
Полная версия:
Его мелодия. Непокорная

ВАЖНО!
Предупреждение для читателей (18+)
Данная книга предназначена строго для совершеннолетних читателей. В тексте присутствуют мрачные темы и сцены, которые могут быть тяжелыми для восприятия.
В книге содержатся:
Откровенные эротические сцены — детальные и подробные описания сексуального характера, включая сцены с элементами БДСМ.
Нецензурная лексика — используется как часть речи персонажей, без цензуры.
Сцены жестокости и насилия.
Психологическое давление и манипуляции — токсичные семейные отношения, брак по принуждению, газлайтинг, контроль, изоляция.
Травматичные темы — панические атаки, страх, депрессивные состояния, посттравматический стресс.
Сцены физического насилия — рукоприкладство, агрессия, применение оружия.
Пожалуйста, будьте бережны к себе. Если подобные темы вызывают у вас дискомфорт или являются триггерами, настоятельно рекомендую воздержаться от чтения. Ваше психическое здоровье важнее любой книги.
ТРОПЫ
Брак по расчету / Фиктивный брак.
От ненависти до любви.
Босс мафии / Криминальный авторитет.
Золотая клетка.
Разница в возрасте.
Неопытная героиня / Опытный герой.
Спасение / Защита.
Семейные тайны и долги.
“Своя" среди врагов / Враги становятся семьей.
Психологическое давление и манипуляции.
Беременность.
Погоня / Спасение.
Холодный герой — нежный любовник.
Глава 1
Дверь комнаты захлопнулась с таким глухим стуком, что эхо прокатилось по всему второму этажу, и я уже летела вниз по лестнице, не ступая, а почти падая со ступеньки на ступеньку, чтобы только не останавливаться, не думать.
Весь дом гудел и дышал. Где-то далеко на кухне звенело стекло. За распахнутыми настежь окнами гудела неизвестная мексиканская жизнь, наполняя коридоры влажным, пряным воздухом, от которого слегка кружилась голова.
Мать стояла у темной двери кабинета. В ее безупречной, почти статуарной неподвижности был такой холодный вопрос, что захотелось развернуться и бежать обратно.
— Инес.
Произнесла имя негромко, но так, будто это было не имя, а обвинительный приговор, уже вынесенный и ожидающий лишь формального оглашения.
— Тебя звали. Час назад. Где ты была?
Попыталась вдохнуть полной грудью, но воздух будто застрял в горле.
— Я уснула. Просто… вырубилась.
— Уснула, — повторила, и в этом повторе не было ни капли понимания, только бесконечное, леденящее разочарование. — Через три дня твоя свадьба. Ты вообще осознаешь, что происходит? Или для тебя это все тоже какой-то сон, из которого не хочется просыпаться?
Свадьба. Барселона. Чужая фамилия и чужая жизнь, которая ждала меня через океан. От этих слов в висках начинало стучать.
— Я знаю, — прошептала, голос прозвучал так тихо, что его едва ли было слышно.
— Проходи. Отец ждет. Хотя, конечно, ждать тебя — занятие для безнадежно терпеливых людей. Ты должна быть пунктуальной, Инес. Это базовое правило. Пунк-ту-аль-ной.
Кивнула, сделав шаг к двери, рука сама потянулась к латунной ручке.
— А стучаться тебя не учили?
Замерла на месте, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.
— Что?
— Стучаться, — сказала, не меняя интонации. — Ты не врываешься сюда, как в свою комнату. Это кабинет. Постучись.
Отвернулась, снова попыталась вдохнуть, поднесла дрогнувшие пальцы к темному дереву и постучала — неуверенно, слабо, будто не надеясь, что меня услышат.
Голос отца прозвучал из-за двери приглушенно и глубоко, словно доносился из-под толстой воды.
— Войди.
Мать не пошевелилась. Пришлось буквально протиснуться в узкий промежуток между ней и косяком, чтобы ухватиться за ручку и открыть дверь.
Запах духов — тяжелый, удушающе-сладкий — на мгновение окутал целиком, прежде чем шагнула в прохладную полутьму кабинета.
Зашла и закрыла дверь, притворив беззвучно.
Кабинет тонул в полумраке, шторы были почти задернуты, и только один косой луч света резал воздух, полный сигарного дыма.
Отец сидел за массивным столом, из этого светового среза. В одной руке дымилась сигара, в другой медленно вращал ручку, не глядя на нее.
Поднял глаза.
— Чего встала? Садись.
