Волчье время

Он обвел гостиную сдержанным жестом. Женевьева скептически хмыкнула. Ремонт тут требовался разве что косметический.

– Дедушки Александра? – уточнила она, хотя на самом деле ей хотелось схватить этого придурка за плечи и вопить только одно: «Три года?! Три года – и ни словечка?!».

– Нет, Вильгельма-старшего. Официально – охотничий домик. Или, вернее, рыболовный.

Женевьева повела бровью. Отсюда до поместья было чуть больше километра, но деду приспичило строить отдельное место для отдыха. Хотя, быть может, он даже и не знал о месте, которое теперь Женевьева вынуждена была звать домом. Для деда тот мог быть одним из многих, ведь жить он, как и многие родственники раньше, предпочитал в Нимфенбурге, где правительство любезно выделило им крыло. Небольшой кусочек от дворца, некогда принадлежавшего им целиком. Отец особенно часто распинался по этому поводу.

– На деле, – продолжал Хаген, – тут он встречался с любовницей, той русской эмигранткой из Романовых. Ты должна ее помнить, она иногда бывала на семейных ужинах.

– А, та… – Женевьева поморщилась. – Никогда не понимала, как бабушка смогла смириться с тем, что этот пес привел в дом чужую женщину.

– Развод был бы для нее более унизительным.

– Еще одна причина ненавидеть патриархат.

Женевьева закончила свой променад из угла в угол и юркнула на крохотную кухню, отделанную цветастой мавританской плиткой. Арабески, покрытые вековой патиной и мелкой паутинкой трещин, складывались в замысловатый, почти гипнотический узор. Но в остальном все здесь было миниатюрным и утилитарным: раковина из потемневшей меди, газовая плитка с двумя конфорками и вычурными ручками-кранами. Вопреки ожиданиям, на узкой полке из темного дерева, вклиненной между шкафчиком и стеной, стояли не склянки с травами Хагена, а коробки хлопьев, приправ и даже пара пачек пасты. В медной раковине стопкой были сложены тарелки с приборами, а в воздухе еще витал аромат еды.

– Итак… ты часто здесь бываешь?

Женевьева сощурилась, глядя то на брата, то на стол, из стульев у которого осталось только два. Посреди же стола, в изящной хрустальной вазе с узким горлышком был воткнут один-единственный цветок белого мака.

– Да. У меня тут сад и лаборатория. А еще тут можно хранить книги, которые не нравятся отцу.

– И ты ничего не сказал мне? – наконец решилась на мучавший ее вопрос Женевьева, стараясь, чтобы в голосе не сквозило обиды. – За столько времени… Я думала, мы доверяем друг другу.

Что ж, не вышло. Женевьева слишком много о себе думала, считая, что вполне способна скрывать свои чувства. В груди и правда ворочался колючий ком обиды. Они всегда были друг у друга, одни против всего мира. А теперь это ощущалось так, будто Хаген периодически исчезал, оставляя ее спину незащищенной, а она даже и не знала.

– Я… хотел сказать, – стушевался Хаген. – Мне все-таки нужна была помощь в логистике. Но потом... кое-что случилось…

– Я пропущу мимо ушей, что я нужна была тебе только как бесплатная рабочая сила, но… Кое-что?

Она вернулась в гостиную, чтобы он не видел ее перекосившегося лица. Горло снова сдавило, а едва высохшие глаза снова грозили наполниться влагой. И пусть Женевьева уверяла себя, что Хаген говорил так не со зла, лучше ей не становилось.

– Я бы не хотел об этом говорить.

Она резко развернулась, остановившись у одной из дверей, но не успела она начать отчитывать брата за такую неуважительную скрытность, как недалеко послышался шорох. Затем скрип. И еще один. Матрац. Так определенно скрипел матрац.

– Женни, нет!

Хаген ринулся вперед, стараясь закрыть дверь грудью, но Женевьева уже дернула ручку. Это была спальня, небольшая, но с широкой, застеленной тяжелым одеялом кроватью. А под ним… под ним спал парень. Самый настоящий парень, едва ли старше самого Хагена.

– Какого хрена?! – вскричала Женевьева, но незнакомец даже не дернулся. А вот Хаген вздрогнул. Пришлось продолжать ругаться полушепотом: – Ты… То есть… Ладно. Я не злюсь. Тебе уже шестнадцать, но… Ты правда решил использовать этот домик для того же, для чего и дедушка Вильгельм?!

