Позиция превосходства

–Босс, за крайней дверью – бормочет он.

–Надо же какие у вас тут все разговорчивые. Ты без сомнений продал местонахождения своего босса, что ж ты за работник то такой? – искренне, интересуюсь я – не переживай, я освобожу твоего боса от столь тяжкой ноши – откинувший раннее пистолет, оказывается у лба этого остолопа, я хватаю оружие прислоняя его к виску лежащего – будем считать, что ты искупил свои грехи в этой жизни – выстрел… и неподвижное тело занимает весь проход.

Оттряхнув невидимую пыль с пиджака, я встаю на ноги и направляюсь в сторону крайней двери. Открыв её, я снова скрываюсь за углом, опасаясь неожиданных гостей в этом некультурном заведении. Передо мной простирается лестница вниз, которая ведёт прямиком в подвал…длинный подвал. Холодный и тёмный.

–Когда я собственноручно схвачу тебя, Принцесса Амалия, то рассажу о каждом своём подвиге, что я сотворил для тебя – ухмыльнулся я, предвещая встречу с той, что заполонила все мои мысли и вынудила отправиться на её поиски. Сам того не понимая, я уже нуждался в её остром и подвешенном языке и в орлином взгляде. Как только я поймаю тебя, то заставлю молить о пощаде, а после твоего провала наконец-то очищу свою голову от лишнего…

Длинный коридор начинает меня раздражать и вводить одновременно в заблуждение, создавая видимость бесконечного лабиринта во тьме.

–Кто тебя сюда впустил? – озлоблено, даже яростно, чеканил мужчина средних лет.

–Думаю вы не поверите, если я скажу, что сам вошёл – пожимая плечами, усмехаюсь я, глядя на его сдержанность и волнение в глазах, но не за себя, а за того, о ком я ещё не знаю…

–Раз уж пришёл говори, что хотел, или я пристрелю тебя без возможности на последние слова в твоей жизни – ухмыляется он, напоминая мне тот самый оскал, что всё время расплывался на её лице – давай быстрее, я занятой человек и труповозку необходимо заказывать заранее, чтобы не провоняться разложениями – подмечает он, заставляя меня напрячься.

–Где она? – он тяжело сглатывает, но не подаёт виду.

–Ты ошибся адресом, душа моя, я не бордель и не проходной двор для твоих подружек – усмехается он, заставляя съёжиться от гордыни, которая прямо так и прёт из него, наряду с уверенностью, которая кажется мне слишком знакомой и впивается в меня глазами, которые я бы никогда не забыл, даже если бы потерял память или обрёл временную амнезию, я бы всегда помнил их и не спутал бы ни с чьими другими глазами небесного цвета.

–Где ваша дочь? – взревел я – мне нужно свести с ней счёты – отчеканил я, наблюдая насмешку в его взгляде.

–Моя дочь? – спросил он – даже если бы я знал, где она, то ни за что бы ни сказал тебе – чеканит он, запуская руку в кобуру – уходи по-хорошему, иначе я снова пролью чью-то кровь – сдерживаясь из последних сил, цедит он.

–Вам, не следует указывать мне, Верховцев – ухмыляюсь я, замечая озадаченность в его взгляде всего на миг – мой курок в моём полном распоряжении и я в силах нажать на него, даже после того, как ваша пуля пронзит моё сердце.

–Ты зауряден – выпаливает он – не будь глупцом и исчезни с глаз долой – яростно, парирует он – иначе я выстрелю не в твоё сердце, душа моя, а в твою голову – шипит он сквозь зубы, перезаряжая магазин.

–Моя голова ещё крепче моего чёрствого сердца, Верховцев, будьте так добры и позвольте мне забрать то, чего я желаю – чеканю я по буквам, наблюдая безумную ярость в глаза абонента.

–Желаешь? – изумлённо спросил он – моя кровинка, так сильно зацепила тебя? – усмехается он испуская восторженный выдох – вот тебе на – усмехается он – у них это семейное.

–О чём вы?

–Мать, девушки, которая затмила твой взор была неописуемо красива и притягательно, не удивлюсь, если ты потерял голову – усмехается он, уходя от темы.

–Мои впечатления я пожалуй оставлю при себе, а у вас попрошу вернуть мне ту, что задолжала мне ответный раунд – раздражённо, взревел я, чеканя каждый слог.

–Ты опоздал сынок – самодовольно, щебечет он.

