
Полная версия:
Его мелодия. Непокорная
Вопрос прозвучал как деловой запрос о состоянии товара после осмотра. Меня снова обдало жаром, на этот раз уже не от смущения, а от жгучего стыда. Уставилась на свои пальцы, чтобы не видеть, как Кристиан будет отвечать.
— Да, изменилась. — сделал небольшую паузу, будто подбирал слова. — Стала еще красивее.
Отец одобрительно хмыкнул, будто услышал хороший отчет о доходах. В комнате снова повисло молчание, тяжелое и неловкое.
Чувствовала, как их взгляды скользят по мне, обсуждают без слов. Решали, подхожу ли.
Я была куском мрамора, который они вдвоем обтесывали для своей общей постройки.
— Инес хорошо воспитана, добра, неконфликтна, — отец продолжал перечислять, как бы зачитывая анкетные данные. — Три языка знает. И не белоручка, хозяйственная.
Каждое слово било по самоощущению, превращая меня в идеализированную картинку из каталога.
Кристиан слушал молча, не перебивая. Когда отец закончил, слегка наклонил голову.
— Спасибо, Радриго. Но я думаю, такие вещи лучше узнавать лично. От самой Инес. — перевел взгляд на меня. — Ведь у нас еще будет время поговорить наедине, не так ли?
Отец замер на секунду, оценивая. Потом лицо расплылось в деловой, одобрительной улыбке.
— Несомненно. Я как раз должен проверить Мигеля. Боюсь, он там скалится на вашего Амадо. — поднялся с кресла, костяшки пальцев хрустнули. Подойдя ко мне, наклонился так, что губы почти коснулись уха, и прошипел тихо, но с такой силой, что мурашки пробежали по коже: — Будь хорошей девочкой, Инес. Не подведи.
Запах одеколона, табака и власти на секунду окутал. Затем выпрямился, кивнул Кристиану и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.
Щелчок замка прозвучал невероятно громко.
Тишина после ухода отца была другой. Она не давила — она зияла пустотой, которую нужно было заполнить. Звук нервных пальцев, теребящих шелк платья, казался оглушительным.
— Боишься?
Вопрос прозвучал неожиданно тихо, без прежней деловой отстраненности. Просто вопрос.
Подняла глаза.
— Нет, — сказала первое, что пришло в голову, но голос выдал, дрогнув на последней согласной. — Просто… волнуюсь. Все это так…
Не нашла слова. «Нелепо»? «Ужасно»? «Неизбежно»?
Кристиан медленно, будто обдумывая каждое слово, сказал:
— Меня можешь не бояться.
Откинулся в кресле чуть сильнее, но поза не стала расслабленной. Это была поза человека, который контролирует пространство даже в состоянии кажущегося покоя.
— Волноваться — нормально, — продолжил, и голос снова стал ровным, почти нейтральным. — Я тоже не особо представлял, как это должно выглядеть. Сватовство… не самая привычная для меня область.
Сказал это с легкой, едва слышной усмешкой в конце фразы, как будто признавая абсурд ситуации.
Искала, о чем говорить. О чем вообще можно говорить с человеком, который через несколько дней станет твоим мужем, но при этом останется чужим? Город показался безопасной темой.
— И как там в Барселоне? — спросила, и вопрос прозвучал слишком громко в тишине.
Мужчина на секунду задумался, будто вспоминая не город, а отчет.
— Обычно. Погода пока радует, хоть скоро и зима. Солнечно. — говорил ровно, без лишних деталей. — Дела, работа, договоры, вечера. Ничего нового.
Слушать его было странно. Он описывал жизнь, но звучало это как перечень пунктов в ежедневнике.
Я ждала большего — может, упоминания о шуме улиц, запахе моря, вкусе кофе в той или иной кофейне. Но этого не было.
Потом он сменил тему сам, и в голосе появился легкий, едва уловимый оттенок тепла.
— Мигель у тебя забавный. Настоящий стражник у дверей.
Невольно улыбнулась, представив брата, надувшего щеки.
— Да он… он просто еще ребенок. В хорошем смысле.
Кристиан кивнул, взгляд на секунду стал отстраненным, будто смотрел не в комнату, а внутрь себя.
— Детство это хорошо, — сказал просто. — Не надо задумываться о многом. Просто живешь.
Помолчал, а потом спросил, и голос снова стал более приземленным, деловым:
— Тебя хоть немного знакомили с тем, как все устроено? С тем, что будут ожидать от тебя?
