
Полная версия:
Его мелодия. Непокорная
Альба притихла. Наклонилась поближе, рассмотрела камень, оправу, потом перевела взгляд на лицо.
— М-м-м, колечко… — протянула, и в голосе зазвучал неподдельный интерес, смешанный с легкой иронией. — Ну что, он на одно колено встал, как в кино? Или просто… вручил, как повестку?
Опустила руку, снова уставившись в узор на покрывале.
— Он… на корточки присел. Передо мной. Потом кольцо. — сделала паузу, чувствуя, как жар поднимается к щекам при воспоминании. — И… еще руку на колено положил.
— На колено? — Альба привстала на локте, глаза округлились от неподдельного изумления. — Прямо так? Не церемонясь?
— Да, — прошептала. Тяжесть ладони, тепло сквозь шелк, этот властный, утверждающий жест — все это всплыло с болезненной четкостью.
Альба присвистнула тихо, оценивающе, и на лице расплылась медленная, понимающая ухмылка.
— Ох-ох-ох… — протянула, качая головой. — У кого-то, я смотрю, будет очень жаркая но…
— Заткнись! — сорвалась с места, схватила первую попавшуюся подушку и швырнула прямо в лицо.
Альба с визгом поймала подушку, заслонившись, и рассмеялась — не злорадно, а с тем самым старым, озорным смехом, который помогал нам когда-то пережить все неприятности.
— Ладно, ладно, не кипятись! — замахала рукой, все еще хихикая. — Просто… наблюдаю. Мой мужчина в свое время был куда менее… решительным. А этот твой Кристиан… Он, я смотрю, знает, чего хочет и берет. Сразу.
— Ты просто дура, — буркнула, но уже без злости, скорее устало. Снова уткнулась в покрывало, теребя край простыни. Вопрос вертелся на языке, жгучий и стыдный. Я заставила себя выдохнуть его. — Это… больно?
Альба перестала смеяться. Она притихла.
— Что?
— Не делай из себя дуру, Альба. Ты знаешь, о чем я.
Она откинулась на подушки, лицо стало серьезным, детская озорность исчезла без следа.
— А…
Горячая волна стыда накатила снова, но теперь противостояла острая, животная потребность знать.
Альба помолчала, подбирая слова.
— Ну… — начала осторожно. — У меня… было больновато. Да. Первый раз. Не то чтобы невыносимо, но… неприятно. Как будто тебя… ну, не в том месте и слишком быстро.
Она говорила без прикрас, без романтики, голым, физиологичным языком, и в этом была своя жуткая правда.
— А так… — пожала плечами. — Терпимо. Потом привыкаешь. Некоторые даже начинают получать от этого удовольствие, но это… — махнула рукой, — как повезет. Главное — расслабиться. Насколько это возможно в такой ситуации. Чем больше напрягаешься, тем хуже.
Слушала, и слова падали в пустоту внутри меня, как камни в колодец. «Терпимо». «Привыкаешь».
— Спасибо.
Альба снова вздохнула и потянулась, чтобы обнять меня за плечи.
— Эх, Инес… Держись. Правда. В нашей жизни много чего просто надо перетерпеть. А потом… потом как-нибудь устроишь себе отдушины. Маленькие радости. Шоппинг, путешествия, красивые вещи… — говорила это без особой веры, как заученную мантру выживания. — Мужья наши вечно заняты. У тебя будет своя жизнь. Тихую, красивую, удобную клетку себе построишь. Главное — не пытайся вырвать прутья.
Она говорила о терпении. Об удобных клетках. О прутьях, которые не стоит пытаться гнуть.
Она была всего на два года старше. Но в глазах я видела отражение того, во что, возможно, превращусь сама через пару лет. Не женщину, а… обитательницу. Аккуратного, хорошо одетого, обученного правилам узника в золотой тюрьме.
Она говорила об отдушинах — о шоппинге, о безделушках. И я вдруг с ужасающей ясностью поняла, что именно это и ждет. Не жизнь, а ее суррогат. Набор разрешенных, безопасных утешений, которые должны заменить все остальное — любовь, страсть, выбор, простую человеческую близость.
Ее слова, такие практичные и безнадежные, не утешили. Они окончательно хоронили последние, наивные детские надежды, которые, оказывается, еще теплились на дне. Никакого чуда не будет. Никакого «а вдруг». Будет терпение. Привыкание. И тихая, красивая жизнь, лишенная смысла.
