Волчье время

– Нет.

Она уставилась на него, словно не до конца поняла. Ответ был так прост и холоден, что это ненадолго выбило ее из колеи. Мать тоже прекратила делать вид, что портреты еще хоть кому-то интересны, и теперь косилась на них.

– Нет? У нас был уговор…

– У тебя был уговор с твоей матерью, а не мной. Мое решение – выскочкам вроде этого здесь не место. Это конкурс ремесла, а не цирковое шоу.

Он вздохнул, причем так показательно и тяжело, что это будто выплеснуло ведро керосина в разгорающееся пламя гнева. И ослепленная им, Женевьева не нашла решения лучше, чем топнуть ногой, как малое дитя.

– Это нечестно!

– А я не ищу честности. Я высказываю мнение, и в этом доме оно – единственный закон. И я не собираюсь выслушивать крики зарвавшейся девчонки. Так что замолчи и помоги матери определиться с оставшейся частью мазни.

У нее челюсть отвисла. Отец никогда с ней так не разговаривал, никогда не смотрел, как на дерьмо на подошве ботинка, никогда не унижал ее так сильно. Да, быть может, Женевьева и сама не была образцом правильности, но обращаться к ней так… С тем же успехом он мог плюнуть ей в лицо.

Она могла бы отбить мяч на его поле, найтись с разумным ответом, съязвить, уколоть, но сил на это уже не осталось. Были только усталость, злость и бессилие, и все это смешалось в такой ядовитый коктейль, что даже капли хватило, чтобы глаза застелила пелена.

– Пошел нахрен! – вскричала она, толкая его в широкую грудь. – Ты, твои слова, законы и этот ублюдский конкурс. Можете его себе в задницу засунуть!

– Женевьева! – ахнула мать.

Стоявшая рядом с ней Волчек, с лицом, побелевшим от ужаса, поспешила ретироваться, поняв, что становится свидетелем семейной сцены, которую ей видеть не положено. Дверь скрипнула дважды.

– Что?! Ты обещала! А теперь стоишь и позволяешь ему вытирать об меня ноги. Я знала, что он кретин, но ты… Ты лгунья. А это еще хуже.

Она уже тяжело дышала. В груди давило, знакомо и тошнотворно. В глазах стало горячо. Она не хотела плакать, велела себе прекратить. И это почти получилось, но отец двинулся к ней с таким угрожающим видом, что гул сердца заглушил все прочие мысли. Остался только страх, животный и старый: она одна, сильный мужчина собирается причинить ей боль, и никто не подумает вступиться.

– Не смей, – сквозь толщу ужаса прорезался голос. Единственный, который был способен вызвать у Женевьевы искреннюю улыбку в моменты горя.

Хаген встал перед ней, защищая спиной. В любой другой день Женевьева не преминула бы огрызнуться, что она не дама в беде, но это были именно та ситуация и тот человек, который отбивал у нее всякое желание отстаивать мнимую независимость.

Вид у отца переменился. Если до этого он выглядел раздраженным, то теперь пылал от ярости в буквальном смысле: щеки его порозовели, а шея побагровела, выделив жилы. На виске дрожала вздувшаяся вена.

– Где ты был? – прогремел отец и с такой силой стиснул зубы, что его стоматологу стоило бы начать освобождать следующую неделю от приемов.

– Отойди от нее, – повторил Хаген, и в голосе его уже не сыскались бы былые холодность и спокойствие.

– Я пять часов назад велел тебе прийти в мой кабинет. Пять часов! Тебя искала половина прислуги. Где ты, черт возьми, был, Хаген?

Рев его закладывал уши. Жаль, что конкурсанты уже ушли, а то им бы выдалась отличная возможность узнать, почему Виттельсбахов зовут баварскими львами. Но Хаген не съежился, хотя лицо его задрожало. Ему всегда было тяжело выносить громкие звуки.

– Рядом.

Женевьева стиснула кончики его пальцев. Он никогда не инициировал физический контакт сам, но она знала, что когда мир начинает терять для него четкость, только ее касания способны немного его заземлить.

