и это взаимодействие стирает следы интерференции. Это явление называется декогеренцией, и мы подробно поговорим о нём в третьей части книги. Здесь стоит лишь запомнить, что не существует резкой границы, где мир внезапно переходит от «квантового» к «классическому». Есть плавный переход, определяемый масштабом и степенью изоляции от среды.

При всём этом идея дуализма не означает, что физики не знают, что происходит. Математика квантовой механики безупречно описывает оба поведения единым образом. Волновая функция, о которой мы будем говорить дальше, одновременно объясняет и интерференцию, и точечные регистрации. Парадокс не в формулах. Парадокс в том, что наша интуиция, наши слова и наши картинки не успевают за формулами.

Мне нравится в этой истории то, что сама наука научила нас осторожности в обращении с образами. Мы привыкли думать, что понять что-то значит «увидеть это внутренним взором», представить в виде картинки. Но природа не обязана подчиняться нашему воображению. Вполне может оказаться, что мир на самом глубоком уровне нельзя нарисовать, а можно только описать на языке математики и проверить опытом.

Для физика такое положение дел не трагедия, а повод для работы. Для читателя, надеюсь, это приглашение к скромности, которая никому не вредила.

Глава 14. Эксперимент, который потряс физику

Задача на вид школьная. Возьмём непрозрачную перегородку с двумя узкими вертикальными щелями. За ней поставим экран. Будем стрелять в перегородку чем-нибудь и смотреть, что попадёт на экран.

Если стрелять из пулемёта мелкими шариками, картина ясна. Часть шариков пролетит через левую щель, часть через правую, и на экране появятся две полосы напротив щелей. Если закрыть одну щель, останется одна полоса. Если открыть обе, будет две. Сложение простое и понятное.

Если вместо шариков пустить волны, например по воде, картина другая. Волна проходит через обе щели одновременно, и от каждой расходятся круги. Эти круги накладываются друг на друга: где гребни встречаются, возникает усиление, где гребень встречается со впадиной, возникает гашение. На экране получается не две полосы, а целый ряд чередующихся светлых и тёмных полос, которые называются интерференционной картиной. Самая яркая полоса оказывается посередине, между щелями, там, где нет ни одной щели.

Первым эту картину для света получил Томас Юнг в самом начале девятнадцатого века. Опыт Юнга считался неопровержимым доказательством волновой природы света и стоял в учебниках как образец ясности.

А теперь возьмём электроны.

В нашем эксперименте источник испускает электроны по одному. Не пучком, а штучно, с такими интервалами, что каждый успевает долететь до экрана до того, как вылетит следующий. Экран фиксирует каждое попадание в виде маленькой вспышки или точки. Что мы ожидаем увидеть?

Если электрон частица, и она летит через одну из щелей, то на экране должны появляться две полосы. Если же, как волна, он проходит через обе щели, должна возникнуть интерференция. Но у нас электроны, которые прилетают поодиночке, и интерферировать им как будто не с кем. Каждый электрон один.

Вот что показывает эксперимент. Первые электроны ложатся на экран как будто беспорядочно: одна точка здесь, другая там, третья совсем в другом месте. Ничего упорядоченного не видно. Каждый электрон приходит как неделимая частица и оставляет на экране одну точку, а не размытое пятно. Но по мере накопления точек начинает проступать рисунок. Через тысячи электронов становятся видны полосы. Светлые участки, где точек много, и тёмные, где их почти нет. Это в точности та самая интерференционная картина.

Представь себе, как это выглядит. Отдельные электроны никак не договариваются между собой, они вылетают по одному, но суммарная картина строго воспроизводит результат волны. Каждый электрон будто «знает», куда ему можно попасть, а куда нельзя, и «знает» это из-за того, что открыта вторая щель, через которую он, по логике частицы, не мог пролететь.

Имя этого эксперимента звучит буднично: опыт с двумя щелями. Но Ричард Фейнман, один из величайших физиков двадцатого века, говорил, что в нём заключена единственная настоящая загадка квантовой механики. Не одна из загадок, а именно главная. Всё остальное, говорил он, можно вывести из неё.

