Волчье время

Берт кивнул Вульфу и направился к столу с закусками, где вместо канапе можно было сыскать что-то посолиднее, рассчитанное на долгое ожидание. Вульф же, все еще находясь под впечатлением от произошедшего, пристроился у окна, в стороне от всех. Он смотрел в сад, на солнечные блики, танцующие на гравийной дорожке, и мысленно возвращался к своему рисунку. К асфоделусам. К ледяному взгляду Виттельсбаха. И к тому, как его, вопреки всему, не вышвырнули вон.

Кольбе коротко, явно не в первый раз, указал направление уборных и объяснил главное: им дозволено выходить, но не дальше этого крыла, с любыми просьбами обращаться к персоналу, а также добавил, что им следует поесть и набраться сил, ведь уже скоро придется столкнуться со вторым туром, после которого их наконец отпустят, а об итогах сообщат письмом.

Берт, уминающий салат с рукколой, переглянулся с Вульфом, и тому почудилось это жестом… поддержки. Словно теперь, лишившись друга, Берт решил, что им станет Вульф. И вопреки ожиданиям, эта мысль оказалась… приятной. Вульф мог сколько угодно строить из себя одинокого волка, но даже его скудных знаний по биологии хватало, чтобы помнить: в одиночку волки долго не живут.

Он потер лицо и снова посмотрел в сад, на возвышающийся среди кустарников лук Артемиды. Он вновь и вновь возвращался к этим магнетическим глазам, к этому нахальству, читавшемуся в каждой черте. Эриния медленно, но неукротимо порабощала его сознание. Ну и дерьмо…

С другой стороны, это отвлекало от мыслей о собственном ничтожестве. Он заикался! Перед этим нахохленным исполином… Какой же позор. И пусть свидетелями тому были только он, Виттельсбах и Волчек, это точило корень его эго со скоростью термита, нашедшего самое вкусное дерево.

Но он написал хороший натюрморт, напоминал себе Вульф. Этим стоило гордиться, какими бы в итоге ни были причины прохождения его во второй тур. Он сделал именно то, чего просила не делать Волчек – прыгнул выше головы. Главное теперь не свернуть шею.

– Ты бы поел, – отвлек тихий голос. Берт протянул ему «Шварцвальд» в изящном стакане и устроился рядом на подоконнике. – Ждать долго, учитывая, что после нас есть еще группы. А потом еще и второй тур… Я подслушал у парней, что там будет эскиз с натуры.

– Спасибо. – Вульф без интереса повозил серебряной вилкой по крему сверху. – Как ты… себя чувствуешь? Ну, после хрени с Юргеном?

– Это его вырвало на туфли королю, а не меня, так что… – Берт улыбнулся, но улыбка эта не дошла до его глаз. – Это ужасно, конечно. Но доктор вроде сказал, что с ним все будет в порядке.

– А проигрыш его не подкосит?

– Получать удары по самолюбию больно, но иногда полезно. Особенно для Юргена.

Он задумчиво пожевал губу, будто решал, продолжать ему или нет, и все же сдался:

– Ему не особо нужна была победа, знаешь ли. Он мастер другого стиля. Не зря же Рихтер считает его своим лучшим учеником.

Еще бы… Вот откуда в нем столько спеси. Но сказал Вульф другое:

– Мне никогда Рихтер не нравился.

– Мне тоже.

В этот раз обмен улыбками вышел искренним. Вульф порадовался, что его заявление не было воспринято в штыки. Да, Рихтер был гением, да, он искренне причислял его к небожителям художественного Олимпа, но одно дело – признавать талант, и совсем другое – восхищаться им.

– Мне больше близок импрессионизм, – продолжал Берт. – Причем раннему, до того, как это все ушло в деконструкцию ради провокации.

Удивительно было это слышать от кого-то столь юного. Вульф привык, что его сверстники упиваются свободой бунта, ломая сломанное и сращивая несовместимое, чтобы под эгидой выражения себя спрятать внутреннюю пустоту.

– Мне понравился твой натюрморт, – наконец сказал Вульф. – Ты очень хорошо работаешь с тенями.

– А ты – с формой, – благодарно кивнул Берт. – Эти цветы… очень красивая метафора. Когда я жил в Испании, знаешь, у нас росли такие на вилле. Мама иногда рассказывала истории… Она гречанка, так что мифы знает лучше азбуки.

Взгляд его потеплел, стал почти мальчишеским. Вульф же напрягся.