– Нет! Это не… Мы не…

Хаген отчаянно всплеснул руками. Затем взгляд его упал на соломенного цвета макушку на тканой наволочке и задержался там достаточно долго, чтобы Женевьева успела вопросительно прокашляться.

– Это Хайнрих. Я нашел его в лесу полгода назад. Точнее, у ручья. Исследовал лес, чтобы найти хорошую почву для рассады болиголова, ушел очень далеко, почти до Шелленбергского болота. И там был он. Раненый. Так что я помог ему добраться сюда, обработал раны и…

– И следующим пунктом должна была стать скорая помощь! Или полиция! А не его нахождение в твоей постели… полгода!

Она потерла лицо, еще не отойдя от шока. Хаген выглядел испуганным и смущенным одновременно, но все равно стоял так, чтобы перекрыть обзор комнаты. Также он стоял и перед отцом, когда защищал сестру.

– Ему нельзя в полицию. И в больницу тоже. Просто… – Он вздохнул. – Я все расскажу. Просто пообещай, что это будет нашей тайной, ладно?

– Это и должно было быть нашей тайной, тупица! Я же твоя сестра.

– Да. Мне жаль, я… Я не хотел тебя в это втягивать. Я собирался, но потом решил, что так добавлю тебе еще больше проблем. Из-за меня всегда неприятности. Отец бы не накричал на тебя, если бы не я. И не только сегодня. А еще, не будь меня, они бы относились к тебе лучше, ведь у них не было бы прямого наследника. А еще…

– Хаг, – прервала Женевьева, беря его лицо в ладони. Устроит ему нагоняй позже, а сейчас пора было сделать то, зачем явилась. – Ты не проблема. Это в них дело. Всегда было в них. Я не считаю, что ты добавляешь мне неприятностей. Не будь тебя, я бы сошла от одиночества.

– Я не должен был уходить из мастерской. Я должен был тебя защищать и…

– Нет. Я не злюсь. Я старше, это мне нельзя было подпускать тебя к отцу, когда он в таком состоянии.

– Но это из-за меня он злился.

– Он злился, потому что он всегда злится. Он мудак.

Она ласково погладила его по жемчужного цвета волосам и слабо улыбнулась. Ее милый брат был столь одинок и отвергнут, что стал искать утешения не просто в лесу, а в компании потенциально опасного незнакомца. И Женевьева видела здесь и свою вину. Может, если бы она помогла адаптироваться ему в школе…

– Я отравил того парня. Потому что он приставал к тебе. Когда ты пошла в сад…

Хаген покачал головой, прежде чем посмотреть ей в глаза. Впервые за очень долгое время Женевьева видела его зрачки расширенными, а не крошечными, как чернильные точки.

– Я обменял форму одного официанта на десять марок и пошел следом, чтобы приглядывать. Там было слишком много мужчин, тем более, не из нашего круга. Могла случиться беда.

– Иногда мужчины из нашего круга могут быть куда опаснее, поверь.

Она горько усмехнулась, но Хаген снова качнул головой. Он стал слегка раскачиваться с пятки на носок, чтобы привести себя в чувство, как часто делал это в глубоком детстве.

– Я тебя защищал, – настаивал он. – И оба раза это плохо кончилось. Мне было очень грустно, так что я ушел сюда. Мы с Хайни приготовили еду, затем я продолжил наши занятия. Он устал, уснул, а я уже хотел возвращаться…

– Как часто ты сюда ходишь? – перебила Женевьева, чтобы он еще больше не утоп в болоте самокопания.

– Теперь почти каждый день. Я здесь иногда даже ночую. Кольбе соглашается не говорить отцу, что я переплываю озеро поздно вечером и рано утром.

Каждый день?! Это было еще хуже, чем воображала себе Женевьева. Нет, она бы тоже с радостью убежала из поместья, но в лес, в компанию незнакомца? Это ж насколько нужно отчаяться…

Хотя теперь, зная о скором приезде дяди Барта, Женевьева уже и не считала эту идею прямо-таки безумной. Рисковой, да, но имеющей место быть. Особенно на пике раздрая.

– С чего такое самопожертвование?

– Я знаю, что это его сын украл вилку из подарочного столового серебра от Гогенцоллернов. Он наркоман, ему нужны были деньги на дозу, а Кольбе их дать отказался. Я слышал их спор, когда спускался на этаж для прислуги, а потом видел, как Кольбе-младший украл ключ и вскрыл тот ящик. Это я убедил отца, что там с самого начала не было вилки, ведь набор очень старый, еще времен Бисмарка, не все сохранилось.