Исторически опыт с электронами сначала был мысленным. Физики обсуждали его с двадцатых годов, но технически осуществить его было очень трудно. Электронные щели должны быть невероятно узкими, а детектирование одиночных электронов требовало чувствительной аппаратуры. Первые реальные эксперименты с электронными щелями провёл Клаус Йонссон в Тюбингене в 1961 году. Затем итальянские физики Пьер Джорджо Мерли, Джанфранко Миссироли и Джулио Поцци в 1974 году получили картину для одиночных электронов. Самое известное наглядное воспроизведение выполнил в 1989 году японский физик Акира Тономура с коллегами из лаборатории Hitachi. Они записали на плёнку, как интерференционные полосы постепенно складываются из отдельных точек. Эту запись можно найти и сегодня, и она производит сильное впечатление, потому что видишь процесс как бы изнутри.

Таким образом, поведение, как будто бы свойственное волне, наблюдается даже тогда, когда частицы идут по одной. Это не результат взаимодействия электронов между собой. Каждый электрон интерферирует, по выражению Поля Дирака, сам с собой. Выражение остроумное, но осторожное: оно не говорит, что электрон разделился на две части. Оно лишь указывает, что вклад, который вносят обе возможности, как-то складывается.

Что происходит, если попробовать выяснить, через какую щель прошёл электрон? Поставить рядом со щелями детектор, который покажет: этот электрон прошёл через левую, а этот через правую. И здесь опыт даёт ещё один неожиданный результат. Как только мы получаем информацию о том, через какую щель пролетел электрон, интерференционные полосы исчезают. На экране остаются две полосы, как в случае обычных частиц. Попытка подглядеть уничтожает интерференцию.

Это и есть то место, где в разговор вступает «наблюдатель». Но торопиться с выводами не нужно. Сейчас важно понять, что именно показывает опыт, и ничего больше. Он показывает, что если существуют физические различающие метки, то есть если где-то в мире остаётся след того, какую щель выбрал электрон, интерференции нет. Если такого следа нет, она есть. Мы подробно разберём, что значит «след» и при чём тут человек, в третьей части. Пока достаточно констатации: два режима, два разных результата.

Можно возразить: может быть, электрон всё-таки проходит через одну щель, а мы просто чего-то не понимаем? Физики проверяли многие варианты. Если электрон проходит через одну определённую щель, то результат с двумя открытыми щелями должен быть просто суммой результатов с каждой щелью по отдельности. Но он не равен сумме. Он содержит интерференцию, которой нет ни в одном из слагаемых. И в тёмных местах интерференционной картины, куда электроны не попадают при двух открытых щелях, они попадали бы, если закрыть одну щель. Открытие второго пути уменьшает число попаданий в определённых местах. Как будто добавление дороги может уменьшить число приезжающих в город.

Поэтому наивная картина, в которой электрон представляется маленьким шариком, летящим по определённой траектории, не работает. Но и чисто волновая картина не работает: электрон всякий раз регистрируется целиком, в одной точке.

Как сказал Фейнман, физики не умеют объяснить опыт в том смысле, чтобы свести его к чему-то более привычному. Они умеют его описать, и описание получается точным до мельчайших деталей. Это одна из тех ситуаций, когда лучше всего признать: мы знаем, что происходит, но не знаем, почему оно так.

Мне кажется, красота этого опыта в его простоте. Для него не нужны гигантские ускорители или миллиарды долларов. Источник, перегородка с двумя щелями, экран. И из этой скромной установки вырастает вопрос, который уже почти век занимает лучшие умы: что такое физическая реальность на самом малом масштабе и как она связана с тем, что мы о ней узнаём.

Глава 15. Когда возможность становится результатом

Подбрось монету и накрой её ладонью. Пока ты не посмотрел, она лежит либо орлом, либо решкой. Ты просто не знаешь, как именно. Вероятность пятьдесят на пятьдесят отражает твоё незнание, а монета при этом совершенно определённа. Стоит поднять ладонь, и ты узнаешь то, что уже было.

Когда физики впервые стали говорить о квантовой суперпозиции, многие слушатели решали, что речь идёт именно об этом. Мол, электрон находится «здесь или там», мы не знаем где, поэтому говорим о вероятностях. Это выглядело бы понятно и привычно. И было бы неверно.

