
Полная версия:
Наблюдатель влияет на наблюдаемое
Глава 17. Мир вероятностей
Один атом радиоактивного вещества распадётся когда-нибудь. Когда именно, не скажет никто. Не потому, что мы плохо считаем или не хватает данных. Всё, что можно сказать, это вероятность: за определённое время, называемое периодом полураспада, атом распадётся с вероятностью пятьдесят процентов. Если взять миллиард атомов, то через период полураспада их останется примерно половина. Эта закономерность выполняется удивительно точно. Но какие именно из атомов распадутся и когда, остаётся принципиально случайным.
Два совершенно одинаковых атома, находящихся в одинаковых условиях, один может распасться через секунду, а другой через тысячу лет. Никакого скрытого механизма, который бы объяснил разницу, физики не нашли. Атомы не стареют, у них нет внутренних часов, которые отсчитывают время. Каждый атом в каждый момент находится в одном и том же положении, и вероятность распада в следующую секунду постоянна.
Вот это и называется фундаментальной вероятностью. Она отличается от той, с которой мы привыкли иметь дело в повседневной жизни. Когда мы говорим, что вероятность дождя завтра шестьдесят процентов, мы не утверждаем, что природа бросает кости. Мы говорим, что не знаем всех условий, а модель погоды даёт лишь грубое приближение. Если бы мы знали состояние атмосферы с абсолютной точностью, мы могли бы предсказать погоду (по крайней мере, в рамках классической физики). Вероятность в такой картине выражает неполноту знания.
В квантовой механике дело обстоит иначе, по крайней мере в рамках стандартной теории. Здесь вероятность выглядит не как отражение незнания, а как свойство самой природы. Даже при полном знании состояния системы, которое задаётся волновой функцией, можно предсказать лишь вероятности разных исходов измерения.
В середине двадцатых годов этот поворот был настолько неожиданным, что его первооткрыватель Макс Борн, сам немало потрясённый, формулировал свою идею очень осторожно. Он развивал мысль в нескольких статьях 1926 года, и в одной из них, в сноске, добавил, что окончательное решение остаётся за корректировкой. Позже он получил Нобелевскую премию, но только в 1954 году, почти тридцать лет спустя, что, как говорят, его огорчало.
Правило Борна говорит: вероятность обнаружить частицу в данной точке пропорциональна квадрату модуля волновой функции в этой точке. Теперь волновая функция перестаёт быть материальной волной и становится носителем информации о вероятностях. Шрёдингер, который ввёл её, сначала думал иначе. Он надеялся, что электрон на самом деле размазан в пространстве, как облако заряда, и никаких прыжков и вероятностей не будет. Борн показал, что такая интерпретация не работает: электрон всякий раз регистрируется целиком в одной точке. Шрёдингер до конца жизни не мирился с вероятностным толкованием.
Эйнштейн был ещё категоричнее. В письме Борну в декабре 1926 года он написал, что квантовая механика внушает почтение, но внутренний голос подсказывает ему, что это ещё не настоящее. Теория многое даёт, но к тайнам Старика не приближает. И он убеждён, что Бог не играет в кости. Эта фраза, как мы видели, стала знаменитой, хотя в оригинале она звучала чуть мягче и сопровождалась признанием, что он, возможно, ошибается.
Поразительно, но спор не разрешился ни тогда, ни сейчас. Конечно, подавляющее большинство физиков принимает вероятностную природу квантовых предсказаний как рабочий факт. Но что стоит за вероятностями, остаётся предметом дискуссии. Есть несколько подходов.
Первый, который называют копенгагенским, принимает вероятность как фундаментальное свойство. В нём не нужно искать глубже: результат отдельного измерения принципиально случаен.
Второй подход предполагает, что за вероятностями скрывается более глубокий уровень, так называемые скрытые параметры. Просто мы их не знаем, как не знаем всех условий в игре в кости. Долгое время считалось, что такие теории невозможны. Но в 1952 году Дэвид Бом построил рабочую теорию со скрытыми параметрами, в которой у частиц есть точные траектории, а случайность возникает из незнания начальных условий. Эта теория воспроизводит все предсказания квантовой механики, но ценой нелокальности: частицы в ней мгновенно связаны друг с другом на любом расстоянии. Мы подробнее поговорим об этом в главе о запутанности.