– Он поверил?

– Я спросил у него, неужели он, такой тонкий ценитель искусства, не рассмотрел этот набор с самого начала, ведь он так восхищался им перед самим Гогенцоллерном. Очевидно, отец серебро и в руки не брал, так что не пожелал позориться и пошел на попятную.

Да уж, это вполне походило на отца. Женевьева покачала головой и снова посмотрела через плечо брата в комнату. Хайнрих уже перевернулся на бок, так что теперь было видно его профиль: четко очерченная линия челюсти, слегка загибающийся к кончику тонкий нос, чуть пухлые губы, пересеченные ярко-алым шрамом. На виске, скуле и даже лбу тоже виднелись отметины. Одни больше, другие меньше, но они буквально испещряли бледное лицо юноши, превращая его утонченную красоту во что-то дикое. И особенно выделялся темно-розовый ожог на шее, начинающийся от самого уха.

– Что у него с лицом? – ахнула Женевьева.

– Ожоги. И шрамы, – констатировал очевидное Хаген. – Он был довольно сильно поврежден, а еще истощен, когда мы встретились.

Он явно хотел ограничиться этим, но поймал суровый взгляд сестры, так что продолжил:

– Он… не отсюда. И очень долго скитался. И ему нельзя в больницу, – снова напомнил Хаген, а затем, как бы оправдываясь, прибавил: – Ему тут хорошо. Я приношу книги, еду, он помогает мне в саду, мы ходим гулять. Он даже начал разговаривать. Немного, но осмысленно.

– Хаген, он же не собака, чтобы ты его здесь держал. И… что ты имеешь в виду – начал разговаривать?

– Он сперва не говорил вообще. Только кивал, рычал и скулил. Мы даже имя ему выбрали из текста. Я дал ему телефонную книгу, которую купил в киоске в городе, и он сам нашел имя. Когда я спросил про фамилию, он очень сильно помотал головой. Наверное, она ему неприятна. Но сейчас он разговаривает. Просит меня читать и ставить музыку. Ему очень нравится «Neu!». А еще он немного готовит. Пожалуй, это самый осмысленный его навык. Вот сегодня он приготовил шпеккнедель, а вчера на ужин тот сладкий омлет…

– Почему ты его здесь держишь, Хаген? – прервала этот поток мыслей Женевьева. Хаген часто излишне отвлекался, когда тема была ему особенно интересна.

– Я не держу. Он и сам не хочет уходить. Его ищут. И сделают больно снова, если найдут.

– Это он так тебе сказал?

– Ты не видела его ожогов. У него вся левая часть тела до сих пор розовая. Я купил мазь, а часть лекарств сделал сам. Повреждения обширные, но не глубокие, так что пересадка не требовалась. Я сам все сделал, – повторил он уже с гордостью, – сейчас заживает. И раны на лице затянулись, но шрамы все равно останутся. Особенно на губе. Он поранился, когда падал с горы.

– С горы?

– Да, эм… С горы. Я же уже говорил, что он сбежал?

– От чего?

– Это секрет. То есть, я знаю, но не хочу… То есть, не могу сказать тебе. Хайнрих поделился этим только со мной, и мне кажется предательством разбалтывать это вот так. Прости еще раз, Женни. Я правда в безопасности. Это мое любимое место, и я хотел поделиться им с тобой и обязательно бы так и поступил, но позже, когда Хайнрих бы окончательно привык к обществу.

Хаген посмотрел на нее умоляющими глазами, и сердце Женевьевы дрогнуло. Вся эта затея по-прежнему казалась ужасной, опасной и просто глупой. Но она впервые видела брата таким… живым? Будто та глыба льда, окружавшая его многие годы, наконец начала медленно, но неумолимо таять. И если ради этого стоило терпеть подозрительного незнакомца в лесу… Женевьева была готова пойти на компромисс.

– Ладно. Но я буду приходить. Часто. И ты обязательно будешь мне докладывать, если этот твой Хайнрих выкинет что-то этакое. И если я решу, что он все-таки опасен…

– Он не опасен для меня.

– Хаген, – одернула она со всей строгостью, на которую была способна. Этот юный коллекционер живности неясного происхождения и правда не понимал, куда вляпался?

– Хорошо. – Хаген вздохнул. – Я понял. Клянусь, что скажу, если что-то пойдет не так. И ты всегда можешь прийти сюда. Но не трогай растения, ладно?