Отвела взгляд, снова уставившись в стену. Слова застряли в горле. Что можно было сказать? «Спасибо за честность»? Или «Мне страшно»?
Просто сидела, чувствуя, как внутри застывает тяжелое и холодное, как тот самый бриллиант на моем пальце.
Глава 4
Сидела перед зеркалом, окруженная чужими руками и запахами. Девушка поправляла уже идеальные локоны, вколотые в сложную, невесомую прическу. Другая кисточкой наносила последние штрихи теней, делая мои и без того огромные от напряжения глаза еще больше, еще бездоннее.
На мне было платье — белое, пышное, усыпанное жемчугом и кристаллами, тяжелое, как доспехи. Оно сковывало движения, заставляло держать спину неестественно прямо.
Из-за двери доносился смутный гул голосов, музыка, смех. Весь дом и сад были заполнены гостями — друзьями семьи, союзниками, людьми, для которых эта свадьба была красивым событием в социальном календаре или важной вехой в бизнесе.
Никто не слышал тихого звона в моих ушах.
Мать появилась в дверях, уже в своем лучшем вечернем платье. Окинула критическим взглядом, поправила несуществующую складку на фате.
— Идеально, — произнесла, и в голосе прозвучало удовлетворение мастера, закончившего работу. — Запомни, улыбайся. Сейчас за тобой зайдет отец.
Вышла, оставив наедине с горничной, которая закрепляла последнюю шпильку. Девушка поймала взгляд в зеркале и на секунду лицо выразило что-то вроде жалости, но тут же опустила глаза.
Потом пришел отец. Тот был в строгом смокинге, лицо сияло торжественной гордостью. Подошел, взял руку, положил на локоть.
— Ну что, дочка, пора. Ты прекрасно выглядишь. — говорил это не мне, а той кукле в зеркале. — Пойдем. И помни — все для семьи.
Дверь распахнулась. Гул голосов нахлынул, смешавшись с торжественными аккордами музыки.
Сделала шаг вперед, опираясь на руку. Впереди был длинный проход, уставленный глазами сотен людей, и в конце — высокий, прямой силуэт в черном. Кристиан ждал.
Улыбнулась. Той самой, идеальной, отработанной улыбкой. И пошла навстречу своей судьбе.
Отец вел под руку, и каждый шаг отдавался глухим стуком каблуков по полу, а потом по лепесткам роз, рассыпанным вдоль прохода.
Белое кружево мантильи — мантон де манила — мягко колыхалось вокруг моего лица, создавая полупрозрачную завесу между мной и миром. Сквозь тонкую ткань лица гостей расплывались в цветные пятна, улыбки становились безликими масками.
Отец подвел к самой арке, увитой белыми цветами. Музыка смолкла, и в наступившей тишине стало слышно только мое собственное неровное дыхание под тканью.
Сжал руку на своем локте — не для поддержки, а как последнее, беззвучное напоминание. Потом взял руку и переложил ее. В ладонь, которая теперь была моей опорой, легла другая рука. Большая, твердая, теплая. Рука Кристиана.
Отец отступил на шаг, растворившись где-то сбоку. Теперь мы стояли вдвоем под аркой, лицом к священнику.
Кристиан был так близко, что чувствовала тепло тела сквозь слои одежды. Профиль был резким и неподвижным, взгляд устремлен вперед.
Священник начал говорить. Слова лились знакомым, торжественным потоком — о долге, верности, союзе перед Богом.
Смотрела на губы священника, но не слышала смысла, только густой, ритуальный гул. Вес платья, кружево на лице, твердая рука Кристиана — все это сливалось в одно ощущение нереальности, будто я наблюдала за всем со стороны.
— Инес Бланко, согласна ли ты взять этого мужчину…
Голос будто доносился из-под воды. Почувствовала, как пальцы Кристиана слегка сжали мои. Нежно, но ощутимо.
Перевела взгляд. Кристиан медленно повернул голову. Сквозь кружево мантильи лицо было слегка размытым, но видела взгляд. Тот же сосредоточенный, прямой, живой взгляд.
Воздух застрял в груди. Открыла рот. Голос, который прозвучал, был тихим, но четким.
— Согласна.
Священник повернулся к нему, и голос снова обрел отчетливость в моем оглушенном сознании.
— Кристиан Альварес, согласны ли вы взять в жены эту девушку, чтобы жить с ней по закону Божьему…
— Согласен.
Его голос прозвучал низко, ровно, но с такой невероятной плотностью, что слово будто отпечаталось в самой тишине.
