
Полная версия:
Его мелодия. Непокорная
— Просто устала, — выдохнула, снова опуская взгляд на узор ковра под ногами. — Как-то все разом навалилось. — сделала паузу, заставила поднять голову и посмотреть в сторону, хотя и не встретилась с глазами. — Спасибо за библиотеку. И за пианино. Это… очень мило с твоей стороны.
— Мне передали твою благодарность, — перебил. Отпил из бокала, и стекло тихо звякнуло о кольцо.
Эта бесстрастная отстраненность ударила сильнее, чем если бы проигнорировал слова вовсе.
Чуть поджала губы, чувствуя, как внутри сжимается от этой новой, тонкой формы отвержения. Он систематически, методично выстраивал стену из формальностей и поручений, через которую не пробивалось ничего живого — ни моя тревога, ни моя попытка благодарности.
— Кристиан, а может… — начала, и слова застряли у меня в горле, жгучие и нелепые. Хотела сказать: «Может, сегодня…» Предложить. Взять инициативу, как решила на кухне. Но когда встретилась со взглядом из полутьмы коридора, вся наспех собранная храбрость рассыпалась в прах.
— Ложись спать, Инес. Ты устала. Тебе нужно больше отдыхать.
Отпил из бокала последний глоток, повернулся и сделал шаг внутрь своего кабинета.
— Спокойной ночи, — прозвучало уже оттуда, и дверь за ним тихо, но недвусмысленно прикрылась.
Осталась стоять одна в пустом, тихом коридоре, с невысказанным предложением на губах и с чувством полнейшего, унизительного поражения.
Даже не дал возможности сделать эту жалкую попытку. Просто отправил спать, как капризного ребенка, который надоел.
Медленно, будто неся на плечах невидимый груз, открыла дверь в комнату, вошла и закрыла за собой.
Подошла к окну, смотрела на темный сад, на огни вдали.
«Тебе нужно больше отдыхать».
Легла в огромную, холодную кровать. Пустота с другой стороны простыни казалась физически ощутимой, как пропасть. Устроилась поудобнее, укрылась одеялом до подбородка и уставилась в темноту.
— Доброй ночи, Мигель, — прошептала в тишину, представляя сонное лицо, прижатое к подушке в комнате за тысячи километров отсюда.
Отвернулась набок, прижавшись щекой к прохладной наволочке, и закрыла глаза. Не чтобы уснуть сразу, а чтобы хоть как-то отгородиться от реальности этой комнаты, этого дома, этой новой жизни.
Сначала в темноте за веками проплывали обрывки дня — лицо в коридоре, звук закрывающейся двери, холодный блеск несыгранного пианино.
Потом образы стали расплываться, терять четкость. Усталость, наконец, начала перевешивать тревогу, натягивая над сознанием тяжелое, темное покрывало. Дыхание выровнялось. Мышцы постепенно отпустили свое напряжение.
Глава 7
Ковыряла вилкой омлет, который приготовил повар, и украдкой, мельком, посматривала на Кристиана. Тот читал финансовые сводки, лицо было сосредоточенным и абсолютно спокойным. Казалось, даже не замечает моего присутствия. Пока вдруг не поднял глаза от газеты и не поймал меня.
Тут же уткнулась в тарелку, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Тебе все еще некомфортно находиться рядом со мной? — спросил прямо, без предисловий.
Вилка застыла на полпути ко рту. Мозг лихорадочно искал ответ, но выдал только тупое, растерянное:
— Что?..
— Ты смотришь на меня, — продолжил. — Твой взгляд бегает от тарелки ко мне и назад. Если тебе некомфортно находиться рядом, скажи. Я не буду завтракать здесь, чтобы тебя не нервировать.
— Нет… — снова запнулась, прочистила горло, пытаясь собрать мысли в кучу. — Просто я не понимаю.
— Что ты именно не понимаешь, Инес?
Сделала глубокий вдох, рискуя.
— Ты вчера… не хотел есть со мной. А сегодня завтракаешь здесь.
Взгляд стал чуть острее.
— Кто тебе сказал, что я не хотел есть с тобой?
Уставилась на него, потеряв дар речи.
— Ты сказал «нет», когда я спросила, не будешь ли ты есть, — выпалила наконец. — И ушел.
Кивнул, как будто проверял факт в протоколе.
— Да. Я сказал «нет». Потому что я не хотел есть. Если я не хочу есть, это не означает, что ты была причиной. Я был просто не голоден. — сделал небольшую паузу, давая этим словам улечься. — Я не всегда ем по расписанию. Иногда пропускаю приемы пищи. Это моя привычка, не реакция на тебя.
