Волчье время

К. Бласбелг

Волчье время

Глава 1

Сосредоточьтесь на одной женщине. Одна женщина даёт все. Одна идея достаточна для художника.1

1.

– …Хватит! Мы пытаемся начать этот разговор третий раз за неделю.

– Да! И на четвертый я отрежу себе уши!

Женевьева с чувством захлопнула и отбросила осточертевший томик Книгге. Шум падения всех «обычаев и манер» потонул в полосатой шкуре тигра. Бедный кот, в очередной раз подумалось Женевьеве, и она с некоторой брезгливостью подобрала под себя ноги, хотя знала, что мать сейчас взорвется от этого еще больше.

Впрочем, чья это была проблема? Еще в первый раз из этих злополучных трех Женевьева ясно дала понять, что думает по поводу планов матери и ее мужа, которого, к большому сожалению всех участвующих в этом кровном родстве, должна была называть отцом. А порою, если дело было совсем уж плохо, то и вовсе подобострастным «герр Виттельсбах». Хорошо хоть, что старый хрыч не заставлял обращаться к нему «Ваша Светлость» или что-то еще в таком роде. Потому что в противном случае Женевьева тут же бы возродила какой-нибудь RAF, преисполнившись святыми коммунистическими идеями. Исключительно назло, конечно.

– Прекрати разбрасываться книгами, – пожурила мать и, на удивление, не преминула наклониться, чтобы сунуть томик обратно в руки Женевьевы. – Это великая литература!

– Ты сама хоть ее читала?

Женевьева закатила глаза и наугад отлистнула пару страниц.

– О! «Прежде всего в общении с людьми нельзя забывать, что они хотят, чтобы их развлекали». Ты меня совсем не развлекаешь.

И снова откинула книгу, но в этот раз не столь радикально – на другой конец дивана. А затем, поудобнее устроившись в ворохе подушек, вышитых серебряно-лазурными ромбами и золотыми коронованными львами, с нарочитой небрежностью принялась разглядывать ногти. Уже покусанные, хотя фрау Зильберманн, любимая материна маникюрщица, навещала их не так давно. Разумеется, от орлиного взора это не укрылось.

– Ты опять взялась грызть ногти? Господи, мы же только привели их в порядок!

– А что мне еще делать? Уроки скучные, а тянутся, как столетняя война.

– Как насчет учиться, милая?

И сказано то было таким тоном, что даже дремлющему в своей роскошной лежанке папийону стало ясно, что милой Женевьеву здесь никто не считает. Более того – никто никогда и не пытался.

– Нет. Они, – она указательным пальцем описала круг в воздухе и ткнула в сторону книги, – тоже меня не развлекают.

– Тебя хоть что-нибудь развлекает, кроме безделья и этого твоего… компьютера?

Женевьева не сдержала громкого «ба!» и скрестила руки в искренней обиде. Вот в чем ее точно нельзя было упрекнуть, так это в безделье. Как прочие ленивые подростки, она стремилась выполнять все возложенные на нее задачи максимально быстро и в той же мере качественно, чтобы, во-первых, от нее побыстрее отстали, во-вторых, чтобы не переделывать. К сожалению, идеально беспечно это звучало только вырванным из контекста. На деле жизнь Женевьевы любая другая девушка зачинающегося двадцать первого века сочла бы жизнеописанием очередной страдалицы из книжонок Остен.

– Ты брюзга. Уверена, прабабушка так же жаловалась, когда впервые увидела электрические лампы. О, зачем нам эта бесовщина, мы ведь можем жечь жир или щепки, чтобы вышивать платочки для наших мужей, погибающих на войне! – пропищала Женевьева, в театральном жесте приложив к груди руки. – Романтика эры динозавров.

Глаза матери вспыхнули. Ну, теперь уж она точно взорвется. И было в этом даже что-то слегка приятное… Мало что могло довести благородную даму до повышения голоса, не говоря уж о скрипе зубов. А он, уж стоит поверить, был близок.

– Женевьева Фредерика…

– …Вильтруда Мария Баварская! – подражая ее тону, закончила Женевьева и скривилась, как делала то всегда, стоило кому-нибудь вспомнить обо всех этих глупых надстройках, призванных, определенно, издеваться над работниками паспортного стола. – Боже, нельзя было выбрать еще более идиотское имя? Я чувствую себя героиней книжки для этих скучающих домохозяек и прыщавых пубертатных девочек. Со второй эрой для меня покончено, а в первую ты меня не затянешь, сколько бы раз ты ни начинала этот разговор.