Прошла через комнату, ноги были чужими. Села на жесткий стул напротив, спина сама собой выпрямилась. Сложила руки на коленях, чтобы не дрожали.
— Я тебя звал час назад. Где ты была?
Голос был спокойный, деловой. От этого становилось страшнее.
— Я случайно уснула.
Медленно, почти задумчиво затянулся сигарой, выпустил дым. Дым кольцами поплыл в луче света, разрывался.
— В постели мужа во время брачной ночи тоже «случайно уснешь»?
Перехватило дыхание. Словно ударили в живот тихо, исподтишка.
— Пап…
— Что «пап»? — отставил ручку, уперся локтями в стол, сцепил пальцы. — У тебя свадьба не с каким-то мальчишкой, Инес. С Кристианом Альваресом. А ты как какая-то овечка, которая не понимает, куда ведут.
Кристиан Альварес.
Тридцать один год.
Мне было семнадцать, когда видела его в последний раз. Точнее, не видела — мельком, на каком-то приеме. Тот стоял у окна, спиной к залу, разговаривал по телефону. Высокий, с очень прямой спиной.
Незнакомец, которому меня отдали.
Почему?
Я до сих пор не понимала. Пыталась спрашивать — мне говорили «не твое дело» или «так надо».
— Это не просто свадьба, Инес, — голос врезался в мои мысли, выдергивая меня обратно в душный кабинет. — Это союз. Самый крепкий, какой только может быть. Ты понимаешь, что это значит для всех нас?
Я молчала.
— Ты ключевая монета в этой войне. Понимаешь? Ключевая.
Монета. Не дочь. Не человек. Монета, которую разменяют. В горле встал ком, горький и твердый. Опустила глаза, смотрела на сцепленные пальцы. Белые от напряжения костяшки.
— Но я ведь его даже никогда толком и не видела,— вынудила себя прошептать.
Отец откинулся в кресле, и кожаный чехл громко хрустнул. Смотрел так, будто я говорила на незнакомом языке.
— Какая разница?
Разница. А разве есть что-то важнее? Все существо кричало, что это неправильно. Разве свадьба — это не про что-то другое? Не про объединение семей, не про кровь, не про врагов с фамилией Саморано.
Смотрела на непроницаемое лицо и не понимала, как можно жить в таком мире. В мире, где брак — это ход на шахматной доске, а любовь — досадная случайность, которую лучше исключить.
— У нас с ним разница пап… В двенадцать лет… — проговорила, цепляясь за это число, как за рациональный, неоспоримый аргумент.
Он взрослый мужчина. Я… я даже не знаю, кто я.
Вздохнул, раздраженно.
— И что? — спросил, и в голосе не было ни капли сомнения. — Какая к черту разница? Тебе девятнадцать, у тебя прекрасный возраст для брака. Самый что ни на есть подходящий. Ты здорова, ты красива. Что тебе еще надо?
«Прекрасный возраст».
Звучало как оценка скота на ярмарке. Чувствовала, как внутри все сжимается в маленький, твердый и холодный комок. Отец не слышал. Не слышал вообще. Мои слова, мои страхи — все это было просто шумом, помехой в четких расчетах.
— Кристиан — серьезный человек. У него дела, влияние. Он не будет тратить время на глупости. Он даст тебе стабильность, уважение, положение. А ты… Ты должна быть умницей. Не доставлять хлопот. Родить ему наследника. Это твоя роль. И она почетна.
Не знала, что сказать. Все аргументы были исчерпаны, все мои «но» и «почему» разбивались о каменную стену его уверенности.
Просто сидела, пытаясь сдержать дрожь, которая рвалась наружу. И понимала, что выхода нет. Эта дверь, которую только что закрыла, была не просто дверью в кабинет. Она захлопнулась за мной навсегда.
— Сегодня Кристиан приедет,— сказал отец, и его голос снова стал деловым, будто объявлял о прибытии важного груза. — Около семи. Будь готова. Он вручит тебе кольцо. Может быть, вы даже поговорите. Постарайся произвести хорошее впечатление. Не мямли.
Меня тряхнуло от одной мысли — увидеть снова. Не мельком в толпе, а здесь, в этом доме, лицом к лицу. И принимать от него кольцо.
Знак собственности.
Открыла было рот, чтобы сказать что-то — что именно, я и сама не знала — но дверь кабинета с громким стуком распахнулась, впустив в густой воздух струю света и шума из коридора.
— Пап!