Я дура… Мысль прожгла мозг белым стыдом. Я все усложнила, накрутила, построила целую теорию отторжения на основе простого физиологического факта.
— Так в чем проблема, Инес? — снова спросил, и в голосе впервые зазвучало легкое, едва уловимое нетерпение. — Почему твой взгляд постоянно ищет меня? Если не из-за дискомфорта, то из-за чего?
Сглотнула. Признаться? Сказать правду? Я хочу быть хоть в чем-то полезной. Хочу исполнить супружеский долг, чтобы перестать чувствовать себя ненужным предметом в твоем доме. Слова горели на языке, но выйти наружу не могли. Это было бы слишком жалко, слишком унизительно.
Молчала, сжимая вилку в потной ладони, глядя на крошки на своей тарелке.
Мужчина выждал. Потом медленно отодвинул стул и встал. Звук был негромким. Начал медленно обходить стол по направлению ко мне. Шаги были бесшумными на толстом ковре. Провел указательным пальцем по краю стола, скользя по полированному дереву.
— Ты что-то хочешь, Инес? — спросил, уже стоя в паре шагов. Голос стал тише, но от этого еще более весомым. — Говори прямо. Я не люблю, когда на меня смотрят, как на картину в музее, и ничего не говорят.
Подняла глаза. Открыла рот, но звука снова не последовало.
Кристиан присел на корточки, и это движение было неожиданно плавным для его роста. Рука легла на колено не просто касанием — ладонь обхватила почти целиком, пальцы слегка сжали ткань пижамы, будто проверяя, не дрожу ли я.
— Инес, если ты что-то хочешь, ты можешь говорить об этом прямо. Я твой муж. Хоть и не по любви, но по бумаге. По этому самому союзу.
Большой палец начал медленно, почти незаметно водить по моему колену, описывая маленькие круги.
— Я не хочу, чтобы для тебя этот брак был клеткой. Или, точнее, еще одними наручниками поверх тех, что носила в доме отца.
Наклонился чуть ближе, и почувствовала тепло его дыхания. Глаза, голубые и невероятно сосредоточенные, не отпускали взгляд.
— Я не хочу, чтобы ты ощущала себя в наручниках, понимаешь? Да, есть рамки, но внутри них… Я хочу, чтобы у нас было общение. Понимание. Разговоры. Твое мнение. Ты не декорация и не ребенок. Ты моя жена и я терпеть не могу, когда на том конце стола сидит красивая, живая девушка и боится даже слово вымолвить.
Рука на колене была живым подтверждением слов. Она не была грубой, но в теплоте, в уверенном давлении чувствовалась вся натура — человека действия, привыкшего брать то, что он считал своим, но в данном случае пытающегося взять не силой, а убеждением.
Тактильным, настойчивым убеждением.
Кристиан как будто пытался через это прикосновение передать свою решимость, свое желание наладить контакт.
— Я не умею, — прошептала, и голос прозвучал хрипло от этого близкого, подавляющего внимания.
— Научишься, — отрезал.— Начинай с малого. Спроси или скажи. Ты хотела что-то сказать сейчас.
Глубоко вдохнула, чувствуя, как прикосновение прожигает ткань и кожу, добираясь до самых костей.
— Я хотела спросить… Насчет брачной ночи, — выдохнула.
— Что ты именно хотела спросить про нее?
Слова снова застряли в горле, перекрытые страхом и стыдом. Могла только смотреть на руку, на широкие костяшки, на темные волоски на запястье.
— Инес.
Внутри все сжималось в один тугой узел.
— Ты хотела спросить насчет секса?
Не могла даже кивнуть.
— Да? — переспросил мягче, большой палец снова начал совершать эти медленные, гипнотические круги по коленке.
Кивнула.
Увидев это, тот не улыбнулся, не изменился в лице. Напряжение, которое исходило от него всем телом, чуть спало.
— Хорошо. Теперь следующий вопрос. Ты хотела спросить, когда это будет? Или ты хотела предложить, чтобы это было сейчас?
Кристиан ловил каждое движение, каждый вздох.
— Инес, будь честна со мной.
— Я… эм… — прокашлялась, пытаясь выдавить хоть что-то связное. — Второе.
Слово вылетело тихим, сдавленным шепотом. Его брови чуть приподнялись.
— Ты хочешь, чтобы это произошло именно сейчас?