Это «согласен» отозвалось не эхом радости, а глухим ударом, окончательным щелчком замка. Сделка была скреплена.
Его большой палец провел едва заметную линию по моей костяшке — тот же жест, что и тогда, в гостиной.
Ты моя.
Священник что-то продолжал говорить, но звуки снова поплыли, превратились в фон. Стояла, закованная в шелк и жемчуг, с рукой в руке, и смотрела сквозь кружево на профиль. На человека, который только что стал моим мужем. Чужака, чье дыхание теперь буду чувствовать каждую ночь, чьи приказы буду выполнять, чье имя буду носить.
«Альварес».
Оно уже не было просто словом. Оно было кожей, в которую мне предстояло врасти. Или содрать с себя с кровью.
— Объявляю вас мужем и женой.
Слова прозвучали как приговор, вынесенный торжественным тоном. И тут же, будто по заранее написанному сценарию, священник добавил:
— Жених может поцеловать свою невесту.
Тихий, одобрительный вздох прошел по рядам гостей. Кристиан повернулся. Его движения были неторопливыми, уверенными.
Руками бережно взялся за края моего мантон де манила. Медленно, почти церемониально, откинул назад, сложив на плечах. Теперь между нами не было преград. Только сантиметры воздуха, пахнущего цветами и его одеколоном.
Видела глаза вблизи. Голубые, ясные, смотрящие прямо в меня. В них не было ни страсти новобрачного, ни фальшивой нежности.
Наклонился. Замерла, забыв дышать. Губы коснулись моих — мягко, сухо, ненадолго. Оттиск. Физическое скрепление только что произнесенных слов. Губы были теплыми, и от этого прикосновения по спине побежал холодок.
Отстранился так же плавно, как и наклонился. Взгляд скользнул по лицу, будто проверяя эффект. Потом снова взял руку, уже привычным, властным жестом, и повернул лицом к залу.
Гости разразились аплодисментами. Музыка грянула с новой силой. Кристиан поднял нашу сцепленные руки в немом, победном жесте.
Стояла, все еще чувствуя на губах призрачное тепло поцелуя.
— Свадебный лассо! — гаркнул кто-то сбоку, и чьи-то руки — вероятно, шаферов или родственников — осторожно, но быстро накинули на наши с Кристианом плечи длинную белую петлю из шелковых жемчугов и цветов — ласо.
Она легла на мои плечи поверх мантильи и на плечо Кристиана, символически связывая нас. Тот не шелохнулся, лишь слегка наклонил голову, позволяя это сделать. Рука в моей сжалась чуть сильнее.
— Тринадцать монет! — пронесся другой возглас. Кто-то подал Кристиану небольшую бархатную шкатулку.
Мужчина открыл, взял оттуда горсть старинных золотых монет — аррас. Повернулся ко мне, и лицо на секунду стало таким же формально-сосредоточенным, как у священника. Взял свободную руку, положил монеты на ладонь, а затем сомкнул пальцы над ними своими.
Жест означал обет обеспечивать, а мое принятие монет — согласие доверить ему это.
— Букет для Девы Марии! — раздался женский голос.
В руки сунули небольшой, изящный букет белых лилий и роз. Машинально взяла его. По обычаю, позже нужно будет возложить к статуе Девы, прося благословения для брака.
Стояли, опутанные шелковым лассо, с монетами в одной руке и букетом в другой, связанные еще и нашими сцепленными пальцами. Полная, многослойная символика союза, обручавшая нас со всех сторон. Каждый жест, каждый предмет был еще одним витком веревки, еще одним замком на дверце.
Кристиан слегка потянул за руку, указывая, что пора двигаться — по проходу, через толпу гостей, которые уже тянулись, чтобы обнять, поздравить, осыпать нас лепестками и рисом. Его лицо было непроницаемо спокойным, лишь в уголках глаз читалась легкая, деловая удовлетворенность от хорошо проведенного ритуала.
Я шла, утопая в шелесте платья, в запахе цветов, в грохоте чужих голосов, чувствуя на плечах вес лассо и на пальцах — холод металла, который он мне вручил.
***
Шум стал оглушительным — звон бокалов, смех, музыка, перекрывающие друг друга голоса.
Сидели во главе длинного стола, уставленного цветами и серебром. Кристиан — непринужденно откинувшись на спинку стула, время от времени обмениваясь короткими репликами с подходящими мужчинами. Я — с прямой спиной, с застывшей на лице улыбкой, к которой уже начинала болеть челюсть.