Третий подход, предложенный Хью Эвереттом в 1957 году, и вовсе отказывается от случайности. Согласно ему, при измерении реализуются все возможные результаты, но в разных ветвях реальности. Мы, наблюдатели, оказываемся в одной из ветвей и видим один результат, а вероятность выражает то, с какой вероятностью мы окажемся в той или иной ветви. Идея вызывает горячие споры. Одни физики считают её самой элегантной, другие самой экстравагантной.
Четвёртый класс подходов предполагает, что уравнения квантовой механики нужно слегка изменить, чтобы они включали реальный случайный коллапс. Такие модели, например модель Гирарди, Римини и Вебера, предсказывают крошечные отклонения от стандартной теории, которые пока не обнаружены, но экспериментаторы продолжают искать.
Все эти подходы дают одни и те же результаты в известных опытах. Выбор между ними пока определяется вкусом, философскими предпочтениями и надеждами на будущие эксперименты. Честно сказать, это не очень приятное положение дел, но другого у нас нет.
А теперь вернёмся к практической стороне. Каковы результаты предсказаний квантовой теории? Они поразительны. Возьмём величину, называемую магнитным моментом электрона. Квантовая электродинамика предсказывает его значение, а эксперимент измеряет. Совпадение достигает примерно двенадцати значащих цифр. Это одна из самых точных проверок любой теории в истории науки. Представь, что ты измерил расстояние от Москвы до Нью-Йорка, и расхождение между расчётом и измерением составило бы толщину волоса. Теория, в основе которой лежит вероятность, оказывается точнее любой другой.
Как это возможно? Парадокс разрешается просто. Вероятности в квантовой механике вычисляются точно, а предсказать можно распределение результатов в большом числе опытов. Если одинаковый опыт повторить миллион раз, то доли разных исходов будут близки к предсказанным с очень высокой точностью. Теория вероятностей, в строгом смысле, сильна именно в больших числах.
Это примерно то же самое, как в страховом бизнесе. Страховая компания не знает, чей дом сгорит в этом году, но знает, сколько домов сгорит в целом, и строит на этом свою работу. Но в страховании неопределённость, как мы сказали, отражает незнание. В квантовой механике она, возможно, глубже.
Признаюсь, что мне всегда казалось значимым то, что человечество, привыкшее к картине детерминированного мира, смогло освоить и принять язык вероятностей. Это потребовало не одного поколения. Но результат стоил усилий. Мы получили теорию, которая объясняет устройство атомов, химические связи, свойства полупроводников, работу лазеров. Без вероятностной природы квантовой механики не было бы современной электроники.
Но вопрос, откуда берётся случайность, остаётся одним из самых глубоких вопросов науки. Я не буду делать вид, что у меня есть ответ. Я лишь замечу, что это тот редкий случай, когда мы можем отчётливо видеть границу нашего понимания: не туманную, а ясную линию, за которой начинается неизвестное.
Глава 18. Измерение, которое меняет эксперимент
Если ты хочешь узнать температуру воды в кастрюле, ты опускаешь в неё термометр. Строго говоря, ты её слегка изменяешь: холодный термометр забирает немного тепла, вода остывает на доли градуса. Но этим можно пренебречь. Достаточно взять термометр поменьше, и влияние станет ещё меньше. В принципе, ничто не мешает сделать его сколь угодно малым.
Так устроена классическая физика. Измерение, конечно, взаимодействие, но оно сколь угодно слабое, если постараться. Поэтому мы привыкли считать, что можно узнать всё о системе, не потревожив её. Мы спокойно изучаем планеты, отражённый от которых свет их ничуть не меняет. Мы фотографируем спящего ребёнка, и вспышка, пожалуй, влияет на него больше, чем сама идея измерения.