Смотрела на его прямой, неподвижный взгляд будто вытягивал из меня ответ. В голове пронеслись обрывки разговоров, наставления матери, сухие фразы отца. Свадьба. Церемония для чужих глаз. Брачная ночь — обязательный, лишенный всякой тайны ритуал. Наследник. Мальчик, который должен родиться, чтобы скрепить сделку еще крепче.
Все это было сказано, объяснено, вбито в голову. Никаких иллюзий.
— Да. Мне… объяснили. В общих чертах.
Не стала уточнять, в каких именно. Не стала говорить про холод в животе каждый раз, когда я об этом думала.
— Это упрощает. Не будет ложных ожиданий.
«Упрощает». Да, наверное. Когда знаешь, что ты — деталь в механизме, проще принять свою роль. Не нужно гадать, ждать чуда, строить воздушные замки. Просто делай то, что от тебя требуется.
Сжала пальцы под складками платья, чувствуя, как ладони становятся влажными.
— А что… что ожидается от вас? — спросила вдруг, сама удивившись своей смелости. — В этом… союзе.
Вопрос был рискованным. Но вдруг отчаянно захотелось понять не только свою функцию, но и его. Быть может, мы были в одной лодке, скованные одной цепью.
Кристиан замер на секунду, голубые глаза стали чуть острее, будто заново оценивал меня после вопроса. Потом угол губ дрогнул.
— От меня ожидается много чего, — сказал медленно, расставляя акценты. — Обеспечить твою безопасность. Обеспечить безопасность нашего дома. Обеспечить… все, что ты захочешь. В разумных пределах, разумеется.
Его слова звучали как сухой перечень обязанностей из контракта. Но в последней фразе — «все, что ты захочешь» — прозвучала странная нота. Не обещание исполнения капризов, а скорее признание факта: его ресурсы позволят это сделать. Безопасность и материальное благополучие как гарантированный минимум.
Затем мужчина встал. И вместо того чтобы остаться на расстоянии, сделал несколько шагов и остановился прямо передо мной.
Замерла, не в силах пошевелиться.
Кристиан опустился на корточки, оказавшись почти на одном уровне со мной. Теперь я смотрела прямо в глаза, и это было невыносимо интенсивно. В них не было угрозы, но была невероятная, подавляющая концентрация. Он целиком захватывал внимание.
Мягко взял руку. Пальцы были теплыми и твердыми. Потом другой рукой достал из внутреннего кармана пиджака небольшую бархатную коробочку темно-синего цвета.
Сердце в груди сорвалось с места, забилось дико и гулко, будто пытаясь вырваться наружу. Кровь прилила к лицу, а кончики пальцев, наоборот, похолодели.
Открыл коробочку одним движением. Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Не огромный, кричащий камень, а изящное кольцо с одним бриллиантом идеальной огранки. Оно было красивым. Очень красивым. И абсолютно чужим.
— Инес Бланко, — произнес имя четко, негромко, и в голосе не было ни капли пафоса или фальшивой нежности. Была только неотвратимость происходящего.
Снял кольцо с бархатной подушки, и металл холодно блеснул в свете ламп. Затем направил к безымянному пальцу моей руки.
Я не сопротивлялась. Я не могла даже пошевельнуться. Я только смотрела, как холодный золотой ободок скользит по моей коже и останавливается у основания пальца.
Он надавил чуть сильнее, протолкнул кольцо до упора.
Кольцо село идеально. Как будто делали по слепку.
Теперь оно было на мне. Физическое, тяжелое доказательство того, что все — реально. Обещание, контракт, собственность — все в одном холодном сверкающем камне.
Мужчина все еще держал руку в своей, не отпуская, взгляд поднялся с кольца на лицо.
Слова — «Инес Бланко» — еще висели в воздухе, а на моем пальце уже лежал холодный, чуждый вес.
Смотрела на бриллиант, который ловил свет и дробил на мелкие, колючие лучи.
— Раз кольцо на моем пальце, — выдохнула, почти не осознавая, что говорю вслух, — то я уже не Бланко.
Голос был тихим, прерывистым. Я только что потеряла свое имя. Оно осталось здесь, в этом доме, с отцом и Мигелем.
— Альварес, — сказал Тихо, но так, будто вбивал это слово в саму ткань реальности. Новое имя. Новая идентичность, которую вручал вместе с кольцом.