Кивнула, не в силах произнести это вслух еще раз. Казалось, все мужество ушло на тот один шепот.
— Я вижу, как ты зажата. Вижу, что ты вся… как струна. Но если ты хочешь… если это действительно твое желание, а не то, что, как тебе кажется, от тебя ждут… мы можем попробовать.
Сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь.
— Но слушай меня очень внимательно, Инес. Если ты испугаешься, если тебе станет плохо, если захочешь остановиться — ты скажешь мне. Одно слово. «Стоп». И мы остановимся. Договорились?
— Договорились, — прошептала, и сердце заколотилось так, что, казалось, он должен был слышать стук.
Медленно, давая время привыкнуть к каждому движению, поднялся с корточек. Рука скользнула с колена, но тут же нашла руку.
Ноги были ватными, но рука служила единственной опорой.
Поднялись на второй этаж, прошли мимо моей комнаты и зашли в другую дверь в самом конце коридора.
Его спальня.
Она была огромной, просторной, почти аскетичной в своей мужской простоте и пахла им. Теми же духами, что и в машине.
Кристиан подвел к кровати. Мягко направил, пока не села на самый край. Пружины слегка прогнулись. Затем сел рядом, не вплотную, оставив расстояние в полметра, и повернулся.
— Сначала тебе нужно расслабиться. Ты вся… Как каменная. Можем просто посидеть, поговорить или можем начать с малого.
Удивительно , что он не трогал меня. Просто сидел и смотрел, давая время осмотреться, привыкнуть. Его собственное спокойствие было почти сверхъестественным. Как будто для него это была не брачная ночь, а очередная деловая встреча, требующая правильной подготовки.
— Что ты хочешь, Инес?
Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Расслабиться? Как?
— Давай… Давай сначала просто посидим, — прошептала. — А потом… потом.
— Хорошо.
Откинулся назад, опершись руками о край кровати, и слегка запрокинул голову, глядя в потолок. Поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась та же сдержанная сила, что и всегда.
Тишина растянулась.
Сидела, сжавшись в комок, и слушала собственное дыхание и его — ровное, спокойное.
Пахло им.
Этот запах начинал заполнять все вокруг, становиться частью воздуха, которым я дышала. И странным образом, это постоянство, это спокойное присутствие рядом начало понемногу не расслаблять, но приглушать остроту паники.
— С тобой хоть как-то разговаривали насчет секса? — спросил, не меняя позы, все так же глядя в потолок. Вопрос был задан так же спокойно, как если бы он спрашивал о погоде.
— Да… — выдохнула. «Говорили» — это было мягко сказано. Это был инструктаж.
— Небось, сделали на брачную ночь тебе интимную прическу, да? — в голосе появилась легкая, сухая усмешка. — Мама явно твоя сказала: «Кристиану понравится».
Невольно фыркнула — короткий, почти истерический звук, и тут же замерла, испугавшись реакции.
Повернул голову.
— Вот именно, — сказал. — Почему они все думают, что кому-то это может понравиться? Делают, не зная предпочтений.
Слова были такими… человечными. Такими далекими от всего того, что слышала от отца или матери. Он говорил о предпочтениях. Как будто у меня, у него, у любого человека они могли быть и должны были учитываться.
— А какое… твое предпочтение?
На секунду задумался, потом снова усмехнулся, но на этот раз беззлобно.
— Мне не нравится, когда там оставляют какую-то прическу, — сказал прямо. — Это… искусственно. Либо пусть будет как есть, натурально. Либо пусть вообще не будет. Конечно, лучше, чтобы вообще не было. Чисто, гигиенично, и… — пожал плечами, — …эстетично, на мой вкус.
Смотрела широко раскрыв глаза.
— А у меня… — начала и запнулась, чувствуя, как жар разливается по лицу.
— Я знаю, — перебил, и в голосе прозвучала легкая, почти теплая насмешка. — У тебя явно там какой-то бомбезный причесон. Дала бы любому персидскому шаху фору.
От слов, от этого неожиданного юмора в такой ситуации, меня будто перекосило. Снова фыркнула, на этот раз уже не сдерживаясь, и опустила голову, чтобы скрыть непрошеную улыбку.
— И тебе… нормально? — спросила уже чуть увереннее, все еще не поднимая глаз.
— Нормально? — переспросил. — А что мне теперь делать? Выгонять тебя из своей же постели? Лишать твоего желания из-за моих приоритетов, которые, в принципе, можно потом исправить? Или же… исправить прямо сейчас.