–Что вы такое говорите? – я не был уверен, что этот человек искренне заботиться о своей дочери., но вариант того, что он покончил с ней, как с лишним свидетелем приходил мне на ум.

–В твоих глазах застыл ужас? – всматриваясь в мои глаза, спросил он – вот увидишь, и ты станешь рабом её чар – хмыкает он – ты уже не желаешь слышать о её смерти, и то том, что кто-то кроме тебя посмеет находиться рядом с ней, осталось всего нечего до того, как ты навечно погрязнешь в её глазах и нраве.

–Где ваша дочь? – потирая переносицу вновь произнёс я, хоть ранее никогда не позволял себе повторять дважды, но так как наша игра с Амалией ещё не окончена, я сделаю всё, чтобы отыскать её и заставить страдать от собственной безысходности.

–Ищи – загадочно, вымолвил он – ты прекрасно знаешь, что отныне цель твоей жизни – это поимка той, что окутала тебя своей сущью – ухмыльнулся он – всё в твоих руках – разводя руки в стороны, покачивая головой из стороны в сторону, парировал он.

–Мы ещё увидимся, Верховцев – чеканю я, выпуская пулю прямиком в его ногу, от чего тот слегка прогибается, но не рушится всем телом – значит стойкость и своенравие это у вас семейное по крови от отца к дочери? – лукаво, подмечаю я.

–Я не заставил тебя истекать кровью только потому, что ты мне ещё понадобишься, душа моя – кряхтя, отчеканил он.

–Это взаимно, Арсений – ухмыляясь, размеренным шагом преодолевая расстояние между нами и дверью, стоя на пороге у выхода – а знаете, что? – спрашиваю я, привлекая его внимание, пока он самодовольно ухмыляется истекая кровью – я не хотел вас убивать – признаюсь – в следующий раз я раскрою ширму ваших тайн и заставлю вас видеть, как ломается ваша ненаглядная дочь.

–Хорошей дороги – усмехается он – можешь лгать кому угодно, даже себе, но только не мне. Этот возбуждённый взгляд и болезненное рвение невозможно ни с чем спутать. Ты обречён, душа моя. Обречён – улыбаясь во все тридцать два, как псих цедит он, наступая на раненную ногу – уходи, иначе я не сдержу своё слово и сделаю то, что запланировал на попозже – ухмыляется он.

–До встречи – холодно, цежу я направляясь к машине, ощущая полную уверенность в том, что этот человек мне не солгал. Его поведение буквально кричало о том, что он оповещён о моём визите, но то, что его дочь здесь ни о чём не свидетельствовало. Если бы это было так, он бы поставил втрое больше людей и не стал бы просто ждать меня с распростёртыми объятьями, однако узнать, что в голове у такого человека, как Верховцев не возможно, даже при огромном желании и упорстве. Всё же, моё шестое чувство подсказывает мне, что он намерен прятать свою дочь ровно до тех пор, пока я не сойду с ума исходя из его проповедей.

Амалия

Шум метрополитена – это настоящий хаос. Люди, мечущиеся по кругу в попытке не опоздать на свой рейс, толкаются, нервируют друг друга своим раздражением из-за собственной непунктуальности. Имея устойчивую плиту под ногами, по которой передвигаются около десяти тысяч человек одновременно, мне приходится замедлить шаг, чтобы не потерять контроль над своим равновесием и постоянными головокружениями. Тот грёбаный тип, решил, что действительно сумеет найти меня и выполнить то, что задумал. Его нетерпеливость стоила мне лошадиной дозы обезболивающего, чтобы я могла передвигаться на своих двух после перенесённой операции. Каждая мышца на лице тянет так, словно мою кожу натянули на задницу. Волосы на голове чувствуются, как привязанный ко мне якорь, уносящий под воду на самое дно. Глаза не открываются полностью из-за чёртовой боли, но зрение умело фокусирует каждый кадр и жизненный объект передо мной и сзади меня.

–Доминика – холодно, выпаливает Фридрих, заставляя меня обернуться на голос позади – тебе не впервой находится вдали от дома и отца, но, пожалуйста, будь осторожна в своих смелых и отчаянных поступках, когда раз и навсегда пересечёшь нашу границу – почти моля, вымолвил он.