– Тебе нужно выйти замуж!

Вот они, заколдованные слова, камень преткновения любой их беседы последние четыре года. Ровно с тех пор, как тело Женевьевы «созрело». Или как там еще выразился их семейный врач… В любом случае, формулировка была отвратительной до тошноты, и Женевьева даже будучи еще не до конца вошедшей в фазу бунта четырнадцатилетней девочкой, выразила все, что на сей счет думала – и в крайне несдержанной манере. Это ничего не изменило, разумеется, но теперь у них хотя бы было два семейных врача, и Женевьева считала, что даже оказала матери услугу. Если первый умрет, долго замену искать не придется.

И пусть слова матери еще набатом звучали в голове, былой злости это уже не вызывало. Только бессильное раздражение. Сколько можно повторять одно и то же? Им что, попугая завести? Вдруг хотя бы он вдолбит, что уже не восемнадцатый век, не нужно продавать дочь, как призовую корову на сельской ярмарке.

– Мне нужно закончить гимназию, сдать абитур, поступить в университет, достичь совершеннолетия и понять наконец, на что тратить свою жизнь, – возразила Женевьева, поднимаясь, чтобы хоть как-то возвыситься над матерью: ростом та пошла в австрийскую ветвь, так что макушкой доходила дочери едва ли до носа. – И ни в одном из вариантов за эти годы ни разу – ни разу! – не было такого мерзкого пункта как «муж» или, что хуже, «дети»! И если ты или Его Величество хотят бравировать необходимостью продолжить род, то я с радостью направлю вас к вашему драгоценному герру Хагену! А еще лучше – напомню, что сейчас всем насрать на ваш королевский титул! О, простите, у вас и его нет, только мысль, память об этом чертовом титуле!

Хаген, все это время молча читавший в другом конце гостиной, даже бровью не повел, только хмыкнул и перелистнул страницу. Матери потребовалось несколько секунд, чтобы переварить сказанное, но ответом все равно стала дежурная реплика:

– Не смей выражаться вульгарным языком в этих стенах!

Повисшая следом тишина прервалась хлопком. Потрепанный томик Орфилы оказался на столе из красного дерева, а Хагену хватило несколько размашистых шагов, чтобы поравняться с сестрой. Теперь уже та оказалась подавлена его исполинским ростом. Совсем недавно мешающийся под ногами малявка, Хаген стремительно приближался к определению «двухметровый», чем невероятно раздражал и Женевьеву, и их бедного портного.

– Хватит, – привычно ровным тоном произнес Хаген, и любое слово, сказанное им так, звучало приказом.

Вот уж кому достались по-настоящему королевские гены… Девчонки в его академии наверняка с ума по нему сходили. И дело было и не только в голосе: помимо выправки и роста в Хагене была эта странная, ледяная красота айсберга, который каждой недолюбленной отцом девушке отчаянно хотелось отогреть своими ласками и заботой.

– Криками ничего не добьешься. Ни ты, ни она. Так что извольте послушать герра Хагена. Ты, Женни, попробуй хоть раз выслушать и поговорить, а не ругаться. Знаешь, есть такая штука, как рационализм. Вещь, которая, как утверждают феминистки, присуща и женщинам. Так что попробуй использовать это в жизни, хорошо? А ты, мама, попробуй начинать разговор без безапелляционных требований, вроде «необходимо», «нужно» и «немедленно».

Женевьева не решилась перечить. Она с легкостью могла проворачивать это с родителями, но Хаген… Он был не от мира сего – с этими его проницательными, слишком умными для юноши глазами и манерами престарелого герцога. Он словно был из алмаза и хрусталя одновременно, и к собственному удивлению Женевьева питала к нему того рода любовь, которую в нормальных семьях принято называть сестринской, но с легким налетом тревоги, причину которой она не понимала и сама.

Когда молчание затянулось, Хаген с элегантностью робота поправил упавшую на лоб платинового цвета прядь и тяжело вздохнул, будто вел разговор с двумя буйными пациентами больницы для душевнобольных. Хотя Женевьева, упрекни он их в этом, даже спорить бы не стала.

– Ладно, допустим, у вас синхронизировались циклы, и вы обе проходите через лютеиновую фазу, так что начну я…

– Ты зазнайка, – не сдержавшись, огрызнулась Женевьева. – Ты вообще в курсе, как ведут себя нормальные шестнадцатилетние парни?