— Что? — резко подняла на него взгляд, не понимая.
Смотрел серьезно, без тени шутки.
— Могу просто побрить тебя. Если хочешь. У меня есть хорошая бритва. Стерильно. Быстро. И тогда проблема с «предпочтениями» исчезнет. Твоя мама будет думать, что советы сработали, а я… буду доволен. И ты, возможно, тоже, потому что избавишься от этого… наследия подготовки.
Сидела, полностью обездвиженная, переваривая его слова. Он предлагал… изменить мое тело. Чтобы оно соответствовало вкусу. Но делал он это не как приказ, а как предложение. Как практичное решение нашей общей «проблемы».
Разум металился. Это было слишком. Слишком быстро, слишком интимно, слишком… все.
— Я… не знаю, — прошептала, чувствуя, как голова идет кругом.
— Никто не торопит. Это просто вариант. Один из многих. Мы можем оставить все как есть. Можем заняться прелюдией с этим твоим «причесоном». А можем решить вопрос кардинально. Выбор за тобой, Инес. Это твое тело.
С одной стороны, это было… немыслимо. Страшно до тошноты. Унизительно до слез. Он, практически незнакомый мужчина, будет меня… брить. Эта картина вызывала такой взрыв стыда, что темнело в глазах.
Но с другой… Он делал это, чтобы ему понравилось. Чтобы соответствовать его вкусу. Не вкусу моей матери или какой-то абстрактной «нормы», а его личному, высказанному вслух предпочтению.
Я могла перестать быть продуктом чужой подготовки. Избавиться от этого нелепого, чужого «причесона», который был символом всего унижения. И больше не думать об этом. Не стыдиться.
Посмотрела на руки, лежащие на коленях. Длинные пальцы, сильные, с четкими суставами. Руки, которые держали оружие, подписывали договоры, а теперь предлагали взять бритву.
— Кристиан…
— Да? — тут же откликнулся, склонив голову набок, весь внимание.
Вдохнула так глубоко, что закружилась голова. И выдохнула вместе со словами, прежде чем страх снова сковал.
— Я согласна.
— Ты уверена? — спросил тихо. — Это не обязательно. Мы можем…
— Я уверена, — перебила. — Я не хочу… этого. Что они сделали. Хочу, чтобы было… как ты сказал.
— Хорошо. Подожди здесь.
Встал и прошел в ванную комнату, примыкающую к спальне. Сидела на краю кровати, слушая, как открывает шкафчик, включает воду. Звуки были приглушенными, бытовыми, и от этого все казалось еще более сюрреалистичным.
Через минуту вернулся. В одной руке было небольшое полотенце, в другой — новая, еще в упаковке бритва с несколькими лезвиями и банка густого крема. Выглядел совершенно спокойным, деловым, как хирург перед простой процедурой.
— Ложись, — сказал мягко, кивнув на центр кровати. — На спину.
Глава 8
Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и укатиться куда подальше. Каждый стук отдавался в висках оглушительным гулом. Смотрела, как Кристиан кладет принесенные вещи на тумбочку.
— Про воду забыл. Можешь просто лечь на спину и снять штаны.
Ушел в ванную. На этот раз услышала, как наполняет таз или, может, просто долго держит воду, чтобы нагрелась.
Осталась одна посреди огромной кровати. Медленно, как во сне, отодвинулась к изголовью и легла на спину, как сказал. Потолок был белым и безликим. Дрожащие руки потянулись к завязкам на штанах. С трудом развязала узел и стала стягивать ткань с бедер. Движения были неуклюжими, я задевала ногами за простыню. Сбросила штаны на пол у кровати и осталась лежать только в кофте и трусах.
Прикрыла глаза, но тут же открыла — темнота за веками была страшнее.
Вода перестала течь. Шаги. Кристиан вернулся, неся в руках небольшую миску с парящей водой..
Забрался на кровать рядом, двигаясь с той же спокойной уверенностью. Устроился на коленях, и ю вес слегка продавил матрас.
— Могу? — спросил, и руки легли на бедра, прямо на край хлопковых трусов.
Просто кивнула, закусив губу до боли. Медленно, без резких движений, начал стягивать ткань вниз. Помогла, автоматически приподняв бедра и согнув ноги. Трусы соскользнули, и почувствовала, как прохладный воздух комнаты касается самой интимной, обнаженной части.