Разница принципиальная, и опыт с двумя щелями показал её почти нагляднее любого рассуждения. Если бы электрон просто проходил через одну из двух щелей, а мы не знали, через какую, то картина на экране была бы суммой двух возможностей: полоса от левой щели плюс полоса от правой. Монета, которая «либо орёл, либо решка», не создаёт никаких особенных узоров. Но на экране возникает интерференция, а интерференция требует, чтобы обе возможности каким-то образом участвовали в происходящем одновременно. Незнание не интерферирует. Если ты не знаешь, в какой руке у приятеля конфета, от этого не меняется ничего, кроме твоей осведомлённости.

Суперпозиция называется состояние, в котором система не находится определённо ни в одной из возможностей, но и не просто «не известна». Математически её описывают как сумму: волновая функция состоит из нескольких слагаемых, каждое из которых соответствует одной из возможностей и имеет своё число, называемое амплитудой. Но это не обычные числа, а комплексные, у них есть не только величина, но и фаза, своего рода «направление». Когда две амплитуды складываются, они могут усиливать друг друга или гасить, как волны на воде. Именно поэтому возникают полосы.

В этой математике нет ничего мистического, но она требует привыкнуть к мысли, что сначала складываются амплитуды, а уже потом вычисляются вероятности. Вероятность определённого результата равна квадрату модуля суммарной амплитуды. Эту связь установил в 1926 году Макс Борн, и она носит его имя. Из неё следует, что вероятности, в отличие от привычных, не обязательно складываются. Вероятность получить результат двумя способами одновременно может быть меньше, чем вероятность получить его одним способом. Именно так возникают тёмные полосы.

Попробуем взять пример попроще, чем электрон в пространстве. У многих частиц есть свойство, называемое спином. Для нас сейчас неважно, что это такое на самом деле, достаточно сказать, что у электрона при измерении вдоль выбранного направления спин может оказаться направленным «вверх» или «вниз», и никаких промежуточных значений нет. Если приготовить электрон в состоянии «вверх» вдоль вертикали, то при проверке вдоль вертикали он всегда окажется «вверх». Но если повернуть детектор и проверить спин вдоль горизонтали, результат станет случайным: половина электронов покажет «вправо», половина «влево». А тот электрон, который был определённо «вверх» по вертикали, теперь описывается как суперпозиция «вправо» и «влево» по горизонтали.

Заметь, что состояние «вверх» вовсе не было неопределённым. Оно было вполне определённым. Но определённым относительно одного вопроса. Относительно другого вопроса оно оказалось суперпозицией. Нет такого состояния электрона, в котором определены сразу все возможные ответы на все возможные вопросы. Это принципиальное отличие от монеты, которая определена по отношению ко всем мыслимым вопросам: цвет, вес, положение.

Вспомним теперь название главы. «Когда возможность становится результатом». Что происходит в момент измерения? До измерения система в суперпозиции, после измерения мы видим один определённый результат. Если спин измерен вдоль горизонтали и получилось «вправо», то последующее измерение вдоль той же оси снова даст «вправо». Что-то изменилось. Квантовая механика предсказывает вероятности разных исходов, но не говорит, какой исход случится в данном конкретном случае, а затем описывает состояние уже как определённое.

Этот переход от суперпозиции к одному результату физики называют проблемой измерения, и она остаётся предметом споров до сих пор. Одни считают, что происходит реальное физическое изменение, называемое коллапсом. Другие полагают, что никакого коллапса нет, а лишь кажется, что он есть, потому что мы сами оказываемся в одной из ветвей. Третьи ищут иные объяснения. Мы вернёмся к этим вариантам в третьей части, а пока важно усвоить сам факт: суперпозиция реальна, измерима и имеет проверяемые следствия.

И она используется. Квантовые компьютеры работают на суперпозиции. Обычный бит принимает значение ноль или единица. Квантовый бит, кубит, может находиться в суперпозиции нуля и единицы, и система из многих кубитов способна обрабатывать огромное количество комбинаций одновременно, правда, только в специальном смысле, потому что в конце всё равно нужно извлечь единственный результат. Не стоит думать, что квантовый компьютер просто «пробует все варианты сразу и выбирает лучший». Это популярное упрощение, которое вводит в заблуждение. Выигрыш достигается тем, что алгоритм хитро организует интерференцию, чтобы нужный ответ усилился, а ненужные погасли. Для некоторых задач это даёт значительное ускорение, для большинства других нет.