В проеме стоял Мигель. Ему десять, и он всегда врывается, как ураган, весь в ссадинах и новостях. Лицо раскрасневшееся, глаза горят.
Даже рта не успел открыть для второй фразы.
— Мигель!
Голос матери разрезал пространство с такой ледяной резкостью, что сама вздрогнула, а Мигель буквально подскочил на месте, как щенок, попавший под холодный душ. Замер, осекшись, испуганно глядя сначала на мать, появившуюся в дверях за его спиной, а потом на отца.
— Нельзя врываться в кабинет, когда отец разговаривает! Сколько раз тебе говорить? — шипела, не повышая голоса, но каждое слово било, как хлыст. — У нас здесь решаются важные вопросы, а ты носишься, как дикарь! Вон!
Мигель сжался, восторг мгновенно испарился, сменившись виноватой растерянностью. Бросил на меня быстрый, умоляющий взгляд — я же заступлюсь? — но я опустила глаза. У меня не было сил даже на это.
— Извини, папа, — пробормотал еле слышно.
— Выйди и закрой дверь. Тихо, — сказал отец, даже не взглянув на него.
Мигель шмыгнул за дверь, прикрыв с таким осторожным щелчком, будто была из стекла.
Отец выждал паузу, ровно столько, чтобы подчеркнуть, что никакие детские крики не могут нарушить серьезность момента.
— Так вот, Инес. Будь готова к семи вечера. Платье соответствующее, без твоих этих… выкрутасов. Ты должна выглядеть ослепительно, но при этом скромно. Держись достойно.
«Ослепительно, но скромно».
Как портрет в дорогой раме — красиво, но безмолвно. Почувствовала, как губы сами собой складываются в безжизненную улыбку согласия.
— Да, — выдохнула, едва кивнув.
— Иди готовься. И займи чем-нибудь Мигеля, чтобы не носился как угорелый. Мне с твоей матерью еще кое о чем надо поговорить. — махнул рукой, отмахиваясь от меня, как от выполненного поручения.
Стул отодвинулся с глухим скрипом, который прозвучал невыносимо громко в этой тишине. Не смотрела на мать, все еще замершую в дверях. Прошла мимо, ощущая на спине тяжелый взгляд.
Дверь закрылась за спиной. Замерла в полутемном коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене. Из-за двери доносился приглушенный, неразборчивый гул их голосов — низкий бас отца и ровные, отчеканенные фразы матери. Они обсуждали детали. Условия. Меня.
Мне нужно было идти наверх. Готовиться. Выбирать это «ослепительное, но скромное» платье. А внизу, из-за угла, на меня смотрела пара огромных, испуганных глаз.
Мигель прижался к стене, весь сжавшись в комок. Не плакал, но нижняя губа чуть дрожала.
— Они очень злые? — прошептал, кивнув на дверь.
Подошла, опустилась на корточки, взяла за руку. Ладошка была горячей, липкой от улицы.
— Не очень. Просто… деловые.
— А этот… твой жених? Он тоже такой? Деловой?
Кристиан Альварес. Высокий, прямой, с холодными глазами. «Серьезный человек», как сказал отец.
— Не знаю, Мигель.
— А ты выйдешь за него? Правда?
Вопрос десятилетнего мальчишки повис в воздухе, такой простой и такой страшный. Посмотрела на взъерошенные волосы, на царапину на щеке, на полное доверия лицо.
— Кажется, да, — тихо сказала. — Пойдем, поможешь мне выбрать платье. А то я никак не могу решить.
Взяла за руку и повела наверх, подальше от приглушенных голосов за дверью, от запаха сигары и тяжелых духов, от неотвратимости семи вечера. Теплая ладонь была единственной ниточкой, связывающей с настоящим, с тем, что еще не стало сделкой.
— Я не хочу, чтобы ты выходила за него, — выпалил Мигель, плюхнувшись на кровать с таким видом, будто мир рухнул.
Остановилась перед открытыми дверцами гардероба. Платья висели ровным безжизненным рядом — тихие свидетели другой, несостоявшейся жизни.
— Почему?
— Зачем тебе это? — почти крикнул, но тут же сбавил голос до шепота, по привычке опасаясь, что услышат внизу. — Ты же уедешь. Ты меня бросишь тут одного. А я останусь с ними. С этими… деловыми. Мне будет скучно! Совсем скучно. Хоть ты иногда со мной смеялась, в футбол во дворе гоняла… А теперь кто будет?