–Вдали от дома? – саркастично, усмехнулась я – что вы имеете в виду под словом дом? – помахав головой из стороны в сторону и раскинув руки в вопросительном жесте, парировала я – если вы намерены, выпроводить меня отсюда раз и навсегда, то будьте добры не суйте свой нос в чужие дела – прошипела я – моей матери нет – отчеканила я, замечая смирение во взгляде Фридриха – я – это не она! Мне не нужен дом, где я не чувствую себя, как не в своей тарелке, где я не могу передвигаться без разрешения, с опаской, что в любой момент в окно прилетит дымовая шашка или начнётся стрельба, в последствии которой отыщется либо моё усопшее тело, либо потребуется возместить ущерб за разгромленную халупу, в которой и без чужого вмешательства нет и единого места, где не было бы следов крови или кокаина.

–Доминика, ты же понимаешь, что нас могут услышать? – раздражённо, цедит он, потирая отросшую щетину, выглядя чуть старше своих лет – тебе стоит повременить с откровенностями и усилить бдительность – осматривая окружающих нас из-подо лба, выпалил он – не забывай о том, что впредь, ты – это новая версия себя – отчужденно, вымолвил он, будто бы огорчившись – однако… – понурив меня указательным пальцем, сжимая челюсти, прошипел он, удивляя меня столь резкой сменой настроения – в тебе течёт их кровь – я выгнула бровь в недоумении – сколько бы раз тебя не резали и не внушали то, что сможет изменить тебя, ты обязана помнить свои корни – сдвигая брови на переносице, угрожающе, отчеканил он – буду откровенен, я не в восторге от того, что твои черты лица изменились и перестали напоминать мне о женщине захватившей моё каменное сердце – хмыкнул он – однако глаза – снова и снова все вокруг не перестают акцентировать своё внимание на моих глазах! – они остались прежними, но они не её – тяжело, выпалил он, вздыхая словно из последних сил – в тебе новой не осталось ни капли схожести с той, что ты так яро ненавидишь, но тем не менее в тебе течёт и её кровь тоже, не забывай об этом.

–Раз вы так просите, то я постараюсь выкачать для вас каплю своей крови изнутри, чтобы успокоить вашу невзаимность – фыркнула я, подставляя к запястью ключ от автомобиля, который записали на меня – мне сделать это прямо здесь или это будет выглядеть слишком откровенно? – расправляя губы в лукавой ухмылке, спросила я.

–Доминика – опоясывая меня своим мёртвым спокойствием, начал Фридрих – всё такая же упрямая и неуправляемая – усмехнулся он, кладя ладонь поверх места, куда я приложила остриё ключа – твоя холодная натура целиком и полностью олицетворяет твой внутренний мир. Постарайся улыбаться почаще, иначе люди начнут опасаться тебя при встрече, а тебе, как Доминике это незачем. На твоём лице буквально написано «ОПАСНО»

–У меня такое чувство, что вы провожаете меня в исправительную колонию для несовершеннолетних, раздавая советы по выживанию на право и налево – подмечаю я.

–Можешь называть свою новую жизнь, как тебе угодно. Но всё же, раньше ты была вольной птицей, готовой выпорхнуть из отцовского гнезда со дня на день, а сейчас, ты Доминика, которая отныне будет всегда начеку, прислушиваясь к каждому шороху и более наблюдательной к своему будущему кругу общения. Твоя задача выявлять врагов и устранять их любой ценой, чтобы не потерять хоть долю свободы. Вот только то, что тебя ждёт далеко не свобода. Это действительно больше походит на колонию, потому что вокруг будет воздух, еда, досуг, общение, но не будет возможности дышать полной грудью, ты будешь ограничена во многом, чтобы обезопасить саму себя от непрошенных секундантов или вершителей правосудия.

–Я вас поняла, буду иметь в виду – холодно, ответила я – я могу идти? – демонстративно исполнив реверанс, спросила я.

–Иди, цветочек и будь осторожно, хищники повсюду, но все мы прекрасно знаем, что ты достаточно сильна, чтобы сломать шею непрошенному гостю и умна для того, чтобы переиначить всё на свой лад, сотворив настоящее очернённое чудо во имя самой себя и себя той, что готовится вырваться изнутри – убирая руку с моего запястья, кивнул он.

–Если мне понадобится вас найти, то я это сделаю, так и передайте моему отцу. Возможно он отлично прячется от правоохранительных органов и всех организаций, которым перешёл дорогу, но от меня от ни за что не скроется. Я унюхаю его ДНК где угодно, когда угодно, и как угодно, так и знайте! – прошипела я, сжав в руке ручку чемодана – всего хорошего – парировала я, скрываясь из виду Фридриха, войдя в купе эконом класса.