Представим на минуту, что мы в самом деле можем создать суперпозицию большого объекта. Что тогда? Физики добиваются этого всё более крупных масштабов: в последние годы получали суперпозиции для колеблющихся микроскопических мембран, содержащих триллионы атомов, правда, при сверхнизких температурах и очень тщательной изоляции. Любой контакт с окружением разрушает хрупкое состояние. Поэтому суперпозиции в повседневной жизни не встречаются, и всё же в принципе они не запрещены.

То, что делает эту идею такой трудной для освоения, тоже связано с языком. Слова вроде «и там, и там» или «ни там, ни там» обманчивы. Состояние, которое математика описывает как сумму, нельзя сводить ни к конъюнкции, ни к дизъюнкции обычной логики. Это третья возможность, отдельная категория бытия, о которой мы привыкли не думать, потому что в обыденной жизни с ней не сталкиваемся.

Если всё это показалось тебе непонятным, не расстраивайся. Ты в хорошей компании. Шрёдингер, который сам и придумал уравнение, описывающее суперпозиции, до конца жизни испытывал по поводу этого сомнения. Эйнштейн возмущался. Даже у Бора сохранялись трудности с тем, как говорить об этом. Но все они сходились в одном: теория работает безупречно. Предсказания совпадают с экспериментом, и до сих пор никто не нашёл ни одного расхождения.

Поэтому мы можем смело говорить: суперпозиция — это не метафора. Это настоящее физическое явление, которое наблюдают в лабораториях и используют в технике. А вот что именно она значит для картины реальности, это уже другой вопрос, и именно он, как мы вскоре увидим, привёл к самым горячим спорам в истории физики.

Глава 16. Принцип неопределённости

Весной 1927 года двадцатипятилетний Вернер Гейзенберг жил в Копенгагене, в институте Нильса Бора, и страдал от того, что они с учителем никак не могут договориться. Бор, как рассказывали очевидцы, мог часами и до глубокой ночи разбирать каждую фразу, и Гейзенберг, измотанный этими спорами, уходил гулять в парк за институтом. Там, в феврале, во время ночной прогулки, ему и пришла в голову мысль, которая принесла ему славу. Статью он закончил в марте.

Суть мысли можно выразить просто, хотя истолковывают её чаще всего неправильно. Нельзя одновременно задать сколь угодно точные значения определённых пар физических величин. Самый известный пример: положение и импульс частицы. Чем точнее мы знаем, где она находится, тем менее определён её импульс, то есть, грубо говоря, скорость и направление движения. И наоборот. Количественно это выражено так: произведение неопределённостей положения и импульса не может быть меньше половины постоянной Планка, делённой на два пи. Формула в современном виде появилась чуть позже, её строго вывел Эрл Кеннард.

Обычно объясняют это так. Чтобы узнать, где находится электрон, нужно его «осветить», то есть послать фотон. Фотон ударяет электрон и меняет его скорость. Чем точнее хотим определить положение, тем короче должна быть длина волны света, а значит, тем больше энергия фотона и сильнее удар. Получается, что измерение неизбежно возмущает измеряемое.

Такое объяснение удобно, и сам Гейзенберг его использовал. Но оно, как теперь понимают, не точно отражает смысл принципа. Дело не в грубости приборов и не в том, что мы своими неловкими руками что-то сбиваем. Неопределённость не недостаток измерения, а свойство самого квантового состояния. Даже если ничего не измерять, частица в определённом состоянии просто не имеет одновременно точного положения и точного импульса. Эти величины не определены одновременно, потому что для такого состояния нет математического описания.

Чтобы почувствовать, откуда это берётся, лучше всего обратиться к аналогии с обычными волнами. Подумай о звуке. Допустим, ты хочешь описать звуковой сигнал, который длится очень короткое время, например щелчок. Можно ли сказать, какая у него частота? Чистый тон, ровная нота, предполагает бесконечно длинную волну с совершенно определённой частотой. А короткий щелчок состоит из смеси множества частот. Чем короче сигнал, тем шире набор частот в нём. Обратное тоже верно: чем чище частота, тем длиннее должен быть сигнал. Это не недостаток микрофона, а математическое свойство любых волн. Нельзя сделать сигнал одновременно очень коротким и очень «чистым» по частоте.