И затем, не отрывая от меня взгляда, поднял свободную руку и положил мне на колено. Ладонь была широкой, теплой, тяжелой. Прикосновение было не грубым, но безусловно властным. Через шелк платья я чувствовала его тепло и давление.
Это был жест одновременно успокаивающий и окончательный.
Сидела, застывшая, с кольцом, жгущим кожу на пальце, и с рукой на колене, отмечающей новую границу моей жизни. И не знала, плакать мне или просто перестать дышать.
У него уже было право. Негласное, но абсолютное. Право стоять так близко, что я чувствовала тепло тела. Право касаться меня.
Большой палец, лежавший на колене, едва заметно сдвинулся — не погладил, нет, это было бы слишком нежно. Просто провел по шелку короткую, твердую линию, утверждая контакт. Затем убрал руку и поднялся во весь рост, снова отдаляясь и заполняя собой комнату.
— Свадьба через пару дней, — повторил, как бы возвращая разговор в практичное русло после этого молчаливого, властного жеста. — Надеюсь, у вас уже все готово.
«О да, — мысленно ответила. — У нас все готово».
Мать купила платье еще две недели назад, когда все было решено окончательно. Оно висит в гардеробе, зачехленное, безликое. Его выбирали без меня, по меркам и фотографиям.
Видела один раз — белое, тяжелое, усыпанное жемчугом, похожее на саван. Остальное — банкет, гости, церемония — было делом других людей. Мне оставалось только появиться в нужный момент в нужном виде.
— Да, — кивнула, чувствуя на колене призрачное, жгучее эхо прикосновения. Там, где лежала ладонь, ткань платья казалась теперь другой — отмеченной. — Все готово.
Кристиан протянул руку — не для поцелуя, а открытую ладонь вверх, молчаливый приказ и предложение помощи одновременно.
Медленно подняла взгляд от руки к лицу, затем, после секундного колебания, вложила холодную ладонь в теплую и сильную хватку.
Мужчина поднял одним уверенным движением, как будто я весила ничего. Оказалась на ногах, внезапно осознав, как близко теперь стоит. Ближе, чем когда сидел на корточках. Наши тела разделяли считанные сантиметры.
— Думаю, нам пора вернуться к другим, — сказал тихо, вполголоса.
Слова были обращены ко мне, но взгляд на секунду задержался на губах, потом снова поднялся к глазам. Кристиан не отступал. Его дыхание — ровное, спокойное — коснулось лба, смешалось с воздухом, которым дышала я. В этом не было ничего намеренного, ничего похотливого. Это было просто следствие близости. Но от этого прикосновения дыхания по коже побежали мурашки, и сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова забилось глухими, тяжелыми ударами в горле.
Глава 3
Вес кольца на пальце казался непомерным, оно жгло кожу, напоминая о только что закончившейся встрече. О его дыхании на моем лбу. О его руке, державшей мою.
Отец стоял перед камином, спиной к пустому очагу. Фигура отбрасывала длинную, зловещую тень, которая накрывала меня с головой.
— Брачная ночь должна быть, — произносил, и слова падали, как камни, в тишину комнаты. — Это не обсуждается. Это обязательный пункт. Ты должна преподнести ему невинность, Инес. Чистоту. То, что принадлежит ему по праву.
Сделал паузу, взгляд упал на руку, лежавшую на колене.
— Ты уже отдала ему свое имя. В брачную ночь ты отдашь ему все остальное. То, что уже, по сути, является его собственностью.
В горле встал ком. Пыталась глотать, но не могла. Воздух не проходил.
— Твоя задача, — продолжал, и голос стал еще жестче, — быть послушной. Не сопротивляться. Не плакать. И упаси тебя боже кричать или показывать свой испуг. Ты не дикарка. Ты дочь Радриго Бланко. Ты примешь своего мужа с достоинством и молчанием.
Видела его лицо — непроницаемое, каменное. В нем не было ни капли отцовской нежности, только холодный расчет хозяина, передающего ценное имущество с полным набором правил.
— Поняла?
Заставила себя кивнуть. Движение было резким, отрывистым. Боялась, что если попытаюсь сказать «да», то вместо слова вырвется другое — стон, или крик, или просто воздух из лопнувшего внутри пузыря.
— Хорошо, — сказал он, удовлетворенно. — Все остальное — твои обязанности по дому, твое поведение на людях — мать тебе объяснит. Запомни главное: ты — лицо союза. Каждое твое действие, каждый твой вздох будут иметь значение.