– Вилла… Очередной богач, значит?

– Нет. – Берт тихо рассмеялся. – Я не так выразился. Вилла-то была не наша. Мама была домработницей и няней с проживанием. К ней там хорошо относились, так что позволили взять меня с собой.

Вульф нахмурился, глядя на его слегка загорелую кожу, карие глаза и пшеничного цвета волосы. Чертами – вылитый европеец, разве что акцент, да и то мимолетный, мог выдать в нем жителя юга.

– Ты на грека не похож.

– Шведские гены отца оказались сильнее, – пожал плечами Берт. – А ты?.. У тебя акцент очень интересный. Австрия, да? Там очень красиво. Я хотел поступить там, в Вене, но приехал слишком поздно. Но меня заметил герр Вайшер, так что с тех пор я обучаюсь у него. Хотя, конечно, я считаю, что нельзя зацикливаться на чем-то одном, так что я гость во многих мастерских. Но повезло с приглашением мне именно у герра Вайшера.

– Не поверишь… – хмыкнул Вульф. – Я облажался на этих экзаменах столько раз, что могу уже книгу писать. Главное, не о борьбе.

– Прости?

– Мой друг, Эрих… В общем, он о моих провалах уже может составить сборник анекдотов. И большая часть из них заканчивается предложениями начать выступать в пивных.

– А он тоже художник?

– Ну… он вполне неплохо управляется с уриноартом. Знаешь, на первом снегу, особенно если пьяный…

Его улыбка быстро пропала с лица, когда он понял, что Берту это смешным не кажется. Что ж, вот еще один урок сегодняшнего дня: вода с маслом не перемешивается. То, что было актуально в Матрае и даже – если везло – для Рудольфа, здесь считалось странностью. Так что Вульф, слизав с вилки остатки торта, поспешил покинуть поле проигранного боя:

– Пойду разомну ноги. Не скучай.

Он скользнул в щель приоткрывшейся двери, когда комнату покидал официант с подносом грязной посуды, и снова оказался в просторном коридоре. Тишина. Только где-то далеко противно тикали напольные часы, которые они миновали по пути сюда. Вульф, оглядывая то бюсты на постаментах, то лепнину на потолке, пошел в противоположную от них сторону, надеясь, что не заблудится и сумеет после найти дорогу назад.

Ноги привели его к массивной арке, драпированной темно-зелеными бархатными шторами, которые были собраны серебряными подхватами в виде дев с авлосами в руках. Первым же, что встречало входящего, было вытянутое полотно, знакомое Вульфу из учебников: «Мнемозина» Россетти.

Он замер прямо в проходе и поднял голову, чтобы рассмотреть тусклый блеск на ее медных волосах. А затем повернулся и увидел длинные ряды все новых и новых полотен… Он пришел не просто куда-то, а в святая святых – в галерею.

Но это не было галереей в музейном понимании – вылизанной, стерильной, с бездушным хронологическим порядком. Это была сокровищница, и плотность шедевров на квадратный метр казалась ошеломляющей, почти неприличной.

Помещение представляло собой анфиладу из трех залов, перетекающих один в другой через низкие арочные проходы. Стены, обитые темно-бордовым штофом, служили идеальным фоном. Паркет, сложный узор из мореного дуба и палисандра, был так отполирован, что картины отражались в нем, как в темной воде.

А еще были они. Оригиналы.

Прямо напротив входа, слева от «Мнемозины» Россетти, висел небольшой, но гипнотизирующий «Портрет молодого человека» Бронзино. Холодный, почти металлический аристократизм модели, его рука с изящно лежащей на книге перчаткой, все это было выписано с такой ледяной, бесстрастной точностью, что становилось страшно. Взгляд, казалось, видел насквозь не только Вульфа, но и все последующие века. Рядом висела босховская «Сцена из жизни отшельника» – крошечная, не больше листа А4, но вмещавшая в себя целую вселенную искушений и демонических видений.

Вульф медленно прошел дальше, в следующий зал. И сердце его билось все чаще, а потом… замерло. Ведь там, на тахте, обитой знакомым изумрудным бархатом, сидела она. Рыжая, живая, манящая, как прохлада в знойный день. Вытянув ноги, она устроилась напротив большого полотна с книгой, название которой Вульф не мог разглядеть. А потому сделал то, что казалось ему самым логичным – спросил.

– Что читаешь?