– Я знаю тебя достаточно долго, чтобы не подходить к твоей лаборатории. А теперь и к твоему ручному псу.

Она последний раз посмотрела на сопящего Хайнриха и ласково потрепала брата по плечу. Что ж, если пребывание дяди Барта покажется ей совсем уж невыносимым, теперь у нее есть место, куда можно сбежать.

Глава 14

– На тебе сегодня весь день лица нет.

Фрида плюхнулась на мрамор длинного ряда раковин, пока Женевьева обновляла помаду перед зеркалом. Она уже и не помнила, когда они, не сговариваясь, решили примкнуть к классической девичьей традиции: зависать на переменах в туалете, болтая о всякой ерунде вроде нового клипа по MTV или грядущего экзамена по биологии. Но Женевьева не жаловалась. Ей на удивление нравилась эта традиция. И Фрида ей тоже нравилась, потому что на поверку та оказалась вовсе не надменной стервой, какой показалась при первой встрече. Более того, в своем бунтарстве Фрида вполне могла перещеголять Женевьеву.

– Вчера был дерьмовый день, – закатила она глаза.

– Все из-за этого конкурса? Про него даже в новостях говорили, в курсе?

Если так подумать, именно в конкурсе было то единственное, что Женевьева могла назвать приятным. Тот парень, Вульф. Точнее, не сам он, ведь он все-таки был мужчиной, значит, потенциальной угрозой, а его набросок. И пусть после него все полетело к чертям, при мысли об образе Артемиды у Женевьевы до сих пор теплело в груди.

– Нет, но мне хватило того, что о нем говорила вся прислуга, мать и даже мой водитель. И знаешь, если им это так интересно, то я бы с радостью уступила место в том дурацком неудобном кресле.

– Полный отстой. Принцессу заставили сидеть.

Женевьева притворно ахнула и толкнула Фриду в бедро. Та только показала язык.

– Заткнись. Это правда трудно! А еще… Ну, потом я поссорилась с родителями и узнала не самую приятную новость. Так что дело не только в том, что я не могу ровно посидеть пять часов.

Это было огромным преуменьшением, но Женевьева словно пыталась убедить себя, что дядя Барт не станет бо́льшим, чем «неприятная новость». Она это переживет, как уже пережила однажды.

– Это хорошо, потому что иначе я бы дразнила тебя этим до конца учебного года. Пять часов? Да я у парикмахера последний раз сидела семь.

– До сих пор не понимаю, зачем ты красишь свой блонд в черный.

– Потому что иначе я похожа на чертову Бритни Спирс. А тебе-то легко говорить, Джулия Робертс.

– Я буквально ненавижу «Красотку». А еще я не кудрявая.

– И зря. Ты отрицаешь свою кудрявость, хотя я по этим волнам вижу, что при должном уходе у нас здесь была бы рыжая львица.

Фрида подхватила одну из прядей Женевьевы и медленно пропустила ту меж пальцев. Волосы и правда вились, но совсем немного и в основном на кончиках, что выглядело небрежно и мило одновременно. Хотя мать они бесили, и она постоянно велела парикмахерам дочери выпрямлять непослушные волны.

– У тебя сегодня дела есть? А то я хотела развеяться, да вот и повод появился вытащить тебя из аристократического болота.

– И куда? – фыркнула Женевьева. – На Максимилианштрассе?

– Слушай, если ты и дальше будешь припоминать мне восторги по поводу «Birkin», я за себя не ручаюсь.

Фрида, обиженно сложив руки на груди, ткнула ее острым мыском туфельки в бедро.

– То, что я экспериментирую со стилями, не делает меня тупоголовой красоткой. Так что нет, никаких дорогих бутиков. У меня идея круче: Глокенбахфиртель. Тебе решительно нужно обновить стиль, а я наконец пороюсь в том их новом секонде. На форуме читала, там какая-то огромная поставка бижутерии в стиле Vivienne Westwood.

– А как же оригиналы?

– Первым шагом моей мести станет выкуп всех твоих здоровых салатов из кафетерия. Будешь есть булочки и толстеть!

Они как раз обменивались демонстрацией средних пальцев, когда из самой дальней кабинки раздалось сдавленное всхлипывание. Фрида так резво спрыгнула на пол, что едва не сломала каблук. Женевьева дернулась, выставляя помаду, как ножик. Но звуков больше не было, будто тот, кто издал их прежде, сдерживался изо всех сил, чтобы не выдать себя снова.

– Эй? – мягко позвала Фрида, присев на корточки, чтобы разглядеть ноги в прорези между дверцей и полом. – Подслушивать чужие разговоры нехорошо.