Она закатила глаза, накручивая на палец и без того вьющуюся прядь. К сожалению, не такого идеального цвета, как у брата. В отличие от него, в этой генетической лотерее она вытянула билет материнской линии, а это значило, что до конца дней придется мучиться с рыжей гривой, неподдающейся никакой расческе, заколке, крабику или даже банальной резинке. То, что в детстве являлось причиной умиления взрослых, к восемнадцати годам переросло в самое настоящее проклятье.

– Курят первую травку и мастурбируют? – предположил Хаген все тем же спокойным голосом.

– Хаген! – вспыхнула мать и за неимением веера обмахнула пунцовые щеки ладонью.

– Скажи спасибо, что я говорю это без сигареты в зубах.

Он сдержанно поклонился и снова перевел взгляд на сестру.

– Итак, я хочу начать ваш бесполезный разговор за вас. Женевьева, милая дочь, столь нелюбимые тобою традиции нужны не для того, чтобы оскорбить лично тебя, но затем, чтобы поддерживать имидж, – сказал он слегка придушенным, почти плаксивым голосом, а затем переместился так, чтобы оказаться не напротив Женевьевы, а справа от нее. – Но мам, сватовство – это не традиция, а варварство, ставящее женщин на ступень ниже мужчин.

И снова шаг.

– Говоря о замужестве, никто не подразумевает, что тебе необходимо пойти под венец сию же минуту. Возможно, дело в нехватке коммуникативных навыков и неверном чувстве такта, что заставляют меня выражать банальную просьбу задуматься и присмотреться к юношам из нашего круга в столь категоричной манере.

Женевьева вздернула бровь.

– Программист, который тебя написал, – бездарь.

Мать, тем не менее, молчала, что заставило Женевьеву задуматься. Возможно, Хаген был прав. Хотя, если так подумать, прав он был практически всегда, что отнюдь не делало его приятнее в глазах окружающих.

– Я могу продолжить? – спросил Хаген сухо, посмотрев на обеих. Дождавшись кивков, продолжил, стоя сбоку от матери: – К тому же, сегодня тема разговора была бы иной, если бы ты не устроила очередную истерику.

– Эй!

– Мы с отцом решили, что было бы славно написать твой портрет в лучших традициях нашего дома. – Он переместился на ее сторону. – О, мама, я не хочу тратить на это время, ведь в моем возрасте есть намного более насущные дела.

И снова – на сторону матери.

– Да, дочь, но это тоже традиция, и мы вынуждены сердечно просить тебя пойти нам навстречу. Более того, мы с отцом пришли к выводу, что мы хотим добавить новых веяний, либерализоваться, и вместо найма известного художника устроить конкурс, выслав приглашения местным художественным мастерским. Поскольку ты либералка, тебе наверняка придется по вкусу, что работа над твоим портретом даст дорогу юному, но пока безвестному дарованию.

– Серьезно? – подавив смешок, Женевьева недоверчиво посмотрела на мать. – Я думала, вы хотели нанять Дэвида Хокни или даже Фрейда.

– Фрейд?! Ну уж нет. Речь идет об искусстве, а не мазне!

Мать наконец отвисла и всплеснула руками. Ничего удивительного. Она всегда умолкала, стоило мужчине взять слово. Даже если этим мужчиной был ее шестнадцатилетний сын.

– Вульгарный язык, мама, – хмыкнул тот, и Женевьева ответила тем же. Даже мать прикусила губу, чтобы не выдать веселье. Если была на свете вещь, в которой они все сходились – так это в искусстве.

Сам портрет не был новостью – все-таки традиция, как выразился Хаген. Хотя Женевьева до последнего надеялась, что родителям хватит такта оставить все на двадцатипятилетие, если отменить вовсе не позволяла аристократическая гордость, веками велевшая украшать этими портретами и без того изуродованные стены родового поместья. Но конкурс… Дурой она не была и понимала, что это не более чем уловка, чтобы хоть как-то заинтересовать ее в этом унизительном акте. Но они хотя бы что-то придумали. Вещь уже из ряда вон выходящая.

Хаген жестом усадил мать на диван и, взглядом велев сделать то же сестре, сам устроился рядом, словно молчаливый страж, готовый вмешаться, если разговор снова пойдет по накатанной дорожке бессмысленного конфликта. Но Женевьева пока стоически решила держать себя в узде. Хотя бы потому, что матери действительно удалось подцепить ее на крючок. Вот что мешало начать сразу с этого, а не с чертовой свадьбы?