Она вздрогнула, но не испуганно, как лань, а резко, как готовый к схватке боец. Он видел, как напряглись ее мышцы, как выделились жилы на шее. Она метнула в его сторону убийственный взгляд, и Вульф даже приподнял руки в сдающемся жесте.

– Прости. Не хотел напугать. Я и сам не ожидал кого-то здесь встретить.

Он на пробу сделал шаг, внимательно следя за ее реакцией. Напряженности в ее плечах появилось еще больше, так что Вульф решил пока притормозить. Зато теперь он видел обложку книги, которой она отгородилась от него. «Рассказ служанки». Интересный выбор для такого погожего дня.

– Ты же один из конкурсантов. Ты должен быть с остальными овцами в загоне.

Она оглядела его с ног до головы, без пафоса или надменности, скорее просто как… предмет, часть фурнитуры. Стало даже как-то обидно.

– Но ты ведь тоже… конкурсантка, разве нет? И раз тебе позволено здесь быть, то и мне.

Вульф очень постарался, чтобы это не звучало агрессивно, потому что меньше всего ему хотелось разгневать эту эринию. Во-первых (и, как он убеждал себя, в главных), он не хотел связываться с ее странноватым заступником-принцем. Во-вторых… стоило уже признать: она ему понравилась. А Вульф был не из тех, кто дергает понравившуюся девчонку за косички.

Девушка удивленно приподняла бровь и наконец посмотрела на него по-настоящему. Сперва она казалась растерянной, а затем вдруг улыбнулась. Совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы просветлевшее лицо ее стало еще прекраснее, даже если улыбка эта и была насмешливой.

– Можно? – Вульф подождал, пока она кивнет, и только затем сел на самый край тахты. Она отодвинулась на противоположный. – Мне просто… очень понравилась картина. Это Альфред Веруш-Ковальски.

Он кивнул на полотно по левую руку, но девушка даже не повернула головы. Конечно, это был лишь предлог, но картина и впрямь казалась Вульфу выдающейся. Темный аквамарин неба, припыленный перламутр снега, россыпь желтого света вдали. Это порождало в нем что-то старое, забытое, прямиком из детства.

– «Одинокий волк», знаю, – хмыкнула девушка. – Не удивлена. Классический выбор для мужчин. Хищник, страдающий на перепутье миров, до которых ему не добраться.

Она откинула волосы на спину и посмотрела на него так устало, будто вела этот разговор уже трижды только за сегодняшний день. Вульф стушевался, хотя обычно в беседах с девушками быстро находил слова. Эту свою заминку, однако, он попытался оправдать тем, что засмотрелся на переливы света на огненно-рыжих прядях. Как художник, естественно.

– Я интерпретирую эту картину иначе, – наконец нашелся он и снова повернулся к полотну. – Он не страдает, он готовится. Огни деревни и звезды одинаково удалены от него, а значит он может добраться и до того, и до другого, если пожелает.

Он пожевал губу, слегка прикрыл глаза, и в образовавшейся темноте вспыхнула картинка: он, укутанный в старую, большую ему на два размера куртку, стоит на берегу ручья Бреттервандбах и, ежась, глазеет на далекие огни собственного дома, оставшиеся на том берегу. Влажный ветер пробирает до костей, ночь давит на плечи, замыливает силуэты, и остается лишь отчаяние. Ему семь, дома пьяное чудовище, в очередной горячке громящее все вокруг. Идти некуда, ведь Шульцы уехали в Чехию к родственникам, но и возвращаться не хочется. И он стоит, немеет от холода, и все смотрит и смотрит, и уже даже не на дом, а на весь город. И все, что остается в детской голове – это надежда. И холодное, жесткое обещание, что это последний раз, когда он позволяет себе оказаться в таком дерьме.

Вульф тряхнул головой. Наверняка он выглядел сейчас жалко, с этими глазами побитого щенка, как подшучивал Эрих. Поэтому, силясь отвлечь внимание и свое, и девушки, он протянул ей ладонь:

– Я Вульф, кстати.

– Тогда не удивлена еще больше. Вульф, восхищающийся картиной с волком. Невозможно придумать еще большее клише.

Она насмешливо цыкнула и нарочито проигнорировала приглашение к рукопожатию. Вульф притворно ахнул. Отлично, теперь у него был крючок, чтобы окончательно отделаться от нахлынувшего мрака прошлого.