– Но все в порядке, мы не злимся, – прибавила Женевьева. – Можешь выйти.

Оглушающая тишина длилась несколько долгих мгновений, а затем от кафельных стен отразился тихий скрип. Вытирая мокрые щеки, к раковинам подошла та самая девушка, из-за издевательств над которой Женевьева не так давно врезала Майку.

Тогда она несколько часов проторчала в кабинете у директора, полностью отказываясь признать вину. Пришлось вмешаться отцу, чтобы хоть как-то урегулировать конфликт, ведь придурок Майк не просто требовал извинений, а грозился пойти в полицию. При этом в том, как он доставал девушку, никто из мужчин проблемы не видел, ведь Майк с манерностью театрала поделился душещипательной историей о том, как он пытался флиртовать с девчонкой, а та неправильно все поняла.

– Господи, милая, что случилось? – нахмурилась Фрида, когда девушка дрожащими руками стала умываться.

– Если опять Майк, то только скажи. Мне понравилось ломать ему нос.

Женевьева подмигнула. Помощь другой женщине ощущалась еще лучше, если при этом нужно было унизить мужчину.

– Нет, – судорожно захватив воздух, покачала головой девушка. Волосы прилипли к ее лицу, будто она только вышла из душа. – Дело… в этом.

Она снова захныкала, указывая на челку. Та и правда претерпела существенные изменения с последнего их столкновения. Майк ведь сунул свою мерзкую жвачку в передние пряди, так что теперь те спадали на лоб, слегка минуя брови, делая девушку похожей на скайтерьера.

– Уродство, – сурово констатировала Фрида. Девушка расплакалась пуще прежнего, но все же кивнула. – А чего ревешь-то? Боже мой, деревня… Я этих челок в детстве стригла, ты б знала. Садись давай, исправлять будем.

Она похлопала по мрамору и сунулась в свою сумочку, откуда извлекла расческу с тонкими зубьями и самые обыкновенные ножницы. Женевьева же подала девушке салфетки и ласково убрала ей за уши боковые пряди, чтобы осталась только челка.

– Она правда умеет? – всхлипнула девушка, глядя на Женевьеву доверчивыми карими глазами, придающими ее лицу такое невинное, почти детское выражение, что срочно захотелось припечатать Майка по лицу еще раз.

– Понятия не имею. Но хуже уже не будет.

– Я умею! Свою первую челку я отстригла в шесть лет, сразу после того, как мама запретила мне это делать. Так что давай, красотка, раздвигай ноги.

Девушка так опешила, что послушалась, и Фрида заняла удобную позицию между ее разведенных коленей. Затем она мастерски забрала свою пышную копну в хвост и начала орудовать ножницами так, будто делала это всю жизнь.

– Это на самом деле легко. Куда сложнее ее укладывать, но я тебя научу. И вообще, твоему лицу челка так и просится. У тебя круглые щечки и узкий подбородок, так что с челкой-шторкой будешь смотреться куколкой.

– Толстых кукол не бывает.

– Ты не толстая, – в унисон возразили Фрида и Женевьева.

– Но…

– Никаких «но». То, что ты не выглядишь, как жертва анорексии, не делает тебя толстой. У тебя абсолютно здоровое женское тело.

– Все иначе думают.

– Все – это парни. А мужское мнение не учитывается автоматически.

– Она у нас феминистка, – многозначительно цокнула Фрида, забавно поведя бровью.

– Она у нас мыслит здраво. Этот… «героиновый шик» и прочая дрянь навязана женщинам патриархатом за тем, чтобы мы грызлись между собой и вечно рвались до несуществующего идеала. Вот увидишь, как только все похудеют, в моду резко войдет легкая припухлость. Женщина никогда не должна чувствовать себя достойной, ведь тогда она встанет наравне с мужчиной, а они этого боятся, потому что знают, что проиграют конкуренцию.

– Аминь. Она будет лучшим оратором на следующем женском марше.

Женевьева бы обязательно толкнула Фриду, не будь она так занята исправлением ошибок бездарного парикмахера. И все же она не жалела, что высказалась. Не жалела и о репликах Фриды. В этих обоюдных подколах было что-то странное, незнакомое, но бесконечно притягательное. Для Женевьевы, прежде не знавшей обыкновенной дружбы, это был целый мир со своими правилами, которые удивительным образом приходились ей по душе.

– Тебе легко говорить, ведь ты худая, – печально улыбнулась девушка.