В квантовом мире это допущение перестаёт работать. Не потому, что приборы грубые, а потому, что взаимодействие нельзя сделать меньше определённого предела. Квант энергии, квант действия, определяемый постоянной Планка, это минимальная порция. Слабее, чем в один квант, не получится. А для электрона или фотона один квант, это иногда всё, что у него есть.
То, что измерение в квантовой механике влияет на систему, не выдумка философов и не метафора. Это точно описанная и многократно проверенная особенность. Попробуем увидеть её в конкретном опыте.
Вернёмся к спину, о котором говорили в пятнадцатой главе. В 1922 году в Франкфурте Отто Штерн и Вальтер Герлах пропускали пучок атомов серебра через неоднородное магнитное поле. Атомы, обладающие магнитным моментом, отклонялись в разные стороны в зависимости от ориентации, и на пластинке-детекторе возникали два пятна, а не сплошная полоса, как следовало ожидать от классической физики. Спин оказался квантованным. Опыт сыграл огромную роль в становлении квантовой теории и позже был усовершенствован.
Теперь представим цепочку. Первый прибор Штерна — Герлаха выделяет атомы со спином «вверх» вдоль вертикали и отбрасывает остальные. Второй, повёрнутый на девяносто градусов, измеряет спин вдоль горизонтали. Результат: половина «вправо», половина «влево». Выбираем только тех, у кого «вправо», и пропускаем через третий прибор, снова вертикальный. Что получится?
По логике классической физики, мы уже отобрали атомы со спином «вверх» на первом этапе, так что на третьем должны получать только «вверх». Но результат другой: снова половина «вверх» и половина «вниз». Информация о вертикальном спине, полученная на первом этапе, оказалась стёрта измерением горизонтального спина. Мы не просто узнали новое. Мы изменили систему так, что прежнее знание перестало быть верным.
Вот что имеют в виду физики, когда говорят, что некоторые измерения несовместимы. Нельзя одновременно знать вертикальный и горизонтальный спин, потому что измерение одного разрушает определённость другого. Это тот же принцип неопределённости, но в другом обличье.
Этот факт можно использовать, причём в очень практичных целях. В 1984 году Чарльз Беннетт и Жиль Брассар предложили протокол квантовой криптографии, известный сегодня по их инициалам как BB84. Идея проста и красива. Отправитель посылает получателю фотоны, закодировав биты в их поляризации, причём для разных фотонов выбирает случайным образом один из двух несовместимых способов кодирования. Получатель тоже случайно выбирает, как измерять. Потом они по открытому каналу сообщают друг другу, какие способы использовали, и оставляют только те биты, где способы совпали. Остальные отбрасывают.
А теперь представим, что между ними сидит подслушивающий. Ему нужно измерять фотоны, чтобы узнать содержимое. Но он не знает, какой способ выбрал отправитель, и в половине случаев угадывает неверно. Неверное измерение необратимо искажает фотон, и получатель при сверке получит заметное число ошибок. Следовательно, присутствие подслушивающего обнаруживается. Не потому, что он оставил следы, а потому, что сам акт измерения не может не оставить следов. Безопасность гарантируется не сложностью вычислений, как в обычной криптографии, а законами физики. Сегодня системы квантового распределения ключей работают на оптоволоконных линиях и даже через спутники.
Из этих примеров ясно, что в квантовой физике измерение это не пассивный взгляд со стороны, а событие, часть физического процесса. Прибор взаимодействует с системой, после чего их судьбы оказываются связаны. Состояние системы после измерения зависит от того, что именно мы измеряли и что получили.
Но тут возникает тонкость, которую нужно обозначить, чтобы не впасть в ошибку. Влияние измерения на систему не нужно путать с влиянием «взгляда» или «сознания». Прибор не нуждается в человеке. Фотон, поглощённый детектором, меняет состояние независимо от того, смотрит ли кто-нибудь на показания. Взаимодействие происходит между физическими системами, и сознание наблюдателя в нём вовсе не участвует. Об этом мы подробно поговорим в третьей части, потому что именно здесь чаще всего возникают самые распространённые недоразумения.