Потом внесли высокий, ослепительно белый, украшенный сахарными цветами и изящными завитками торт. Вокруг сразу же возникло оживление, особенно среди женщин. По традиции, внутрь такого торта запекают маленькие фигурки — мальимитос. Кто найдет в своем кусочке фигурку, тот скоро выйдет замуж или женится.
Ко мне потянулись мои подружки — точнее, девушки, которых назначили моими подружками невесты. Двоюродные сестры, дочери союзников. Их лица были оживлены азартом и вином.
— Инес, ну давай, режь! Дай нам уже узнать нашу судьбу! — смеялась одна из них.
— Да, давай, не томи!
Взяла в руки длинный, украшенный лентой нож. Лезвие холодно блеснуло. Кристиан наблюдал сбоку, выражение было отстраненно-развлеченным.
Вонзила нож в мягкую массу бисквита и крема, провела первый разрез. Потом еще, и еще. Кусочки торта быстро разобрали.
Вскоре раздался первый визг.
— У меня! У меня кольцо! — закричала одна, держа в пальцах крошечную серебряную фигурку обручального кольца. Все зааплодировали, засмеялись. Она покраснела и бросила взгляд на какого-то молодого человека через стол.
Потом нашла фигурку миниатюрного ребенка — и это вызвало еще больший смех и подколы. Одна за другой девушки вытаскивали из бисквита свои символы грядущих перемен — сердечко, крошечный чемодан, фигурку доллара.
Смотрела на их сияющие, возбужденные лица, на эти маленькие металлические знаки надежды на другую, лучшую жизнь. И чувствовала себя так, будто наблюдаю за всем из-за толстого стекла. Их азарт, их мечты были такими далекими, такими легкими.
Я не искала фигурку в своем куске. Просто отодвинула тарелку, едва притронувшись к сладкому. Мое будущее уже было решено. Оно сидело рядом, спокойное и неотвратимое, и не нуждалось в сахарных предсказаниях.
— Танец молодоженов! — провозгласил отец, и голос, привыкший командовать, легко перекрыл шум застолья. Тот стоял, бокал в руке, лицо сияло от гордости и, возможно, от выпитого.
Музыканты, уловив сигнал, заиграли медленную, томную мелодию — традиционный вальс. Все взгляды устремились на нас.
Кристиан отложил салфетку и поднялся. Обернулся и протянул руку. В глазах читалась та же ожидающая уверенность.
Встань. Иди. Танцуй.
Медленно поднялась с места. Платье тяжело проволоклось. Я положила свою руку на его ладонь.
Мужчина повел на центр импровизированной танцплощадки, расчищенной среди столов. Гости расступились, образовав круг. Сотни глаз. Вспышки фотоаппаратов.
Взял правую руку в свою, левую положил на талию — нежно, но с такой определенностью, что почувствовала каждый палец сквозь слои ткани и корсета. Подняла левую руку, положив ему на плечо. Сукно смокинга было гладким и плотным под пальцами.
Кристина сделал первый шаг. Последовала за ним автоматически. Закружились. Его ведение было безупречным, уверенным, не оставляющим пространства для ошибки или импровизации.
Чувствовала дыхание, смешанное с запахом хорошего виски. Кристина смотрел не в глаза, а куда-то чуть выше, на волосы или просто в пространство за спиной.
Пыталась улыбаться, глядя через плечо, на размытые лица гостей. Но внутри все было пусто и холодно.
— Инес.
Голос матери прозвучал прямо у моего уха, тихо, но с ледяной четкостью, пробиваясь сквозь музыку и гул голосов. Замерла на месте, все еще в полуобъятии Кристиана. Танец еще не закончился.
Медленно повернула голову. Мать стояла рядом, безупречная и собранная, с тонкой, деловой улыбкой на лице, обращенной к гостям. Но глаза, встретившись с моими, были жесткими, как сталь.
— Приехала девушка, — прошептала, едва шевеля губами. — Пора идти.
Все внутри сжалось. Кивнула, едва заметное движение подбородка. Кристиан почувствовал напряжение и прервал танец, слегка разжав хватку. Не спросил ни о чем, лишь бросил короткий, понимающий взгляд на мать, а затем кивнул, отпуская.
Пошла за матерью, оставляя за собой шум праздника, смех, музыку. Вошли в дом. Тишина здесь оглушала после гула в саду. Поднялись по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках.