– У меня по бедрам сотня. И грудь с пятого класса из лифчиков вываливается.

– Бедная! – ахнула Фрида. Женевьева поджала губы, чтобы не рассмеяться.

– Большая грудь – это неудобно! Молчи и наслаждайся своей двойкой.

– Эй, это почти тройка! – Фрида ласково сжала собственную грудь, воркуя: – Она не хотела вас обидеть, девочки.

Теперь Женевьева не выдержала, а за ней расхохотались и остальные. И туалет, на время превратившийся в салон красоты, наполнился беззаботным девичьим смехом.

– Это правда неудобно, – согласилась девушка. – Я раньше любила спать на животе, а теперь не могу.

– Вот! А еще нормально бегом не позанимаешься, все вечно трясется.

– И спина болит!

– Точно!

– Все-все, уговорили, большие сиськи – полный отстой. И раз уж мы дошли до такой темы… представишься уже?

– Элизабет. Ну, или просто Лиззи. – Она смущенно улыбнулась. – А ты Женевьева, да? О тебе полшколы говорит. Ты ведь…

– Если скажешь «принцесса», она устроит массовую резню.

– А ее зовут Фрида, но ты можешь звать ее надоедливой задницей.

– Очень красивой надоедливой задницей!

Не прекращая клацать ножницами, Фрида с важным видом оттопырила указательный палец, чем вызвала новую волну смеха.

– Знаешь, – переведя дыхание, начала Лиззи. – Я ведь так и не успела поблагодарить тебя за то, что ты вмешалась тогда, с Майком. Надеюсь, у тебя не было проблем…

– Все в порядке, – отмахнулась Женевьева. – Кто-то должен был поставить его на место. Он ведь к тебе больше не приставал?

– Как раньше – нет. Только бросил в коридоре гадость насчет моей челки.

– Так ты из-за него плакала? – возмутилась Фрида. – У него у самого на голове гнездо, он не имеет права выделываться. И вообще, у мужчин нет голоса в вопросах женской внешности.

– Я возьму тебя заместителем на женском марше.

Женевьева широко улыбнулась и поставила свою косметичку у бедра Лиззи. Раз уж у них здесь салон, она собиралась довести дело до конца.

Они уложились до начала урока, и к тому моменту Лиззи было не узнать: челка сострижена с идеальной точностью, синяки под глазами замазаны консилером, густые, но светлые ресницы накрашены тушью для объема, а пухлые губы переливались вишневым блеском.

– Я же говорила – куколка, – подытожила Фрида, с чувством выполненного долга убирая ножницы в сумочку. – И раз уж мы прошли через каноничное женское событие в туалете, то торжественно приглашаю тебя с нами на шопинг… и еще кое-куда.

– А почему я про это кое-куда не в курсе? – нахмурилась Женевьева.

– Потому что вы, выкормыши тошнотворно правильных семей, придете в ужас, если я сразу выложу все карты на стол.

– Ой, как она прибедняется! У тебя отец половину Мюнхена застроил.

Они вынырнули из туалета в шумный коридор, идя по обеим сторонам от Лиззи, словно охранники. Фрида, поймав на их троице заинтересованные взгляды, послала воздушный поцелуй группке особенно глазастых футболистов.

– Пригорода! И не половину, а треть. И он начал это делать только лет пять назад, а до этого он прорабом работал. А еще раньше – маляром. Так что мое детство и самые бурные годы прошли вдали от вашего аристократического шика.

– Мои родители – просто юристы, – начала возражать Лиззи, но Фрида прервала ее взмахом руки.

– Если я правильно поняла, и ты Элизабет Ахенбах, а не Чарлстон, то твои родители не просто юристы, а владельцы фирмы, девяносто процентов дел которой закрывается с оглушительным успехом. Мама пользовалась вашими услугами, когда идиот-самоучка попытался засудить ее галерею за воровство его «гениальной идеи». Ох уж этот поразительно свежий «Черный круг». Малевич плакал.

– Твоя мама держит галерею? – удивилась Женевьева. Про родителей они разговаривали редко, но обычно Фрида обсуждала только отца, а упоминания матери ограничивались короткими фактами вроде ее трепета перед «Birkin».

– Ага. Она решила, что не хочет быть просто женой богача, так что занимается чем попало. У нее нет ни вкуса, ни таланта, но есть большое желание выпендриться. И это все равно лучше, чем если бы она просиживала дома с бокалом шардоне и головой молоденького садовника между ног.