Голос дрогнул на последних словах.
— Я не брошу тебя, глупенький. Ты сможешь приезжать ко мне. Мы будем гулять по Барселоне, есть мороженое, смотреть на море.
— Правда? Ты обещаешь?
— Обещаю, — сказала, и хотелось верить, что это обещание смогу сдержать. Что там, в той новой жизни, будет хоть капля свободы для этого.
Но тут же, как ледяная вода, нахлынула другая мысль. Скоро, совсем скоро, и перестанет быть этим грязнулей с мороженым. Ему исполнится одиннадцать. А в одиннадцать в нашей семье мальчиков посвящают в дела. Папа начнет брать его с собой. Объяснять, кто такие Саморано, почему важны союзы, как держать лицо и не показывать страх. Брат тоже станет «деловым». Ладони сотрутся от руля и оружия, а не от футбольного мяча.
Резко встала, отгоняя эту картину.
— Так, а теперь помоги мне с самым сложным. — снова распахнула гардероб. — Какое платье выбрать? Что думаешь?
Подошел, серьезно нахмурив брови, как настоящий эксперт. Потрогал темные волосы, распущенные по плечам, посмотрел в глаза, будто сверяясь с палитрой.
— Нежное, — вынес вердикт. — Красивое, молочное платье!
— Молочное? — невольно улыбнулась. Так мог сказать только ребенок.
— Ну да! — ткнул пальцем в сторону светлых оттенков. — Не белое-белое, а вот такое… теплое. Как крем. Кремовое! Чтобы ты выглядела… как хорошая. Не как злая королева из мультика. А как добрая.
— Кремовое, значит, — кивнула, пробираясь к дальнему краю гардероба. — Давай поищем что-нибудь… молочное.
И пока с ним перебирали шелк и шифон, ловила на мысли, что это, наверное, последний раз, когда кто-то помогает выбрать платье, исходя не из политики, а из того, какое оно на ощупь и какого цвета.
***
В зеркале стояла девушка в кремовом платье. Она была красивой. Спокойной. Идеально соответствующей требованиям «ослепительно, но скромно». Волосы блестели, глаза смотрели чуть исподлобья, губы были приоткрыты. Все было на своих местах.
Но я не узнавала ее. Это была кукла. Изящная, дорогая, подготовленная для передачи новому владельцу. В этом образе не было ни капли той Инес, которая могла до слез смеяться с братом во дворе, которая тайком читала романы до рассвета, которая боялась грозы.
Глубоко вдохнула, пытаясь прогнать дрожь, которая пыталась пробраться в пальцы. Выпрямила спину, еще раз встретилась взглядом с незнакомкой в отражении.
Ты ключевая монета. Так держись, будто ты сделана из золота и не боишься огня.
И повернулась к двери. Пора было спускаться. Навстречу семи часам. Навстречу ему.
— А ты кто такой? — раздался снизу дерзкий голос Мигеля.
Замерла на полпути по лестнице, схватившись за перила. Боже, Мигель…
— Я Амадо, — прозвучал в ответ спокойный, бархатный голос с отчетливой игривой ноткой. — А ты, наверное, местный стражник?
Спустилась вниз, сердце колотилось где-то в висках. Мигель стоял в проеме гостиной, подбоченившись, перекрывая дорогу. Перед ним — мужчина.
Его разноцветные глаза — один голубой, ледяной, другой карий, теплый — смотрели на мальчишку с нескрываемым любопытством. Губы были растянуты в улыбке, широкой и непринужденной, но в ней было хищное. Темно-русые волосы с были чуть растрепаны.
— Ты дашь мне пройти или нет? — спросил Амадо, не теряя улыбки. — Я прошел проверку, стражник?
— Я еще думаю, — важничал Мигель, надув щеки. — Подожди.
— Мигель, — позвала, спускаясь и подходя к ним. Голос прозвучал тише, чем я хотела.
Мужчина медленно перевел на меня взгляд. Оба глаза — и ледяной, и теплый — скользнули по мне с ног до головы, оценивающе, без стеснения. Улыбка стала чуть шире.
— А ты, кажется… будущая женушка Кристиана, — протянул, растягивая слова. Слово «женушка» прозвучало непочтительно, фамильярно. — Ну и молоденькую он себе присмотрел… — насмешливо выдохнул, покачав головой.
Жар ударил в лицо. От наглости, от этого взгляда.
— Извините за брата, — выдавила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он просто…
— За меня не надо извиняться! — тут же взбунтовался Мигель.