– Ну, и что это за конкурс? – без энтузиазма, но уже и без агрессии спросила Женевьева.

– О, тебе должно понравиться. Мы с Вильгельмом попросили мастерские выделить по одному особенно талантливому художнику, чтобы позднее ты лично могла выбрать того, чей стиль тебе понравится больше.

Женевьева растерялась настолько, что несколько невыносимо долгих секунд глупо хлопала ресницами, будто ожидала, что с лица матери вот-вот сползет эта довольная улыбка, а сама она объявит, что пошутила. Иначе и быть не могло, так?

– Лично? – по-прежнему недоверчиво спросила Женевьева и тут же, словно кто-то щелкнул тумблером, оживилась, вцепляясь в единственный шанс решить в этой игре хоть что-то: – Клянись короной. И всей Баварией. Нет, всей Германией сразу! Иначе не поверю.

Улыбка матери сделалась натянутой, и похолодевший взгляд только усилил ощущение, что Женевьева зря обрадовалась так скоро. А затем Хаген многозначительно прочистил горло, и Женевьева наконец услышала то, что свело на нет ее бунт:

– Обещаю. Ты лично выберешь художника.

Глава 2

– Да сколько можно?! Эрих!

Следом за звоном бутылок взбурлил очередной спор, и Вульф прикрыл хлипкую балконную дверь, заглушая голоса. Теперь, без пути отступления, место это казалось еще более крошечным. Но лучше уж общество облупленных бетонных панелей, ржавых перил и утреннего гула S-Bahn, чем разборки, кто именно вчера не донес до мусорки полдюжины бутылок из-под «Augustiner». Особенно учитывая, что как минимум две из них были на счету Вульфа. Рудольф все равно не поверил бы, а Эрих и сам виноват – так упорно создавал себе репутацию свиньи.

Вульф выпустил дым носом и втянул запах дешевых донеров и подгоревших сосисок из «Imbiss», который на первом этаже дома держали турки и югославы. До поздней ночи там ошивалась шпана, и гул голосов удивительным образом успокаивал, как может успокаивать мерное постукивание колес в поезде или закладывающий уши грохот метро. Вещь не для эстетов, но для любителей.

На свой страх и риск привалившись к шаткому ограждению, Вульф глянул вниз, во двор, где на лавочке парочка подростков делила один MP3-плеер и донер. В животе заурчало. Стоило тоже спуститься и купить хотя бы фалафель, но деньги на еду кончились еще вчера, а трогать «неприкасаемый фонд» не позволяла совесть… Хотя руки и чесались. Что ж, опять придется занимать у Рудольфа. Хотя каждый раз, когда до этого доходило, Вульфа будто выворачивало наизнанку.

– Скажи своему другу, что здесь у нас не принято разбрасываться мусором в квартирах!

Едва Вульф успел шагнуть за выщербленный порожек балкона, как на него обрушилась вся неприглядная роскошь их квартирки: тусклый свет от бра, удушающий запах перегара, гудение чайника на пожелтевшей плите, орущий в углу магнитофон с кассетой Die Toten Hosen и двое разгневанных мужчин посреди тесной гостиной.

Хотя мужчины – это, конечно, с натяжкой сказано. Если уж Рудольф, вышколенный, в отглаженной одежде клерка и идеально бритый, походил больше на мальчишку в костюме отца, то чего уж говорить про Эриха, который ростом мог соревноваться разве что с десятиклассниками, а лицом напоминал младенца. Коренастого, с обесцвеченным ежиком и ручищами больше размера ноги, его можно было принять за слишком много возомнившего о себе цверга, променявшего родные шахты на капоты машин.

– Скажи капустному, что у нас жалобы таких, как он, после сорок пятого не принимаются!

Оба они уставились на Вульфа, который молча поднял свои две бутылки и пошагал на кухню, чтобы заодно налить чай и успеть стащить последнюю горсть сухариков из менажницы. Рудольф покачал головой, бросил что-то еще на своем жутком фризском наречии и ушел обратно в комнату. Эрих же, снабдив его в дорогу двумя средними пальцами, плюхнулся на скрипучий барный стул рядом с табуретом Вульфа.

– Он меня бесит! Что он вообще здесь забыл? Его папаша мог бы снять ему хату где-нибудь в Моозахе, если не в Зендлинге.