Отвернулся, будто закрывая тему. Разговор был окончен. Инструкция выдана. Теперь мне оставалось только исполнить. Молча. Без крика.
Ноги были чужими, непослушными колодами. Вышла из кабинета, и дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком, будто вход в мою прежнюю жизнь захлопнулся навсегда.
В коридоре ждала мать. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела. Взгляд был быстрым, сканирующим: оценил лицо, позу, выражение глаз. Не выдержала этого взгляда и сразу опустила глаза в пол, к узору на ковре.
— Пойдем.
Послушно пошла за ней, как автомат. Поднялись по лестнице в мою комнату. Та вошла первой, и комната сразу наполнилась ее присутствием, запахом, холодной энергией.
— Садись на кровать.
Села на край, туда, где утром сидел Мигель. Пружины мягко вздохнули.
Мать подошла к комоду, открыла сумочку и достала оттуда небольшую, изящную коробочку, обтянутую шелком. Положила передо мной на покрывало.
— На брачную ночь наденешь вот это, — сказала, и голос был лишен каких бы то ни было интонаций. — Открывай.
Послушно потянулась к коробочке. Пальцы дрожали, и ленточка развязалась не сразу.
— Инес, ты воды в рот набрала или что? — голос врезался в тишину, резкий и раздраженный.
Вздрогнула.
— Нет.
— Тогда почему молчишь, как рыба? Я с тобой говорю! Боже, что за горе, даже на простой вопрос ответить не можешь!
Не ответила. Просто продолжила открывать коробочку, стараясь, чтобы руки не тряслись. Сняла крышку. Внутри, на мягкой ткани, лежало…
Медленно, двумя пальцами, как что-то хрупкое и опасное, достала это.
Это было нижнее белье. Которое и бельем-то назвать было трудно. Пастельно-розовое, воздушное, из тончайшего шелка и кружев. Оно было откровенным, соблазнительным, созданным не для комфорта, а для одного-единственного взгляда. Для того, чтобы его сняли. В нем было столько искусственной невинности и столько же откровенного вызова, что у меня перехватило дыхание.
Держала на вытянутых руках, как змею, не в силах отвести взгляд и не в силах смотреть.
— Нравится? — спросила мать, и в голосе я уловила странную смесь — циничной практичности и гордости. За правильный выбор аксессуара? — Это от лучшей бельевой мастерской в Барселоне. Кристиан оценит.
Она говорила о оценке, как о высшей похвале. Мне стало физически плохо. Тошнота подкатила к горлу.
— Ты наденешь это, — продолжила, уже снова строго. — Ты примешь ванну, надушишься. И будешь ждать в спальне. Ты не ляжешь под одеяло, как трусиха. Ты сядешь на кровать и будешь ждать. Покажи, что ты не дикая девочка, а женщина, которая знает, что делает.
Смотрела на этот розовый шелк в своих руках, и мне казалось, что я держу не белье, а собственную кожу, которую с меня вот-вот снимут.
— Да. Поняла.
Слово «поняла» ничего не значило. Оно просто закрывало эту пытку.
— Хорошо. — удовлетворенно кивнула, как будто поставила галочку в списке дел. — И чтобы все было идеально, в день свадьбы, после церемонии, но до вечера, приедет девушка. Специалист. Она сделает тебе все необходимое.
Мать сделала легкий, отточенный жест рукой в области моего бедра.
— Дипиляцию. Оставит только аккуратную прическу в зоне бикини. Современно и красиво.
Она говорила об этом так, будто обсуждала стрижку или маникюр. Как об еще одном элементе подготовки товара к передаче. Предмета.
Мое тело нужно было подготовить, привести в соответствие с некими стандартами, о которых я даже не подозревала.
Сидела, сжимая в руках шелковое белье, и смотрела в пол. Мысль о том, что в день, который должен быть самым важным в моей жизни, ко мне придет незнакомая женщина с горячим воском, чтобы… обработать меня, как кусок мрамора перед резьбой, вызвала новый приступ тошноты. Бездушно.
— Уяснила?
Снова кивнула, не в силах произнести ни слова. Да что тут было говорить? Все было решено. Даже волосы на моем теле не принадлежали мне.
— Скоро приедет твоя кузина Альба. Погостит пару дней до свадьбы. Можете… поговорить. — произнесла это слово с легким оттенком пренебрежения, будто «разговоры» были пустой тратой времени. — Не знаю, что вы там будете делать. Вспоминать детство, болтать о ерунде. Пусть.