— Мигель, — прошептала сквозь зубы, бросая предупреждающий взгляд.
Замолчи, ради всего святого.
Амадо усмехнулся, глядя на нашу перепалку, как на забавное представление.
— Ладно, ладно. Все семейные дела потом. Мне к твоему отцу и Кристиану надо. Куда идти-то, стражники?
Уже собиралась показать, но из дальнего конца коридора появилась мать. Та вышла из кабинета, закрыв дверь беззвучно. Увидев Амадо, не изменилась в лице, лишь слегка, почти незаметно, склонила голову.
— Амадо. Не думала, что второй босс Барселоны удостоит визитом.
Второй босс. Союз пяти семей Барселоны.
Амадо Баскес — босс семьи Баскес.
Амадо повернулся к матери, и улыбка стала формальнее, но не исчезла.
— Всегда приятно. Не мог пропустить такое событие. Тем более что наш Кристиан наконец-то остепенится. — снова бросил взгляд на меня, быстрый, как удар щупа. — Надо же посмотреть, какое сокровище он нашел.
Прошел мимо, оставив шлейф дорогого табака и легкой, опасной самоуверенности. Мать жестом велела Мигелю идти со мной, а сама пошла следом за Амадо, каблуки отстукивали по полу четкий, неспешный ритм.
Мигель дернул за руку.
— Он кто? Почему он так на тебя смотрел?
— Он… партнер, — коротко сказала, глядя на закрывшуюся дверь кабинета. — Важный человек. И тебе, Мигель, нельзя вот так с ними разговаривать. Понял?
Брат что-то пробормотал недовольно, но притих. Оба смотрели на ту дверь. Оттуда не доносилось ни звука. Там сейчас решалась моя судьба. И я должна была ждать, когда меня позовут.
Глава 2
Пальцы сами собой разглаживали складки на шелке платья, снова и снова. Интерес грыз меня изнутри. Каков он, этот человек, которому меня отдают?
Представляла себе холодные глаза, прямую спину, тихий голос. Но больше, чем интерес, было другое — тяжелый, свинцовый страх. Перед всем, что начнется после сегодняшнего вечера. Барселона, чужая жизнь, роль, которую нужно будет играть каждый день до конца своих дней.
Мигель, сидевший рядом, поежился, вертелся, смотрел на дверь. Он был живым воплощением собственного беспокойства.
— Мигель, сиди ровно, — сказала тихо, но тот лишь вздохнул и перестал вертеться на секунду.
Дверь в гостиную открылась. Вошла мать. Она не смотрела на меня. Взгляд был устремлен на Мигеля.
— Мигель, иди к отцу. Сейчас. Ты должен быть с мужчинами.
Брат замер, лицо вытянулось от нежелания и смутного понимания важности момента. Медленно поднялся с дивана, потянул носом, посмотрел на меня. В глазах читалась настоящая тревога.
— Если… если тебя обидят, — сказал вдруг, тихо, но очень четко, — то я их побью. Хорошо?
К горлу подкатил смешок, горький и невеселый. Губы сами собой дернулись в подобие улыбки. Этот малыш, со своими ссадинами на коленках, собирался «бить» боссов двух мафиозных семей.
— Хорошо, — прошептала. — Спасибо. Но все будет в порядке. Иди уже.
Брат еще секунду постоял, как будто хотел сказать еще, но мать сделала нетерпеливый жест рукой. Вздохнул, повернулся и пошел за ней, плечики были неестественно прямые, будто уже пытался казаться взрослым.
Тишина обрушилась на меня, густая, почти осязаемая. Я осталась одна. Совершенно одна в этой огромной, нарядной, бездушной комнате. Звук моего собственного дыхания казался слишком громким.
Смотрела на пустой диван рядом, где только что сидел Мигель, и ловила себя на мысли, что эти несколько минут, пока он был здесь, были последним островком не искусственного.
Теперь только ожидание. И тиканье массивных напольных часов в углу, отсчитывающих секунды до того, как за мной придут. Чтобы предъявить покупателю.
— Инес, — голос матери прозвучал, как щелчок замка. Она стояла в дверях гостиной, не заходя внутрь. — Иди в малый зал. Тебя ждут. Отец и Кристиан.