Она открыла дверь в мою комнату. Там, посреди комнаты, уже была разложена кожаная кушетка для косметических процедур. Возле нее сидела незнакомая девушка с безличным, профессиональным выражением лица. На маленьком столике рядом стояла печка, лежали банки с воском, полоски, пудра. Все было стерильно и деловито.
— Раздевайся и ложись, — сказала мать, закрывая дверь. Она не уходила. Она осталась стоять у двери, как надзиратель.
Повернулась спиной, пальцы дрожали, когда пыталась расстегнуть бесчисленные крошечные пуговицы и крючки на спине платья. Помогла служанка, молча и эффективно. Платье, тяжелое и расшитое, соскользнуло и легло на стул, как сброшенная кожа. Осталась в нижнем белье, чувствуя холод воздуха на голых плечах.
— Все, — тихо сказала мать.
Сняла и белье, чувствуя, как жар стыда заливает лицо и шею. Быстро, почти падая, легла на кушетку. Кожаный чехол был холодным и липким.
Девушка подошла. Услышала, как она что-то готовит, тихий звук размешивания. Потом почувствовала тепло — очень близкое, опасное тепло — у самой кожи на пояснице.
— Расслабьтесь, сеньорита, — безразличным голосом сказала девушка. — Будет немного горячо.
Не стала ждать, пока расслаблюсь. Плотная, обжигающая полоска горячего воска легла на кожу. Вцепилась пальцами в край кушетки, стиснула зубы. Потом резкий рывок — и огненная боль пронзила плоть, вырывая волосы с корнем. Вздрогнула телом, но не издала ни звука. Помнила наказ матери. Помнила присутствие у двери.
Полоска за полоской. Жжение, рывок, снова жжение. Процесс был методичным, безжалостным и унизительным.
Лежала, прижавшись к кожаной подушке, и чувствовала, как слезы — от боли, от стыда, от бессилия — подступают к глазам, но я не позволяла им вырваться. Просто сжимала челюсти все сильнее и смотрела в темноту под кушеткой, пока незнакомая женщина делала со мной то, что должно было подготовить меня для мужа.
***
Вернулись на праздник, но я уже была другим человеком. Каждый шаг отзывался слабой, жгучей болью там, где только что был воск, постоянным напоминанием о том, что произошло наверху. Улыбалась, кивала, но внутри все было пусто и онемело.
Суматоха, смех, слезы. Гости с бенгальскими огнями в руках выстроились в два ряда, образуя сверкающий, дымящийся коридор, ведущий к украшенному цветами автомобилю.
— Инес! Инес!
Сквозь гул я услышала тонкий, настойчивый голос. Мигель. Мальчик пробивался сквозь толпу взрослых ног, отталкиваясь, как щенок.
— Дайте пройти! Там моя сестра! Это моя сестра!
Вырвался вперед, лицо было раскрасневшимся, глаза блестели. В руках сжимал лист бумаги, смятый в горячей ладони.
Подбежал ко мне, запыхавшись, и сунул в руки рисунок.
— Это я тебе нарисовал! — выпалил. — Ты повесишь его потом на холодильник? В твоем новом доме? И я… я буду за вами следить через него! — сказал это с такой наивной, детской уверенностью в магии рисунка, что у меня к горлу подкатил ком.
Посмотрела на рисунок. На нем были три кривые фигурки: он, я и что-то высокое и палочкообразное, должно быть, Кристиан. Все держались за руки. Над нами — огромное желтое солнце и синяя капля, которую он, наверное, считал морем.
На этот раз улыбка была настоящей, хоть и горьковатой.
— Хорошо, — сказала тихо, аккуратно складывая листок. — Обязательно повешу. На самый видный холодильник.
Мигель удовлетворенно кивнул, потом взгляд скользнул на Кристиана, стоявшего рядом, молчаливого и наблюдательного. Мальчик на секунду замер, встретившись с этими голубыми глазами, сжал губы в серьезную линию, как бы пытаясь передать ему важное без слов. Потом развернулся и убежал обратно в толпу, не оглядываясь.
Нас уже обступили, стали обнимать, осыпать лепестками и рисом.
Кристиан взял под руку, хватка была твердой, и повел к машине сквозь дымящийся коридор из огней. Вспышки фотоаппаратов слепили.
Держала в одной руке смятый детский рисунок, а другой — цеплялась за руку мужа, чувствуя, как меня буквально проталкивают в новую жизнь, в темноту автомобильного салона, подальше от последнего кусочка детства, который только что вручил мне брат.
Дверь захлопнулась, и внезапно наступила тишина, приглушившая праздничный гам снаружи до далекого, нереального гула.