Он так размахивал руками, что едва не снес кружку Вульфа, так что тому пришлось показательно отодвинуться. Этот разговор происходил не в первый и явно не в последний раз, так что ответил Вульф так же, как и всегда:

– И тогда нам либо пришлось бы платить в два раза больше, либо делить площадь с еще одной версией тебя. Поверь, одного борова нам хватает.

– Эй! А как же солидарность?

– Если хочешь солидарности, езжай обратно в Матрай.

В каком-то смысле, стоило отдать должное, Эрих был прав: Рудольф не вязался с этим местом. С его-то костюмами, часами «Seiko» и повадками человека, привыкшего подолгу сидеть в стеклянной коробке в одной из тех высоток, что активно строили в центре. Но именно за это Вульф его и уважал. Нужно обладать недюжинной смелостью и настырностью, чтобы сознательно отказаться от родительского патронажа и пытаться пробиться самому. И ведь получилось! Когда они только съехались, судьбоносно позвонив на один и тот же номер из местной газеты, отец Рудольфа каждый день увещевал его, что без их семейной фирмы тот ни черта не добьется. А теперь вот, с ними делил квартплату перспективный стажер «Allianz» и успешный второкурсник LMU1[1].

Вульф даже немного завидовал. Он бы тоже хотел быть разнеженным настолько, чтобы отвергать плоды семейного наследия, считая их подачками. Но судьба не благосклонна ко всем одинаково. К двадцати двум годам у Вульфа за спиной были только развалюха-квартира на окраине крошечного городка, отец-алкоголик с замашками тирана и история о двух неудачных попытках поступить в академию искусств. Последние особенно нравились его коллегам на нынешней подработке, где они, вымазанные с ног до головы, белили стены грандиозных поместий в Пуллахе. Как мастерски Вульф накладывал штукатурку! Рука художника! Еще бы платили за это по двойному окладу…

– На этой неделе ваша очередь покупать бытовые товары.

Вульф слегка вздрогнул, не сразу распознав в тени коридора высокую фигуру вернувшегося Рудольфа. Пока Эрих по привычке возмущался, Вульф мысленно прикинул календарик, еще с месяц назад упавший куда-то за щиток. И да, каланча был прав: сейчас и правда их очередь обновить заметно поредевшие запасы туалетной бумаги, чистящих средств и прочей ерунды, о которой приходилось заботиться во взрослой жизни. Как же вовремя…

– У меня денег нет, – без обиняков заявил Эрих, когда Рудольфу все же удалось задавить его авторитетом человека, который вдвое больше их вместе взятых понимал в подсчете цифр.

– Ты вчера зарплату получил. Вы ее весь вечер обмывали. Провоняли всю гостиную!

– Так это налог на побухать. Милое дело! А все остальное я Мюллеру отдал, на ставку.

Вульф чуть чаем не подавился. Они же обсуждали это тысячу раз! И здесь, и еще дома, когда этот кретин-недорослик норовил вляпаться во все ставочное дерьмо, какое только видел на своем пути. И у Вульфа даже получилось убедить его, что ставки на спорт, конные заезды и прочее, чем кишели последние страницы газет, не более чем обман. Но вот с главной зависимостью Эриха справиться не удалось никому. Сам будучи автомехаником и страстным любителем скоростей, он жизни не видел без вечеров на местном пустыре в окружении запаха солярки, жженой резины, выкрученных на максимум басов и девчонок в обтягивающих джинсах.

– Ты – игроман.

Рудольф, выудив из-под стола последний стул, складной с подбитой ножкой, пристроился между ними с чашкой растворимого кофе. Тот был единственным, по чему Рудольф скучал из прошлой сытой жизни. Он часто жаловался, как низко пал, раз турку и цельные зерна ему заменили пакетики с сомнительным на вид порошком. Иногда, если позволяли деньги и было настроение, Вульф мог принести ему стаканчик из местной кофейни. Не по доброте душевной. Просто Рудольф был привратником кабеля от такой технической новинки как DSL2[2] и в лучшие дни даже позволял пользоваться его рабочим IBM3[3].

– Я – инвестор, – заартачился Эрих. – И это окупится! Этот хрыч из Румынии, говорят, свой «Opel» разгоняет не хуже гоночной тачки. Настоящий Мика Хаккинен, но чернявый. И в слове их шести букв десять ошибок делает, но это мелочи, главное – чтоб гнал и пять сотен моих в косарь превратил!

– Пять сотен?! – ахнул Вульф и шлепнул себя по лбу. – Ты половину нашей квартплаты поставил!