Встала, ощущая, как колени стали ватными. Мать подождала, пока подойду, и, когда пошли по коридору, заговорила снова, не глядя, понизив голос до острого, шипящего шепота:
— Там ты поздороваешься. Потом отец выйдет, и ты останешься с ним наедине. Не знаю, о чем вы будете говорить, но запомни: не говори лишнего. Не задавай глупых вопросов. Не лезь со своими детскими идеями. Слушай. Улыбайся, если нужно. Держись достойно. Ты представляешь нашу семью. Я не хочу потом краснеть.
Слова били по затылку, как мелкие камни. Кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Понятно? Да все было слишком понятно. Я — лицо семьи. Молчаливое, улыбающееся лицо.
Подошли к двери в малый зал. Мать открыла, пропустила вперед и осталась в коридоре, будто на посту.
Вошла.
В комнате, залитой мягким светом ламп, их было двое. Отец сидел в своем привычном кресле у камина, хотя огня не было. Рядом с ним, в другом кресле, сидел мужчина. Кристиан Альварес.
В первую секунду я не увидела ни холодных глаз, ни угрозы. Увидела человека. Темные, почти черные волосы, аккуратно зачесанные назад. Загорелая, будто выгоревшая на солнце кожа. И глаза… голубые. Не ледяные, как я ожидала. Холодные — да, но живые. В них стоял какой-то сосредоточенный, оценивающий свет, но не мертвый.
— А вот и моя дочь, Инес, — сказал отец, и в голосе прозвучала привычная деловая гордость, будто представлял новый, удачно приобретенный актив. — Кристиан, ты наверное ее помнишь… Года два назад она была на дне рождения Диего. Мельком.
Кристиан не кивнул сразу. На секунду задержал взгляд, как будто сверяя с воспоминанием. Потом губы чуть тронулись.
— Помню, — сказал. Голос был низким, спокойным, без металлических ноток, которые почему-то ожидала. И мужчина встал.
Поднялся плавно, без рывка, но комната вдруг стала меньше. Мой собственный рост в метр восемьдесят, который всегда делал меня высокой, вдруг показался обычным.
Сглотнула, и звук показался оглушительным в тишине комнаты. Голова слегка закружилась — от напряжения, от неожиданности.
— Инес, — произнес отец, и голос, сухой и требовательный, врезался в тишину, как щелчок бича.
Вздрогнула. Совсем по-глупому, по-детски. Руки сами собой сжались в кулаки, спрятанные в складках платья.
— Здравствуйте, — выдохнула. Голос прозвучал чуть хрипло, и тут же прочистила горло.
Кристиан не ответил на формальность.
— Здравствуй, Инес. Я не кусаюсь, — сказал, и в низком голосе послышалась легкая, едва уловимая усмешка. — Ты можешь подойти ближе. Мне неудобно разговаривать через всю комнату.
Снова мельком глянула на отца. Тот сидел неподвижно, но взгляд был тяжелым и горячим, как раскаленный уголь.
Выдохнула. И сделала два шага вперед. Расстояние между сократилось, и почувствовала исходящее от него тепло, легкий запах кожи.
Кристиан е стал ждать, пока я протяну руку. Взял мою — пальцы оказались длинными, сухими и очень твердыми. Не грубыми, но в них чувствовалась несгибаемая сила. Он не тряс ее, как делают мужчины при деловой встрече. А просто поднес руку к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Нежно. Почти не касаясь. Но это прикосновение обожгло кожу, будто раскаленной печатью.
— Красивое платье, — сказал тихо, все еще держа руку в своей. — Для красивой девушки.
Вся кровь разом прилила к лицу. Почувствовала, как щеки, шея, уши полыхнули огнем. Я была готова провалиться сквозь пол, раствориться, исчезнуть.
Медленно отпустил руку. Прикосновение исчезло, но ощущение губ на коже осталось, будто шрам.
Со стороны отца раздался сдержанный, одобрительный кашель.
— Инес, садись.
Голос отца срезал натянутый между нами шнур.
Поспешно одернула руку, едва не споткнувшись о край ковра, и опустилась в кресло напротив. Сидеть было неловко, спина сама собой вытянулась в струнку, руки сцепились на коленях в мертвую, бессмысленную хватку.
Кристиан тоже вернулся на место. Усевшись, он не откинулся на спинку, а скорее пристроился в кресле, сохраняя ту же бдительную, готовую к движению позу. Его взгляд снова нашел меня, но теперь в нем не было той оценивающей остроты. Скорее — отстраненное наблюдение.
Отец заговорил первым, и слова были обращены не ко мне, а к нему.
— Ну что, Кристиан, как тебе? Совсем выросла с тех пор, да?