– Эй! Я же не обвиняю тебя, что ты выбрала место напротив «Прозерпины».

Он указал на правую стену, где и впрямь громоздилась знаменитая картина с рыжей богиней. Девушка, сложив руки на груди, уставилась на него со смесью презрения и веселья.

– Сравниваешь меня с этой слабачкой, позволившей похитить себя?

– Опять же, мне нравится версия о чистой любви бога мертвых и богини весны.

– Опять же, классика для мужчин. – Она закатила глаза. – Вы всегда видите в насилии любовь. Так вам удобнее оправдываться.

Доля правды в ее словах присутствовала, но Вульф уже разгорячился. Если она хочет тратить время на глупый спор, он с радостью тоже в нем поучаствует. Это куда лучше, чем сидеть у окна и пялиться на сад, как страдающая девица из романа Бронте.

– По крайней мере, Аид ей не изменял.

– У него была Левка… и Минта. И обеих он похитил, представляешь?

Тон, которым это было сказано, не оставлял других интерпретаций: она назвала его тупым. И Вульф бы обиделся, не вернись на ее лицо та самая едва заметная лисья ухмылочка. Внизу живота приятно и знакомо затянуло.

– Технически, он похитил только Левку, – выждав для пущего эффекта, парировал Вульф, – а Минта добровольно стала его наложницей. А Персефона ее затоптала и превратила в мяту.

– Сразу видно, что мифы придумывались не женщинами. Ведь тогда сюжет был бы иной: Аида ждала бы та же участь, что и его деда.

Он и сам не заметил, как придвинулся. А она не стала отдаляться. Воздух снова наполнился ароматом ее духов, и Вульф уже был уверен, что никогда не сможет смотреть на «Одинокого волка», не вспоминая о них.

– По другой же версии, в мяту ее превратила Деметра, когда Минта не пожелала смириться с тем, что Аид избрал Персефону. – Он важно оттопырил указательный палец. – Видишь, не только ты можешь быть невыносимой снобкой.

– То, что ты читал пару книжек, не делает тебя умным.

– То, что ты сводишь все к феминизму, не делает тебя Кларой Цеткин.

Вот оно… настоящая, широкая улыбка. И легкий румянец на бледных щеках. Девушка отвернулась, будто хотела скрыться, и пряди огненной завесой скрыли ее лицо. Вульф и сам почувствовал, что краснеет. Черт, не хватало только вот так влипнуть… Эрих же его засмеет – запал на девчонку, которая без труда бы могла его оскопить.

– Ева, – негромким, так не похожим на прежний голосом представилась она и протянула руку.

Вульф с готовностью аккуратно сжал ее изящную ладонь в своей, стараясь не задерживаться слишком долго, чтобы не спугнуть. Ева была бойкой, он не смог бы этого отрицать, но физический контакт явно выбивал ее из колеи. Вот и теперь сразу после она сжала ладонь в кулак и отдернула ее прочь. Уже то, что она вообще позволила к себе прикоснуться, можно было счесть победой.

– Жаль, что представился раньше, а то назвался бы сейчас другим именем.

– Адамом?

– Нет, но тоже на «А».

Он прыснул со смеху, а она продержалась на пару секунд дольше. И снова отвернулась, словно тот факт, что мужчина способен вызывать у нее хоть какую-то положительную реакцию, приводил ее в ступор.

– Значит, прошел во второй тур, Вульф?

И пусть она спросила это лишь за тем, чтобы перевести тему, Вульф разомлел. О, боги, его имя в ее устах… Этот день определенно испытывал его на прочность.

– Как и ты, очевидно. Хотя мой этап, готов спорить, был куда интереснее. – Он с напускной надменностью выгнул бровь. – Одного из соперников вырвало прямо на обувь королю.

– Я бы все отдала, чтобы посмотреть на его рожу.

– А я могу изобразить!

Он охотно выпрямился и, как ему казалось, с абсолютной точностью воспроизвел лицо Виттельсбаха в момент соприкосновения рвоты с его дорогущими туфлями. Ева захихикала, прикрыв рот ладонью, и это не был клишированный «перелив колокольчиков», а самый настоящий смех, полный жизни, а не поэтической музыки.

Успокоившись, она снова посмотрела на него, уже не пытаясь глядеть сквозь. Вульф слегка улыбнулся. Молчание, затянувшееся между ними, казалось более чем комфортным, и что-то внутри него надеялось, что они еще очень долго просидят так, ужасно далеко, но в то же время странно близко, среди запахов старых полотен, навощенных полов и аромата ее духов.