Прежде чем успела осознать, бедра дернулись, ноги попытались сомкнуться, чтобы скрыть наготу, укрыться. Но его рука была уже там — широкая, теплая ладонь легла на внутреннюю поверхность моего бедра, мягко, но неотвратимо удерживая ногу в разведенном состоянии.
— Не закрывайся, — голос был тихим.
Посмотрела на него. Тот не смотрел в лицо. Взгляд был прикован ниже. К тому месту, которое сама в жизни не видела так, с такого ракурса. Изучал внимательно, без похоти, но и без смущения. Как мастер рассматривает материал, с которым предстоит работать.
Потом потянулся к тумбочке, взял банку с кремом, открыл. Растер, согревая.
— Сейчас будет прохладно, — предупредил и начал наносить крем.
Лежала, глядя в потолок, стараясь дышать ровно, как сказал, и чувствуя на своей коже движение пальцев.
Затем взял бритву. Ополоснул в миске с теплой водой, стряхнул капли. Потом одной рукой слегка натянул кожу у меня на лобке, чтобы сделать поверхность ровнее. Движение было профессиональным, безликим.
— Лежи неподвижно, — сказал тихо. — И не дергайся. Порезаться не больно, но неприятно.
Кивнула, вцепившись пальцами в простыню по бокам от себя. Зажмурилась. Первое прикосновение лезвия было неожиданным — не острым, а скорее, скользящим и прохладным. Послышался легкий, сметающий звук. Вел бритву уверенными, короткими движениями, счищая полоску за полоской крема и волос под ним. Потом ополаскивал лезвие в воде и продолжал.
Было странно. Не больно. Неприятно — да, от осознания того, что происходит, от полной потери контроля, от этой чудовищной интимности с человеком, которого почти не знала.
Иногда пальцы, державшие кожу, слегка сжимались, чтобы лучше натянуть участок. Иногда он просил: «Чуть поверни бедро». И послушно поворачивала, все так же с закрытыми глазами.
Пыталась не думать. Просто существовать в этом моменте, как существуют под дождем или под солнцем — потому что это происходит, и ничего не поделаешь. Но мысли лезли: он делает меня такой, какой хочет видеть. Стирает следы других. Помечает по-своему.
Наконец, звуки прекратились. Он еще раз провел рукой по обработанной коже, проверяя гладкость. Потом снова взял полотенце, смочил в теплой воде и начал осторожно вытирать остатки крема.
— Готово. Можно открывать глаза.
Медленно открыла глаза. Кристиан слезал с кровати, отнес миску и бритву в ванную. Вернулся с сухим, мягким полотенцем, протянул.
— Вытрись насухо. Чтобы не было раздражения.
Взяла полотенце, села, все еще чувствуя невероятную легкость. Провела полотенцем по коже.
— Ну что, — сказал. — Теперь это мое и твое. Без чужих следов. — сделал паузу. — Ты все еще хочешь продолжать? Или на сегодня достаточно?
— Что? — прошептала, не сразу поняв. Мозг был затуманен странным онемением после процедуры.
— Я спрашиваю, ты хочешь дальше продолжать? — повторил терпеливо, но четко. — Или на сегодня этого было достаточно?
Мысленно пробежалась по тому, что только что произошло. Унизительно, интимно, сокрушительно. Но это не было тем, чего я ожидала под «брачной ночью».
Мы ведь даже ничего друг другу и не сделали в плане… близости. Не поцеловались. Не прикоснулись с желанием. Кристиан просто… привел в соответствие стандартом. И теперь спрашивал, хочу ли еще.
Все тело, все нервы кричали, что с них достаточно. Что нужно отползти в свою комнату, укрыться и переварить этот сюрреалистический опыт. Но была и другая мысль — если уйду сейчас, то все это окажется напрасным. Просто еще одним странным эпизодом. А мне нужно было... Хоть какое-то подтверждение, что я теперь «правильная».
— Можем… просто полежать, — выдохнула.
— Хорошо.
Наклонился, поднял с пола сброшенные пижамные штаны и… трусы. Аккуратно, без лишних движений, взял их и, приподняв простыню у ног, стал натягивать трусы обратно. Когда ткань легла на вновь обнаженную, гладкую кожу, вздрогнула от контраста ощущений.
— Штаны сама, — сказал, уже отходя к стороне кровати. — Если захочешь.
Скинул футболку через голову, оставшись в одних брюках, и лег на кровать рядом, но не вплотную. Оставалось пространство в полметра. Устроился на спине, закинул руки за голову и закрыл глаза.