Откинулась на кожаном сиденье и выдохнула — долго, сдавленно, будто держала воздух в легких все эти часы. Все тело ныло — от усталости, от сковывающего платья, от жгучей боли после воска.
Первое, что он сделал, — с силой дернул узел галстука, ослабив, и расстегнул верхние пуговицы рубашки. В свете приборной панели его лицо казалось уставшим и напряженным.
— Маттео, — сказал, обращаясь к водителю, которого раньше не замечала. — Включи кондиционер. Я не могу уже — вспотел весь.
Голос был низким, раздраженным. В нем не было и тени той церемониальной вежливости, что была на публике. Это был голос человека, скидывающего неудобный костюм, в том числе и метафорический.
Холодный воздух с шипением хлынул из дефлекторов. Ударил по моим оголенным плечам, и невольно вздрогнула. Кристиан заметил это краем глаза.
— Тебе не холодно? — спросил, уже более ровным тоном, но без особого участия. Просто уточнил техническую деталь.
Покачала головой, хотя было холодно. Лучше холод, чем эта духота.
Шум двигателя, свист кондиционера.
— Завтра переедем. Вещи твои перевезут. Сегодня ночь в отеле. Там все готово.
«Все готово».
Просто кивнула, понимая, что мое мнение никого не интересует. Да у меня его и не было. Была только усталость и холод, пробирающий до костей.
Глава 5
Машина подкатила к отдельному подъезду, где нас уже ждал человек. Узнала его — один из людей отца, с каменным лицом и быстрыми глазами. Держал в руках небольшой, изящный пакет с логотипом бутика.
Когда вышли, тот сделал почтительный жест в сторону Кристиана, а затем обратился ко мне.
— Сеньора Альварес, — сказал, и новое имя прозвучало странно и чуждо из уст. — Босс передал. Чтобы все было… как полагается.
Протянул пакет. Взяла, даже не взглянув внутрь. Не нужно было смотреть. Знала, что там. Последний штрих, последняя деталь подготовки, переданная отцом, как эстафетная палочка. Чтобы невеста была полностью укомплектована.
Вошли в отель. Вестибюль был пуст и торжественно тих в этот поздний час. Нас проводили к лифту, и поднялись на самый верхний этаж.
Номер был огромным, холодно-роскошным, с панорамными окнами на весь ночной город. Везде царил стерильный порядок. На низком столике стояла ваза с белыми орхидеями и бутылка шампанского в хрустальном ведерке со льдом.
Кристиан прошел внутрь, сбросил пиджак на спинку кресла. Казался здесь своим — человеком, привыкшим к такой роскоши, к такому пространству.
Замерла на пороге, все еще сжимая в руках пакет и детский рисунок.
— Проходи, — сказал, не оборачиваясь, снимая часы и кладя их на тумбочку.
Голос был усталым, но в нем снова прозвучала та же властная нота, что и в машине.
Заставила себя сделать несколько шагов внутрь. Поставила злополучный пакет на ближайший кресло, как будто это была бомба. Рисунок Мигеля аккуратно, с какой-то трогательной бережностью, положила на журнальный столик рядом с орхидеями.
Потом обернулась к мужчина. Голова действительно гудела от тяжести прически, шпилек, лака. Все тело просилось под струи горячей воды, чтобы смыть этот день — пудру, духи, чужой пот, запах страха.
— Мне бы… помыться. Прическа… от нее голова просто раскалывается, — добавила уже почти шепотом, как будто извиняясь за эту слабость.
Голубые глаза оценили состояние — усталое, напряженное, в осыпающемся макияже и помятой фате. Кивнул в сторону двери.
— Полотенца в ванной. Все есть.
Кивнула в ответ, схватила пакет, и почти побежала в сторону ванной комнаты. Облокотилась на дверь спиной, закрыла глаза и вдохнула. Здесь пахло дорогим мылом и чистотой.
Потом открыла глаза, подошла к огромной раковине и посмотрела на свое отражение в зеркале.
Невеста после битвы.
Начала разбирать крепость на себе. Сначала платье — стянула, как липкую кожу, и то тяжело рухнуло на пол ковра бесформенной белой горой. Осталась в простом, хлопковом белье, которое надела утром, не решаясь надеть то, розовое, заранее.
Выдергивала шпильку одну за другой, и они со звонким, металлическим стуком падали в белоснежную раковину, как сброшенное оружие. Каждая освобожденная прядь приносила облегчение.