Есть ещё одна интересная сторона дела. В последние десятилетия физики научились проводить так называемые слабые измерения, при которых система возмущается лишь незначительно, а информации извлекается немного. Если повторить такой опыт много раз и усреднить результаты, то можно получить сведения о системе, почти не нарушая её состояния. Эти методы позволили, например, в 2011 году проследить среднее поведение фотонов в опыте с двумя щелями, как бы «заглянув» в щели, не уничтожая интерференцию полностью. Результаты вызвали бурные обсуждения, и физики спорят до сих пор, как их истолковывать.
Интересно и другое. Если измерять систему очень часто, можно замедлить или даже остановить её эволюцию. Это называется квантовым эффектом Дзенона, по аналогии с древнегреческим парадоксом о летящей стреле. Нестабильный атом, который постоянно «проверяют» на предмет распада, распадается медленнее. Эффект наблюдали в лабораториях, он не умозрительная причуда, а проверенный факт. Но и здесь не нужно спешить с мистическими выводами: «проверка» означает физическое взаимодействие, а не взгляд.
Всё это говорит о том, что между системой и прибором существует тесная связь, и разделить их в квантовом мире нельзя так же легко, как в классическом. Мы не можем сказать, каким был электрон «сам по себе», а затем «что мы с ним сделали». Мы можем лишь описать, что произошло в целой ситуации, которая включает и электрон, и прибор.
Нильс Бор настаивал, что именно это имеет принципиальное значение. Объект и средство наблюдения образуют неделимое целое, и отделить одно от другого, говорил он, значит исказить описание. Не все с этим соглашались. Но сам факт, что измерение в квантовой физике нельзя считать безразличным вмешательством, остаётся общепринятым.
Это и есть то, что стоит за красивой формулой «наблюдатель влияет на наблюдаемое». Влияет, но не так, как нам сначала хочется думать. Не взглядом, не мыслью, не желанием, а физическим взаимодействием, которое от нас не зависит и не может быть уменьшено сколь угодно сильно. Вся тонкость в том, что именно называть наблюдателем, и об этом нам ещё предстоит поговорить.
Глава 19. Квантовая запутанность
В 1935 году в журнале Physical Review вышла статья из четырёх страниц, у которой три автора: Альберт Эйнштейн, Борис Подольский и Натан Розен. Название было вопросом: можно ли считать квантово-механическое описание физической реальности полным? Ответ авторы дали отрицательный. Статья стала одной из самых цитируемых в истории физики, хотя сами авторы получили совсем не то, чего добивались.
Идея была такова. Квантовая механика допускает ситуации, когда две частицы возникают вместе и затем разлетаются на огромное расстояние, но остаются в особом состоянии: их свойства взаимосвязаны. Измерив положение одной частицы, мы мгновенно узнаем положение другой. Измерив импульс одной, узнаем импульс другой. А ведь, по принципу неопределённости, положение и импульс одной и той же частицы одновременно точно не определены. Значит, рассуждали авторы, если частицы далеко и ничто не может повлиять на вторую, пока мы возимся с первой, то у второй частицы должны быть заранее определённые и положение, и импульс. Квантовая механика этого не описывает. Значит, она неполна.
Эйнштейн, как всегда, старался отстоять картину мира, в которой у вещей есть определённые свойства независимо от измерений, а воздействия не могут передаваться быстрее света. В письме Борну 1947 года он назвал альтернативу «призрачным дальнодействием». Выражение прижилось.
Бор ответил в том же году, и его ответ, по мнению многих читателей, был довольно туманным. Он утверждал, что нельзя говорить о свойствах второй частицы отдельно от всей экспериментальной установки. Спор ушёл в философию.
Почти сразу после статьи Эйнштейна, Подольского и Розена Эрвин Шрёдингер дал этому явлению название: «Verschränkung», по-русски запутанность. Он писал, что это не одна из черт квантовой механики, а её отличительная черта, которая заставляет полностью оторваться от классического мышления.