Потом резко повернулась. Лицо было строгим, жестоким.
— Но, Инес, слушай очень внимательно. — сделала паузу, чтобы убедиться, что я смотрю на нее. — Если я хоть краем уха услышу, что ты кому-то, даже Альбе, начинаешь чистить мозги насчет этой свадьбы… Жаловаться, ныть, сеять сомнения… Я не знаю, что я с тобой сделаю. И боюсь даже представить, что с тобой сделает твой отец, если до него дойдут такие разговоры. Он не станет разбираться. Ты испортишь все. Всю нашу репутацию. Весь союз.
Подошла ближе, нависла надо мной. Ее духи ударили в нос, густые и удушающие.
— Ты будешь улыбаться. Ты будешь светиться. Для Альбы, для гостей, для всех. Ты будешь самой счастливой невестой на свете. Показывай всем, что ты на седьмом небе. Что это — твой осознанный и радостный выбор.
Ее взгляд буравил меня, выжимая последние капли покорности.
— Ты уже не ребенок, Инес. Пора понять, в каком мире мы живем. Здесь сентименты — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно ты.
Выдержала паузу, давая словам впитаться. Потом выражение смягчилось на полградуса, став просто холодно-деловым.
— Теперь соберись. Приведи себя в порядок. Альба будет здесь к ужину. И я хочу видеть улыбку. Настоящую. Или ту, которую все примут за настоящую.
— Хорошо, мам, — прошептала. Звук был таким тихим, что его едва ли можно было расслышать. Он затерялся в складках платья, в тяжести кольца на пальце.
— Громче.
Я заставила себя поднять на нее глаза. Собрать воздух в легкие, которые будто сжались. Вытолкнуть слова наружу, придав им объем, убедительность, которых во мне не было.
— Хорошо, мам.
На этот раз голос прозвучал отчетливо, звонко, как колокольчик. Фальшивый, пустой колокольчик.
— Умничка. Все, давай. Приведи себя в порядок.
Развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с тихим, но твердым щелчком.
Осталась одна. С шелковым бельем в руках, с огнем стыда на щеках и с ледяной пустотой внутри. Сидела на кровати, слушая, как ее каблуки отдаляются по коридору. Звук затих. Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой — не ожидающей, а похоронной. Это была тишина после приговора.
«Все, давай».
Как будто можно было просто взять и начать. Начать улыбаться. Начать радоваться. Начать готовиться к тому, чтобы лежать неподвижно и молчать, пока незнакомый мужчина забирает то, что, как сказал отец, уже принадлежит ему.
Я разжала пальцы. Розовая ткань безжизненно соскользнула с моих ладоней на покрывало. Посмотрела на кольцо. Звезда, которая вела меня не к мечте, а в самый центр чужого, хорошо охраняемого лабиринта.
***
Визг колес на гравии подъездной дорожки, быстрые шаги в прихожей — все это ворвалось в застывший дом, как свежий, резкий ветер. А потом она уже была здесь, в дверях моей комнаты.
— Инес!
Влетела, пахнущая дорогой, дорогими духами и свободой, которой у меня не было. Темные волосы были завиты в модные локоны, карие глаза блестели от возбуждения и любопытства. Обняла меня так крепко, так по-настоящему, что на секунду перехватило дыхание — от неожиданности этой искренности.
— Привет! Боже, давно мы не виделись! Ты выглядишь… — отступила на шаг, окинула взглядом с ног до головы, и блестящие глаза на секунду стали внимательнее, будто она прочла на моем лице. Но тут же улыбка вернулась. — Ты выглядишь потрясающе! Невеста!
Альба была старше меня на два года. Ее тоже выдали замуж. За какого-то важного человека из семьи. Вроде бы она счастлива. По крайней мере, так говорили. И так она выглядела — отполированной, уверенной, привыкшей к своей роли.
— Привет, — заставила губы растянуться в улыбку. Та самая, которую требовала мать. — Рада тебе.
— Ух, у тебя скоро свадьба! — воскликнула, хлопая в ладоши. — Помню я свою… Боже, какой это был переполох! Но весело было, знаешь ли? Столько гостей, столько шума…
— Альба! — В дверях, как тень, появился Мигель. Он стоял, засунув руки в карманы, стараясь выглядеть взрослым и равнодушным, но глаза выдавали его интерес.