Сидела еще секунду. Потом медленно надела штаны. Тоже легла, на спину, как и он, и уставилась в потолок.
Прислушивалась к дыханию, к стуку сердца, которое наконец начало успокаиваться.
— Инес?
— Да?
— Ты любишь апельсины?
— Что? — фыркнула, чуть не рассмеявшись от неожиданности. После всего этого… апельсины?
— Ты любишь апельсины? — повторил совершенно серьезно, как будто это был самый важный вопрос на свете.
— Да, — прошептала, все еще не веря, что мы об этом говорим. — Люблю.
Перевернулся на бок, подперев голову согнутой рукой, и продолжил смотреть на меня. Я, в свою очередь, перевернулась на живот, устроившись поудобнее, подложив руки под подбородок. Так было менее… обнаженно. И проще не встречаться с его взглядом, глядя в сторону.
— Что ты еще любишь?
— Из фруктов? — уточнила.
— Нет. Просто что ты еще любишь?
Кто в последний раз спрашивал меня о таких вещах? Не о навыках, не о том, «подходит» ли это для будущей жены, а просто… что мне нравится?
— Я люблю мандарины, — сказала осторожно. — Даже больше, чем апельсины. Их проще чистить. И запах… — замолчала, почувствовав глупо. — Потом… люблю орехи. Грецкие.
— А не из еды? — настаивал, и в голосе сквозил неподдельный интерес. Как будто действительно хотел знать.
Уткнулась лицом в скрещенные на кровати руки. Говорить об этом было почти так же страшно, как лежать обнаженной.
— Пианино, — выдохнула наконец. — Люблю… когда получается. Когда пальцы сами помнят, а не я их заставляю. Люблю запах старых книг. И… тишину по утрам, когда в доме еще все спят.
Сказала это и замерла, ожидая насмешки или равнодушного кивка. Но мужчина просто слушал.
— А ты? — спросила, решившись. — Что ты любишь?
— Все, — ответил сразу, и услышала легкую ухмылку в голосе.
— Такого не может быть, — возразила, поднимая взгляд. Он все так же лежал на боку, изучая мое лицо. — Ведь явно что-то тебе не нравится.
— Не нравится, — согласился. Рука, лежавшая между нами на простыне, медленно протянулась и легла мне на поясницу, чуть выше талии. Прикосновение было легким, почти невесомым, но очень теплым. — Мне не нравится, когда мне врут. Особенно когда правда очевидна, а человек нагло врет прямо в глаза. Терпеть не могу.
Пальцы слегка пошевелились, как бы прочерчивая невидимые линии на моей спине через ткань пижамы.
— Мне не нравится непунктуальность. Потому… ты меня разозлила. Я планирую свое время. И когда кто-то его бездумно крадет… это раздражает. — говорил об этом без злости. — Еще не люблю, когда вино слишком сладкое. И когда люди громко жуют.
Слушала, и эти мелкие, бытовые детали складывались в портрет человека.
— А что любишь? — не отпускала, чувствуя, как странное, почти мирное спокойствие начинает разливаться по телу от тепла ладони на спине.
— Люблю… скорость. Люблю кофе, очень крепкий, без всего. И тишину. Когда все дела сделаны, и можно просто сидеть и ничего не делать.
— Что еще расскажешь? — спросила, уткнувшись носом в скрещенные руки. Рука на пояснице двигалась медленно, почти гипнотически, и от этого тепла и ритма по телу разливалась непривычная, тяжелая расслабленность.
— Все боссы из союза уже завели себе семьи, представляешь? — начал, и в голосе прозвучала какая-то странная смесь. — У Валерио уже сын. У Амадо тоже сын. У Фабио — дочка. У Мартина… Ну, у Мартина вообще история. Есть приемная дочка и его девушка беременна.
— Ого, — прошептала. — Приемная? А почему?
— Мартин и Камила так захотели, — пожал плечами. — Нашли девочку в тяжелой ситуации, взяли.
Произнес это без осуждения, скорее с недоумением. Как будто сам не до конца понимал такие порывы.
— И все это… Пока мы с тобой тут лежим и говорим об апельсинах, — добавил.
Потом вздохнул, и этот вздох был другим — тяжелым, нагруженным.
— А еще есть эта война с Саморано, — выдохнул, и рука на мгновение замерла. — Они как муравьи на деревьях. Или тараканы. Кажется, вывел всех — нет, выползают еще и еще. Упрямые, мерзкие, и их чертовски сложно окончательно убрать.