Попробуем объяснить, что такое запутанность, не прибегая к формулам. Допустим, у нас есть пара частиц, приготовленных так, что их суммарный спин равен нулю. Это значит, что если одна частица при измерении вдоль какого-либо направления окажется «вверх», то вторая вдоль того же направления окажется «вниз». Каждая из частиц по отдельности совершенно случайна: «вверх» или «вниз» с равными шансами. Но вместе они согласованы идеально.
На это можно ответить: ну и что? Возьмём пару перчаток, положим каждую в отдельную коробку и отправим коробки в разные города. Открыв свою коробку и увидев левую перчатку, ты мгновенно узнаешь, что в другом городе лежит правая. Никакой мистики, просто корреляция, заложенная заранее.
Именно так, по сути, рассуждал Эйнштейн. Свойства заранее определены, мы просто не знали, какие. Это называется теорией скрытых параметров, и она кажется самой естественной.
Но в 1964 году ирландский физик Джон Белл, работавший в Женеве в ЦЕРНе, показал, что у этой простой идеи есть проверяемое следствие. Он доказал теорему, которую теперь называют неравенствами Белла. Суть в том, что, если свойства частиц заданы заранее и ничто не передаётся между ними быстрее света, то корреляции между результатами измерений, сделанных в разных направлениях, не могут превысить определённый предел. Квантовая механика же предсказывает, что для некоторых пар направлений предел будет превышен.
В этом всё дело. Белл превратил философский спор в физический эксперимент. Больше не нужно было спорить, что красивее. Нужно было посмотреть, как на самом деле.
Первые эксперименты поставили в 1970-х, самые известные выполнил Ален Аспе во Франции в начале 1980-х. Результат: неравенства Белла нарушаются, причём именно так, как предсказывает квантовая механика. Позже в опытах закрывали одну лазейку за другой, которые могли бы позволить скептикам объяснить результат иначе. В 2015 году сразу три группы, в Делфте, в Вене и в Национальном институте стандартов США, получили результаты, в которых были закрыты основные из этих лазеек одновременно. В 2022 году Нобелевскую премию по физике за эти работы получили Ален Аспе, Джон Клаузер и Антон Цайлингер.
Что же это значит? Значит, что мир не описывается теориями, в которых частицы несут заранее определённые свойства и взаимодействуют только локально. Хотя бы одно из этих допущений должно быть отброшено. Какое именно, физики спорят. Одни отказываются от локальности, как в теории Бома. Другие отказываются от определённости свойств до измерения. Третьи, как сторонники многомировой интерпретации, отказываются от единственности результата. Все варианты странные.
Важно понимать, чего запутанность не позволяет. Нельзя с её помощью передавать сообщения быстрее света. Результат измерения на одной частице случаен, и ни один наблюдатель, глядя на свою частицу в отдельности, не может узнать, измеряли ли что-нибудь на второй. Чтобы заметить корреляцию, нужно сравнить результаты обеих сторон, а для этого их надо передать обычным способом, не быстрее света. Эйнштейновская теория относительности остаётся нетронутой. Запутанность странная, но она не нарушает причинность в смысле передачи сигналов.
То же касается квантовой телепортации. Название вводит в заблуждение: никакое вещество не переносится. Передаётся лишь квантовое состояние, причём для этого нужна запутанная пара и обычный канал связи. Исходная частица при этом теряет своё состояние. Первые эксперименты провели в конце 1990-х, и теперь телепортацию состояний осуществляют на расстояниях в сотни километров, в том числе через спутник.
Запутанность лежит и в основе других технологий. Квантовые компьютеры используют её как ресурс для вычислений. Квантовые линии связи, которые мы упоминали в предыдущей главе, могут использовать запутанные пары. Атомные часы нового поколения и некоторые сверхчувствительные датчики тоже полагаются на неё.
И в популярной литературе вокруг запутанности нагромождено множество недоразумений. Её часто преподносят как доказательство того, что «всё во Вселенной связано со всем», что мысли способны мгновенно влиять на далёкие объекты, что существует некая космическая сеть сознания. Ничего такого запутанность не показывает. Она хрупка: любое взаимодействие с окружением быстро разрушает её. Она касается строго определённых систем, которые специально приготовлены. И она не передаёт ни информации, ни воли, ни намерений.