Мне никогда не приходилось повторять два раза если меня спрашивали и не расслышали ответ, мне не приходилось представляться при входе в охраняемые учреждения, у меня не просили паспорт или удостоверение личности. Я никогда не просила подойти ко мне, потому что все уже вились вокруг. Я не нуждалась в деньгах в глазах окружающих, потому что власть, которой я обладала из-за пороков моего отца душила не только меня, но и меня настоящую. Я могла спокойно назвать свою фамилию и наблюдать за ужасом в глазах людей, мне не приходилось доставать бумажник, чтобы расплачиваться, потому что никто не захотел бы принять копейки от дочери преступника, хоть эти деньги и были кровно заработаны исключительно мною, но меня никто бы и слушать не стал. Ровно с этого момента, я Доминика, а не Амалия, что была тенью Арсения Верховцева. Теперь я – это позиция превосходства, в которой я собираюсь обрести власть, невиданную даже тем, кто возжелал обрести надо мной контроль. Я уничтожу каждого, разорву его в клочья и сломаю трахею собственными руками, если будет такая необходимость, наслаждаясь заветным хрустом, я возьму в руки оружие, которое давным-давно не бывало в моей крепкой хватке и предпочту этот уродливый шрам доставшийся от матери по наследству, чем лишение меня чести и собственного достоинства.

Кристофер

–Чёрт! Чёрт! Чёрт! – ударяя кулаком по рулю, выругался – я начинаю сходить с ума, чёрт тебя дери, дрянная девчонка – прошипев сквозь зубы, заметил я – решила, что можешь сбежать? – лукаво хмыкнул я – беги пока можешь, Принцесса Амалия, совсем скоро тебе не придётся осторожничать – усмехнулся я – с этих пор, я намерен выпить кровь из каждого, кто хоть, что-то знает о тебе и твоём местонахождения. Я выпотрошу любого, кто посмеет лгать мне. В моих глазах застыл образ очаровательной суки – поджав нижнюю губу и прикусив её верхними зубами, простонал я – как только я тебя поймаю, то заставлю выкрикивать слова пощады и все возможные молитвы. Желая встретить в твоих глазах душераздирающий страх и ужас наполняющий всю тебя без остатка.

–Кристоф, у тебя всё в порядке? – раздаётся в динамике автомобиля – мне пришлось взломать систему твоей тачки, чтобы дозвониться – выкрикнул Алекс – что происходит? Ты не отвечаешь на звонки директора, а он всё твердит о какой-то свадьбе – недоумевая, протараторил он.

–Свадьба? – раздражённо, фыркнул я – ты прав. Я женюсь – по ту строну все звуки померкли и в следующую секунду раздался очень почтительный возглас.

–Фак! – выругался Алекс – ты в своём уме, Кристоф? У тебя амнезия? Тебя контузило? Или ты говоришь со мной из палаты номер 13? Какая свадьба, придурок? – в его тоне столько напора, от чего мне становится ещё абсурднее, с того факта, что на лице у этого парня нет ни капли эмоций. Понять, что он думает или, чтобы он сделал будучи не ограничимым в проявлении себя почти невозможно, а если быть точнее, то никто не пробовал. Никто не пытался вытащить его из скорлупы, потому что Александр отлично выполняет свои обязанности и не ставит организацию в неловкие положения, не доводит до кондиций нашего своенравного директора и не тащится по повседневным развлекательным феериям с тёлочками, как Фил. Мы все не знаем его настоящего, но пока он не совершает ошибок нам достаточно и этого.

–Представь себе, дочь этого Верховцева снова и снова вынуждает меня передвигаться с места на место, чтобы просто навсего поцеловаться с дверью – раздражённо, выдохнул я – в её арсенале оказалось не мало секретов. Нам следует выкорчевать из под земли всю информацию о её предполагаемом месте нахождения. Выяснилось, что Верховцев настоящий педант в отношении того, что принадлежит ему и носит его фамилию, наряду с клетками ДНК.