Эрих поглядел на него, как на предателя. Вульф же пытался переварить услышанное. Пять чертовых сотен марок! И не оставил и пары десятков на сраную туалетную бумагу! На этот раз Эрих зашел слишком далеко.

Тут откашлялся Рудольф. Неловко поерзав, он уже без былой уверенности уточнил:

– Говоря о квартплате… у тебя же есть заначка, да?

– Это для слабаков. Я же говорю – все деньги в бизнес. Гонка уже…

– Когда? – перебил Вульф, обращаясь к Рудольфу и стараясь говорить спокойно. Он понял, к чему ведет немец. Из них троих именно он отвечал за «связи с общественностью» в лице весьма своеобразной хозяйки квартиры. И именно он знал, если той взбредало в голову потребовать деньги раньше.

– Неделя, – просто ответил Рудольф и больше не смотрел на Эриха. Испытывая неоднозначные чувства к ним обоим, он все же понимал, что мозгом этого австрийского тандема является именно Вульф.

– Дерьмо. У меня договорняк на пятницу, но там только половина.

– У тебя же есть эта подушечка.

Просияв, Эрих пнул его под столом.

– Займи, а? Я прям точно верну!

Вульф замер. Подушечка… Он сказал это так обыденно, так походя, будто речь шла о паре марок на пиво или сигареты. Для Вульфа эти триста марок были не просто деньгами, а воздухом, просветом между его горлом и петлей безнадежной бытовухи.

– Там не так много, марок триста… И это на холсты.

Орать, что свое «займи» он может засунуть себе в выхлопное отверстие и прокрутить, Вульф не стал. Это как тыкать котенка в лужу мочи, когда тот уже и забыл, чье это и откуда. Он обидится и сделает что-нибудь еще, просто назло.

– И этот человек меня осуждает! А чем твоя мазня от моего бизнес-плана отличается? Много у тебя купили в прошлый раз? Или ты все надеешься, что тебя это, как в фильмах для мокрощелок, какой-нибудь таинственный мужичок богатый заметит и проспонсирует твое обучение в какой-нибудь мастерской? Ты уж лучше в политику иди, Вульфи, у нас там лучше получается.

– За последний час это уже вторая шутка такого рода, – констатировал Рудольф, стараясь не морщиться от вкуса кофе. – Еще немного, и я перестану думать, что ты дурачишься. Может, вы правда оккупанты.

– Ага, это ж твой дед утречком однажды проснулся с видом на ваши капустные рожи в горах. Ты давай не болтай, мои предки, между прочим, ой как страдали от этой вашей немецкой… как ее там… слово такое. Вульф, ну?

– Экспансии, придурок.

– Во! Страдали и еще как!

– К твоему сведению, половина моих родственников по лагерям сидели за…

– Вот бы с утра концлагеря не обсуждать, да? – Вульф зычно стукнул кружкой по столу. – Ты, – он зыркнул на Эриха, – закрой рот, похмеляйся и дуй на работу, чтобы к вечеру принести хотя бы полсотни. Иначе жопу лопухом подтирать будешь, а тарелки языком мыть. А ты… – он перевел взгляд на Рудольфа, и ухмылка сошла с его холеной рожи, – не провоцируй его. Знаешь же, что его головой в детстве на покрышки роняли, так зачем чему-то учить пытаешься? Там мозгов как бензина в пробитом баке.

Завтрак, если это можно назвать таковым, продолжился молча. После Вульф взял на себя священную обязанность вымыть кружки, а Эрих, чтобы оттянуть момент отбытия на работу, увязался за Рудольфом в его комнату. Именно там Вульф их и застал через пару минут, когда собирался пройти в гостиную, чтобы собрать остатки бутылок, про которые Эрих, разумеется, уже забыл.

Дверь в комнату Рудольфа была распахнута, хотя обычно он закрывал ее щеколду с раздражающе звенящей цепочкой. В остальном придраться было не к чему: Рудольф являл собою прямо-таки образцового съемщика. Стены покрыты самыми уцелевшими во всей квартире обоями, даже старая хозяйская фотография какой-то овчарки осталась; на занимающем всю восточную стену книжном стеллаже абсолютный порядок, как и на столе рядом. Даже кровать заправлена, а поверх пледа стопочкой сложен костюм. Да не абы какой – однобортный пиджак угольно-серого цвета, сверток шелкового галстука рядом и открытый бархатный футляр для запонок с шестиконечной звездой.