Это не уменьшает её значения, а делает честнее. Запутанность — один из самых глубоких фактов о природе, и приукрашивать его не нужно. Достаточно того, что две частицы, разделённые километрами, ведут себя как единая система, и ни одна теория, в которой каждая из них живёт сама по себе с заранее прописанными свойствами, этого не объясняет.
Эйнштейн умер в 1955 году, не дожив до работ Белла и экспериментов Аспе. Любопытно, как бы он отреагировал. Возможно, с присущим ему упорством пошёл бы искать лазейку. А возможно, радовался бы тому, что спор, который казался философским, превратился в вопрос, на который можно ответить в лаборатории. Мне хочется думать, что второе.
Глава 20. Вселенная, которая не обещала нам простых ответов
В шестьдесят пятом году Ричард Фейнман читал в Корнелле цикл лекций о характере физических законов и позволил себе фразу, которую потом повторяли десятилетиями. Он сказал, что может с уверенностью утверждать: квантовую механику никто не понимает. Зал, как свидетельствуют записи, засмеялся. А Фейнман продолжил серьёзно: не надо спрашивать себя, как это может быть, потому что вы зайдёте в тупик, из которого ещё никто не выбрался.
Звучит как шутка, и в ней действительно есть шутка. Но в ней есть и нечто такое, о чём стоит подумать. Человек, получивший Нобелевскую премию за квантовую теорию, говорит, что не понимает её. При этом он умеет ею пользоваться безупречно. Эти две вещи, умение вычислять и понимание, у нас с квантовой механикой разошлись, и ни одно поколение физиков с тех пор не сумело их свести.
Странно ли это? Если вдуматься, не так уж. Что значит «понимать» в науке? Обычно мы понимаем явление, когда можем свести его к чему-то знакомому. Падение яблока объясняется притяжением, которое мы привыкли ощущать. Волны на воде объясняются колебаниями, которые мы видели. Но электрон не похож ни на что знакомое. Нет привычных образов, к которым его можно свести, потому что вся наша интуиция выросла в мире, где квантовые эффекты усреднены до неразличимости. Мы пытаемся объяснить другое с помощью привычного, и это не получается.
Среди физиков практиков есть шутливое правило, которое приписывают разным авторам: «заткнись и считай». Смысл в том, что не нужно тратить время на философские вопросы, математика работает, и ладно. Подход разумный в повседневной лаборатории, и многие великие открытия сделаны именно так. Но у него есть цена. Вопросы, которые отложили, не исчезают. Они копятся, как неоплаченные счета, и рано или поздно кто-то возвращается к ним, обычно тогда, когда с ними сталкивается практика, как это произошло с запутанностью и квантовыми вычислениями.
Что же квантовая теория нам обещает и чего не обещает? Попробуем сказать честно.
Она обещает предсказания. Для огромного класса явлений от структуры атомов до свойств материалов она позволяет вычислить результат опыта с точностью, которой нет у других теорий. Она даёт рецепты: вот состояние системы, вот что мы собираемся измерить, вот вероятности возможных результатов. И ни разу за почти сто лет эти рецепты не подвели.
Она не обещает рассказать, что происходит между измерениями. Если ты спросишь, где находился электрон, пока никто не измерял его положение, теория скажет, что вопрос поставлен неудачно, или даст ответ, зависящий от выбранной интерпретации. Это не недосмотр, а фундаментальная особенность.
Она не обещает единой картины. Копенгагенская интерпретация, многомировая интерпретация Эверетта, теория Бома, модели спонтанного коллапса — все они совместимы с наблюдаемыми фактами. Они рассказывают очень разные истории о том, что такое реальность. В одной ничего нет, кроме результатов измерений и вероятностей. В другой существует бесконечное число параллельных ветвей. В третьей у частиц есть точные траектории, управляемые скрытой волной. В четвёртой мир время от времени самопроизвольно «схлопывается». Опросы среди физиков показывают, что нет интерпретации, которую поддерживало бы подавляющее большинство. Это очень необычная ситуация для зрелой науки.