– Тебе пора, – мягко сказала она, глядя на часы на своем запястье. – Второй тур начинается через пятнадцать минут.

– А ты разве не идешь? Твоя группа же была раньше моей.

– Первыми будут запускать тех, кто показал наиболее хорошие результаты.

– Откуда ты знаешь, что мой результат был хорош? Может, меня взяли из жалости. Или за красивые глаза… Потому что глаза у меня правда шикарные.

– Не льсти себе, одинокий волк. – Она фыркнула. – Но… я просто знаю. Или надеюсь.

– Ух ты, неужели все дело в моем милом личике? – он ахнул. – Я больше, чем симпатичная мордашка, фрау!

Он вскочил, уперев руки в бока. Ева с чувством показала ему средний палец, и теперь уже рассмеялся он. Нос она морщила до нелепого мило.

– Иди уже! – прикрикнула Ева, но, стоило ему дойти до первой анфилады, слегка неуверенно окликнула: – Вульф? Удачи.

Внизу живота снова стало жарко, но Вульф заставил себя не думать об этом. Он остановился, впитывая вид ее рыжего нимба, сияющих глаз, насмешливого выражения лица… Он уже не думал о конкурсе. К черту принцессу. Он бы все отдал, чтобы написать ее.

– Мы же еще увидимся? – с надеждой спросил он.

– Если очень постараешься.

Она подмигнула. А он решил, что перевернет это поместье вверх дном, но постарается так, как не старался никто и никогда в этой чертовой стране.

На вопрос Берта, который встретил его у входа в гостиную, Вульф только отмахнулся. Он собирался сохранить Еву, свою эринию, только для себя, как бы мелочно то ни звучало. Она стала его личной музой, равно как и провидицей – Берт, Вульф и еще с пять человек вошли в первую группу, которую повели обратно в мастерскую. А спешащая рядом Волчек все распиналась о том, как же им повезло, что Его Светлость заметил их талант.

Мольберты теперь стояли иначе. Вместо разномастных материалов – только карандаши. Первый набросок полагалось делать без лишних деталей. И проговаривая это, Волчек особенно внимательно посмотрела на Вульфа.

Он нашел тот самый мольберт, оказавшийся прямо напротив выставленного в центр зала кресла. Вензельная спинка, подлокотники со львами… настоящий трон для принцессы. И особенно это впечатление усилилось, когда в мастерскую вошел Кольбе и торжественно объявил о появлении Женевьевы Виттельсбах.

Остальные участники почтительно встали. Вульф тоже поднялся, но без особого энтузиазма. Мысленно он еще был там, в галерее, на одной тахте с девушкой столь удивительной, природной притягательности, что замирало сердце. Ева. Как забавно. Если он был одиноким волком, то она – воплощением пробуждения от летаргии райского сада.

Берт ахнул. Вульф вскинул голову, глядя сперва на его завороженное лицо, а потом замер и сам. Перед ними стояла Женевьева. Девушка с уложенными в высокий хвост волосами, одетая в строгие брюки и блузку с кроваво-красным корсетом, поставленная на каблуки. Идеальная аристократка. Но даже этот маскарад не смог отобрать у нее душу, таившуюся во взгляде.

Ева… Его эриния. Не просто пробуждение, но и запретное, невыносимое искушение. И теперь Вульф сполна осознавал все свое отчаянное положение.

Она смотрела на него, пока Волчек раздавала последние указания. А затем, прежде чем сесть, как бы в воздух произнесла:

– Постарайтесь дотянуться до звезд и огней, господа.

Глава 11

Плеяда выстроенных в три шеренги портретов походила на роту солдат, собранных на плацу для смотра правителем. И правитель этот, вороньим крылом заведя руки за спину, вышагивал от одного холста к другому с таким высокомерным видом, будто и вправду хоть что-то понимал в искусстве. А следующая за ним Волчек по приказу отставляла отвергнутые наброски в общую стопку.

Мать вилась рядом, но в ее оценке было больше живости: она хмурилась, хмыкала и охала, завидев особенно удачный набросок лица или с изыском выбранную позу. Хотя они были одинаковыми. Все здесь было одинаковым. Будто часы, что Женевьеве пришлось просидеть со смирением восковой куклы, здесь работал не взвод художников, а огромный копировальный аппарат.