Альба повернулась к нему, и ее лицо озарилось озорной улыбкой.
— А ты чего не спишь, а? Карапуз.
— Я не карапуз! — Мигель надул щеки, немедленно слетев с позиции взрослого.
— Еще какой! — засмеялась Альба. — Я тебя вот такого помню, — она сжала указательный и большой пальцы, оставив между ними сантиметр. — Вот такого! И на руках качала, когда ты ревел!
— Врешь! — Мигель покраснел от негодования.
— Я? Вру? — Альба приложила руку к груди с преувеличенным драматизмом, глаза искрились весельем. — Я? Никогда в жизни не вру! Клянусь! Ты был крошечный, красный и очень громкий!
Девушка рассмеялась звонко, беззаботно, и этот смех казался самым настоящим звуком из всех, что слышала за последние дни.
Смотрела на них — на Альбу, дразнящую Мигеля, на Мигеля, забывшего о своей важности и просто злящегося, как обычный мальчишка, — и мне вдруг дико захотелось, чтобы этот момент длился дольше. Чтобы можно было просто стоять здесь и слушать, как кто-то смеется.
— Все, карапуз, — отмахнулась Альба, делая вид, что отмахивается от назойливой мухи. — Разговор окончен. Мы с Инес будем сейчас баловаться, обсуждать девчачьи секреты, а тебе тут не место. Уходи-уходи.
— Я хочу с вами, — уперся Мигель.
Альба грациозно поправила локон, глядя на него свысока с преувеличенной серьезностью.
— А мы будем о женских штучках говорить. Ну знаешь… — понизила голос до конспиративного шепота, хотя в комнате, кроме нас, никого не было. — Мальчишки. Помады. Платья. Шоппинг. Скукотища для таких храбрых воинов, как ты.
Мигель скривился, всем своим видом показывая глубочайшее презрение.
— Фу… Дуры.
Он даже не успел отскочить.
— Дуры?! — Альба вскинула брови с таким драматическим ужасом, будто оскорбил королевскую особу. — Ты нас, двух прекрасных дам, только что назвал дурами?
В одно мгновение она наклонилась, схватила первую попавшуюся подушку и, не целясь, швырнула в Мигеля мягким, но решительным броском.
— Вот тебе за оскорбление!
Подушка угодила прямо в лицо. Мигель издал тонкий, визгливый звук, больше от неожиданности, чем от боли, развернулся на каблуках и бросился бежать вон из комнаты, смех и возгласы смешались в одно неразборчивое «А-а-а!».
Альба проводила его взглядом, улыбаясь, а потом плюхнулась рядом со мной на кровать, откинувшись на спину.
— Ох, надо же было выпустить пар. Этот малыш всегда умел меня развеселить. — Она повернула ко мне голову, и улыбка стала мягче, менее показной. — А ты как ты, Инес?
— Ну как… — пожала плечами, и жест вышел слишком резким, выдавшим напряжение. — Скоро свадьба. Думаю о том, как буду выглядеть в платье… как перееду в Испанию… Все такое.
Говорила на автомате, повторяя безопасный, заученный текст. Как будто свадьба — это только платье и география.
Альба прищурилась, и в карих глазах мелькнуло понимание. Но вместо того чтобы давить, вдруг скривила рот и сказала с преувеличенным акцентом:
— И будешь там есть… апипины! — Намеренно исказила слово «апельсины», сделав его смешным и нелепым.
— Альба, замолчи! — фыркнула, толкнув плечом, и на губах против воли дрогнула улыбка. Это был наш старый, детский код. Глупые шутки, чтобы разрядить напряжение.
— А что? — подняла брови, изображая наивность. — Я, Инес, и я люблю апипины! Особенно те, что в Барселоне! — говорила это так серьезно, с таким комичным пафосом, что не выдержала и рассмеялась. Коротко, сдавленно, но от души. На мгновение тяжесть отступила.
Но смех быстро угас, оставив после себя еще более острое ощущение нереальности происходящего. Альба перестала дурачиться. Лицо стало серьезным.
— Ладно, — вздохнула, откидываясь на подушки. — Шутки в сторону. Правда, Инес. Этот… Кристиан. Ты с ним хоть говорила? Или все как обычно — увидишь в первый раз у алтаря? — В голосе не было осуждения, только усталое знание общих правил нашей жизни.
Не стала ничего объяснять. Просто медленно подняла левую руку и показала кольцо. Бриллиант холодно сверкнул в свете лампы.