В квантовой механике частица описывается волной, и положение соответствует тому, насколько волна сосредоточена в пространстве, а импульс связан с длиной волны. Сжать волну в узкий пакет, значит, составить её из множества разных длин волн, то есть из разных импульсов. Это тот же самый закон, только применённый к материальным объектам. Неопределённость оказывается не мистическим запретом, а прямым следствием того, что у квантовых объектов есть волновая природа.

Историки науки отмечают любопытную деталь. Первоначальное рассуждение Гейзенберга с воображаемым микроскопом, как показал Бор, содержало ошибки, и между ними возник довольно болезненный спор. Гейзенберг был огорчён, даже расплакался, как рассказывают. В итоге в статье была добавлена приписка о том, что Бор указал на неточности. Но сам принцип оказался верным, и более строгие доказательства лишь подтвердили его.

Что важно понимать про этот принцип? Прежде всего, он говорит не о нашем незнании, а о том, как устроена природа. Во-вторых, он не запрещает точно измерить одну величину. Можно сколь угодно точно измерить положение, просто тогда импульс станет сильно неопределённым. В-третьих, он имеет значение лишь в мире очень малых масштабов. Для мяча или человека неопределённости так ничтожны, что их можно не принимать во внимание. Даже самые чувствительные приборы не регистрируют ничего подобного.

И ещё одно уточнение. Иногда принцип неопределённости пересказывают как «наблюдатель влияет на результат». Это путаница. Принцип неопределённости, строго говоря, не об этом. Он касается структуры самих состояний, а влияние измерения на систему — отдельная, хотя и связанная тема, к которой мы вернёмся в главе, посвящённой измерению. Не стоит смешивать две разные идеи. Позже мы увидим, что физики даже спорят о том, как точно соотносятся неопределённость и возмущение при измерении. Современные теоретические работы показывают, что исходное рассуждение Гейзенберга о неизбежном возмущении нуждается в уточнении, хотя неравенство для неопределённостей самих состояний остаётся неизменным.

У принципа есть замечательное практическое следствие. Электрон в атоме не может упасть на ядро. Почему? Потому что при падении он оказался бы в очень малой области, то есть его положение определялось бы очень точно, а значит, неопределённость импульса стала бы огромной, и он получил бы большую кинетическую энергию. Баланс между притяжением к ядру и стремлением к локализации задаёт размер атома. То есть устойчивость вещества, о которой мы говорили в четвёртой главе, во многом обязана принципу неопределённости.

Есть и ещё одно следствие, более причудливое. Даже при абсолютном нуле температуры, когда, казалось бы, всё должно замереть, частицы не могут остановиться полностью, потому что остановка означала бы и точное положение, и нулевой импульс. Остаётся так называемая нулевая энергия. Этот эффект подтверждён опытами: например, жидкий гелий не замерзает при обычном давлении даже при приближении к абсолютному нулю именно из-за энергии нулевых колебаний. Чтобы получить твёрдый гелий, приходится прикладывать высокое давление.

Соответствующее соотношение существует и для энергии и времени. Состояние, существующее очень короткое время, не может иметь точно определённую энергию. Так объясняют, например, почему возбуждённые состояния атомов излучают свет не строго определённой частоты, а с небольшим разбросом, называемым естественной шириной линии. Это не просто теория, а измеряемая величина.

Популярная литература любит расцвечивать принцип неопределённости философскими выводами: мол, мир по природе непознаваем, свобода воли оправдана физикой, случайность царит в космосе. Я призываю к осторожности. Физический смысл принципа весьма скромен и определён. Он утверждает конкретное математическое соотношение между конкретными величинами. Из него нельзя вывести ни свободу воли, ни непознаваемость, ни право на любые произвольные утверждения. Он ограничивает не нашу способность узнавать, а то, какие вообще свойства бывают у объектов.

Можно, конечно, размышлять о философском значении этого факта, и это интересное занятие. Но честная позиция требует различать: вот что утверждает теория и проверено в эксперименте, а вот что мы дорисовываем своим воображением. Различать их трудно, но это стоит труда.

bannerbanner