Женевьева к холстам не подходила. Ее уже подташнивало от голода, хотя они дважды прерывались на перекусы; разболелась голова от духоты и просто кончилось всякое терпение. То, что изначально представлялось неприятным действом, обернулось настоящим испытанием. А это был только второй тур… И они едва сделали эскизы, которые позволят Его Светлости решить, кого из художников пропустить дальше, на следующий круг ада.

– Посмотри, какая тонкая работа с линиями! – в очередной раз всплеснула руками мать. – Просто чудо… Ты обязательно должна посмотреть, Женевьева.

Приглашение быстро обрело подтекст приказа. Женевьева со вздохом поднялась из кресла, в котором провела, казалось, целую вечность, и медленно, чтобы ее неудовольствие стало ясно каждому, подошла к матери.

Та все что-то ворковала насчет ничем не примечательной работы, расписывая чуткость автора, когда Женевьева приметила второй, поставленный сбоку от этого холст. Первым, что ее поразило, стал контраст: в отличие от прочих, линии здесь были резкими, грубыми, почти яростными. Будто рисуя, художник был столь разочарован или зол, что чувства эти неминуемо выплеснулись на бумагу.

А второе… У Женевьевы перехватило дыхание. Сам портрет. Не грациозная лань, не холодная аристократка, не скучающая дева – те чуждые, смехотворные незнакомки, которых увидели другие. С этого холста на зрителей смотрела жесткая, почти надменная Артемида. Вместо рубашки с корсетом на груди ее был перекрещен хитон, а за плечом виднелись оперения убранных в колчан стрел.

В авторстве не оставалось сомнений. Ответ Женевьеве будто подсказало само нутро. И все же, на тот случай, если ей случилось бы сомневаться, он оставил подсказку: у ключицы, в драпировке хитона, была приколота брошь, восьмиконечная звезда, внутри которой угадывался силуэт волка.

Сперва Женевьева просто молча смотрела на это странное, отзывающееся до болезненного приятной резью в груди изображение. Это была она. Не принцесса, не бунтарка, не красивое личико, а она. Та она, которой себя видела и которой так отчаянно стремилась стать.

И это увидел он, Вульф, тот странный парень со взлохмаченными волосами цвета воронова крыла и подвижными, до хищности стальными глазами. Он напоминал ей Хагена. Но если тот был арктическим льдом, то Вульф – пламенем. И даже Женевьева, считающая почти всех представителей рода мужского самцами человека, не смогла отвести взгляда от всполохов.

– Парень с цветочками, стоит полагать, – прогрохотал голос отца где-то над ухом. Женевьева инстинктивно поджала губы. – Как его там? Эммерих? Не сумел удержаться от провокации даже здесь. Я же говорил тебе, нечего давать шанс косноязычному отребью.

Он сказал это Волчек, а Женевьеву будто ударили под дых. Выходит, Вульф уже успел наследить и здесь, да и крупно, раз отец запомнил его фамилию. И если часть Женевьевы немного восхищалась этим, то вторая неожиданным образом закипела от гнева: как смел отец так отзываться о единственном, кто не пошел на поводу у его никчемных ожиданий.

– Это лучший набросок из всех, – почти прошипела Женевьева. – В нем хотя бы есть идея, а не…

Она неопределенно махнула рукой, как бы указывая на все остальные холсты разом. Те слова, что шли ей на ум, еще больше бы разозлили отца, так что оставить многозначительную паузу было хорошим решением.

– Их работа – запечатлеть то, что есть. А не выдумывать чушь.

Отец смерил ее таким взглядом, будто она была глупой маленькой девочкой. Которой, впрочем, она наверняка ему и представлялась.

– Чушь – это тряпье, в которое меня нарядили, и поза жертвы паралича, в которую меня посадили. И родина этой чуши – твоя голова, полная устаревших патриархальных устоев.

– Следи за языком, дочь.

Голос его, хриплый, усталый, полный странной, потаенной злобы, заставил Женевьеву обернуться. Значит, ей не показалось. В нем что-то не так: плечи напряжены, спина прямее обыкновенного, челюсти сжаты. И вряд ли дело в портретах или банальном утомлении. Очередные проблемы в фондах? Не то чтобы Женевьеве не было плевать, какие у него там трудности.

– Помни о своих обещаниях, отец, – парировала она. – Я буду выбирать художника, а не ты. И мой вердикт: Эммерих проходит дальше.