–Заметь – привлекая моё внимание, произнёс Алекс – вы чем-то походите друг на друга – признался он, заставляя меня поддать газу – Верховцев сделает всё, чтобы ты не смог добраться до его дочери, а ты сделаешь всё, чтобы отыскать её. Вы оба не хотите отдавать то, что, как вам кажется принадлежит исключительно каждому из вас. Вы настоящие параноики, когда дело касается женщин. Разве ты не слышал слухи о матери твоей ненаглядной беглянки? – только я хотел возразить, как тот продолжил, заряжая во мне волну любопытства – она была по истине прекрасна, телом и ликом, но то, что таилось внутри неё и притянуло к себе такого человека, как Арсений Верховцев. Этот мужчина и в ту пору был гадким отбросом, позволяющим себе отнимать чужую свободу и жизни по своему велению. В нём не было правды им правила лишь злоба и отбитый нрав. Он был сумасшедшим, и по сей день носит клеймо умалишённого ирода, праведника своей правды. Он не из тех, кто жалеет о содеянном, он наоборот наслаждается всем, что творит изо дня в день, упиваясь всей кровью и потом тех, кто когда-то молил его о прощении. Будь начеку, когда отыщешь, ту, что уже заочно заковала тебя в свои цепи.

–Собери всё подразделение Фила, как только я приеду в штаб, то займусь созданием специальной группы, которая отправится на поиски дочери Верховцева – приказал я – и да, это она причина моего брака – выпалил я, услышав лишь, как Алекс цокнул по ту сторону и отчуждённом присвистнул – с директором я разберусь, нам с ним есть о чём поговорить – прошипел я, сбрасывая вызов.

Прошлое:

В то время, как мои сверстники прогуливались по улицам после уроков, я был вынужден скитаться по тёмным углам моего опасного городка, чтобы не свидеться со своей роднёй вновь. Моя мать… Даже странно вспоминать о той, кто тебя возненавидел, как только оказалась в безвыходной ситуации. Ей было выгодно отказаться от меня, отказаться от своего мать вашу СЫНА! Она была молода, глупа и наивна, однако в ней было достаточно ненависти, чтобы вымещать её на мне. Отец никогда не бывал дома, потому что драл в своём офисе замужних баб, пока я коротал время зимними ночами, перешагивая с ноги на ногу от дикого холода и голода. Я был тем ребёнком, которого не хотели. Я был первенцем у моей матери, и оказался слегка подпорченным. Как только мать вышла из декрета, ей пришлось вернуться на работу воспитательницей в детский сад и продолжить строить из себя невинную овечку перед посторонними и чужими детьми. Приходя домой, она обвиняла меня в каждой оплошности, даже той, которой и не было в действительности. Отец закрывал на это глаза, потому что был слишком занят переписываясь со своими шлюхами. У нашей матери, не было гордости и себяпочтенности, она оставалась рядом с ним только из-за того, что не могла вернуться в отцовский дом. Мои дед и бабушка были мусульманами, преданными своей религии людьми. Именно поэтому моя мать не могла оставить отца своих детей и остаться разведёнкой с прицепом. Насколько я помню, её отец был жестоким человек и избивал её направо и налево ни за что. Её мать была жалкой и мягкой женщиной, не способной уберечь своё собственное дитя. Вечные синяки виднелись на коже моей матери, как только она возвращалась от своих родителей, у которых гостила время от времени почитая семейные традиции и обряды. Когда родился Амир, я перестал существовать вовсе. Я не считаю себя недолюбленным, как говорят некоторые или закомплексованным мальчиком родом из детства. Вероятно мне не подвластно понятие семейных ценностей, вот только, я и без них восстал из мёртвых и не опускаюсь до проявления жалости к самому себе. Моя подпорченность выплыла там, где никто не ожидал. Пол своей жизни я провёл в стенах поликлиник, изучив там каждый угол, каждую пылинку и соринку. Каждая бактерия, что парила в помещении была под моим надзором. Я знал наизусть всю подноготную лечащего врача, персонала, вечно приходящих посетителей к соседним койкам. То, что я обладал и обладаю абсолютным слухом, иногда вредило, а иногда позволяло выдохнуть. Пока я шастал по коридорам больницы, где был вынужден прибывать день ото дня, моя мать наслаждалась тишиной, а отец тем, что у него не будет лишних ушей и глаз рядом. Один раз я совершил непоправимое.... Я сбежал тёмной и холодной ночью. На мне было надета больничная рубашка по колено и свободные штаны. Мои так называемые родители, посетили меня лишь единожды, когда привезли в больницу ещё в год, после того момента, мне приходилось систематически ложиться обратно снова и снова. Я был прикован к самому себе. По прохождению двух месяцев после моего рождения, выяснилось, что при родах мои суставы были повреждены и я был вынужден остаться без возможности ходить… Но когда я вспоминаю о том, как бежал из этого заточения, то чувствую себя так, словно я хлебнул сверхъестественной сыворотки, от чего мои ноги ступали по асфальту в немыслимой скорости. С медицинской точки зрения – это невозможно! Но с точки зрения того, что мне наскучило это сумасбродное заключение и внушение собственной неполноценности, я решил не мириться со своим изъяном, а бороться, даже ценой собственной жизни, если бы я не попробовал, то и не жил бы вовсе, а лишь выживал изо дня в день в адских муках и общественном мнение. Той ночью, мне было не на шутку хреново, как физически, так и морально. Когда к моим соседям по палате приходили по два три раза на день их близкие и знакомые, я сначала задавался вопросом «зачем они это делают?» потом перешёл на следующие стадию «принятия» но со временем меня начало выводить из себя это милосердие и чувствительность с их стороны. Я возненавидел слёзы счастья, слёзы горя и слёзы в общем. Я перестал воспринимать чужие сопереживания, хоть в садике ещё мог понять акульи слёзы девочек, которые теряли свои огромные банты в песочнице. И так… Та ночь стала решающей. Через всю боль, что сопровождала меня, я осмелился встать на ноги, чтобы среди посапываний расслышать хруст собственных костей. Мои ноги чуть ли не вывернулись в противоположную сторону, мне хотелось выть, орать, кричать, молить, стонать, делать всё, лишь бы боль утихла, но этого не случилось, ни через минуту, ни через десять минут. Я сидел на койке свесив ноги, пока по моим мышцам проходил разряд неумолимого безумия и дикой боли. Как только я осознал, что боль не собирается меня покидать, моим первым решением стало действовать. Бежать! Я встал на ноги, немного покачнувшись и рухнул на пол, уже ни чувствуя никакой посторонней боли, потому что, насколько болели мои суставы, что было невозможно вынести и перебороть все эти мучения. Подходя к двери, по ту сторону слышались шаги больных и больничного персонала, который оставался на ночное дежурство. Как только я приоткрыл дверь, сзади меня раздался шорох, который заставил меня напрячься и охолодеть. Этот мелкий звук привлёк моё внимание, а его причиной стал маленький мальчик, который перевернулся на спину, когда шорох прекратился, я высунул голову за угол двери и убедился в том, что по дороге к выходу никого нет, и сестринский пост свободен, видимо все дружно пошли спать или по нужде. Мои ноги гудели от боли, а тело ломило, словно меня переехал камаз. Когда я пересёк места, в которых могли оказаться не желательные свидетели, то наконец-то выдохнул и прошёл мимо соседних палат,спустившись на первый этаж в гардеробную, где хранятся все личные вещи и верхняя одежда больных. Однако там оказался мужчина охранник, что-то очень внимательно рассматривающий в своём телефоне, с которым мне бы не хотелось иметь дело. Я вынырнул из этого здания, так что ни один прицел не смог бы меня уловить, как бы иронично это ни звучало. Ловкость – это особенность детского и худощавого на вид тела, способного незаметно передвигаться. Свежий воздух зимней ночи заставил меня съёжится от холода и еле ощутимой боли. Наболевшее не заживёт навсегда, оно постоянно будет напоминать о себе, но тогда я был достаточно умён, чтобы выбраться из клетки, в которой меня заколотили собственные родители. Хромая по замёрзшим улицам в ночи, я слышал множество бранных слов доносящихся из закоулков, но не видел ни души. Мои руки заледенели, а боль притупилась из-за холода, который оказал на меня анестезиологическое воздействие. Я не чувствовал своих конечностей и не был в точности уверен, жив ли я или это мой сон? Всё прояснилось только тогда, когда меня окликнули.

–Эй, паренёк, прикурить не найдётся? – пошатывающиеся и на вид не трезвые парни сократили между нами расстояние и осматривали меня с ног до головы – ты откуда такой нарядный? – пьяная улыбка, озарила лицо незнакомца – эй, ты чё оглох?– взъелся второй, пока я пытался придумать выход из положения – слышь, малой, расчехли рот, или я сам тебе его разорву! – пригрозил один из них на повышенных тонах.

–Не курю – выпалил я, растеряв весь свой страх в стенах больницы, где из меня вот-вот собирались сделать овоща и проспансировать моих родителей моей же новоиспечённой инвалидностью.