– В твой кабинет я не пришел осознанно, – помедлив, продолжил Хаген. – Я не хочу тратить время на бесполезную истерику, когда Женни нужна защита.

Отец взмахнул рукой, до дрожи сжатой в кулак. Хаген инстинктивно сместился в сторону, полностью загораживая Женевьеву. И это, казалось, окончательно взорвало остатки отцовского терпения.

– Так ты называешь отравление того парня?! Ты его чуть не убил, чертов ты идиот!

– Вилли, милый… – попыталась мать, прильнув к его плечу, но отец грубо ее оттолкнул.

– Он ее домогался. В саду твоего дома, где ты якобы закон. И если бы не я и тот парень, дело могло принять куда более скверный оборот, чем пара часов промывания желудка.

Хаген стал говорить быстрее, теперь тоже хрипло, почти с дрожью. Женевьева снова сжала его ладонь. Она хотела вмешаться, хотела, чтобы не только брат принимал на себя вес этой монолитной плиты отцовского гнева. Но все внутри еще клокотало от той паники, что почти вцепилась ей в горло минутою ранее.

– Ты его чуть не убил!

– Не убил. Не делай из меня дилетанта. Я весьма педантичен в вопросах дозировок. А вот ты абсолютно бездарен в вопросах построения конструктивного диалога, что за последние пять минут было продемонстрировано дважды. Подряд.

– Как ты мне надоел! – Отец с силой толкнул попавшийся под руку холст и описал неровный круг по мастерской, как загнанный в клетку хищник. – Ты можешь хоть раз побыть нормальным?! Что вообще происходит в твоей больной голове?.. Чем мы такое заслужили? Я и твоя мать – хорошие люди, а нам все равно достался… выродок.

– Вильгельм!

Этот возглас матери звучал уже не тихо, не с ласковой попыткой угомонить разбушевавшегося медведя, а именно так, как и должен был звучать: с холодной, стальной уверенностью. Как приказ. Это было не просто имя, а четкое, понятное «Замолчи». И, вторя ему, наконец очнувшаяся от пут ужаса Женевьева церемониться не стала:

– Заткнись. Единственный выродок здесь – это ты. И поверь, все мы будем счастливы, если однажды чуть не умрешь ты. А еще лучше – если умрешь.

– Дети…

Мать протянула к ним руки, но они упали плетьми к ее бедрам. Ситуация уже была на грани, и теперь Женевьева утянула всех по ту сторону. Потому что, пусть сказано все было в пылу ссоры, истина в этих словах тоже была. Она не стала бы грустить, если бы отец умер. Не из-за себя. Из-за Хагена. Не будь отца, тому бы не пришлось ломать себя ради его идеального образа наследника Виттельсбахов.

Отец остановился. А затем ему хватило пары размашистых шагов, чтобы оказаться перед ней, оттолкнув Хагена. Дыхание снова стало учащенным. Она едва справилась с предыдущей паникой, а новая ударила по ней с удвоенной силой. Она так сильно сжала кулаки, что ногти до крови впились в ладони. Но она не опускала глаз. Лучше уж умереть от разрыва сердца, чем от унижения.

– Тебе повезет, – прошипел отец, склонившись к ее лицу, – если какой-нибудь слепой болван женится на тебе раньше, чем заметит, какая ты невыносимая дрянь. А ты… – Он перевел мечущий молнии взгляд на сына. – Ты должен был быть моим наследником! А стал моим главным разочарованием. Убирайся! И не смей подходить к своему кабинету. Я велю Кольбе запаять замок.

Хаген тоже дышал неровно. Грудь его вздрагивала, губы кривились. Взгляд стал безумным, бегающим. Его тоже охватывала паника. Но природа у нее была иной. И у Женевьевы разрывалось сердце, что отец столь глуп и слеп, что не замечал кровоточащие ментальные раны собственных детей.

– Я не уйду, пока ты не извинишься перед Женни, – совладав с голосом, настоял Хаген, и это стало последней каплей.

Женевьева слышала, как вскрикнула. Почувствовала, как запершило в горле, как легкие вытолкнули воздух. Отец двигался с чудовищной скоростью, и вот шея Хагена оказалась в тисках его огромной лапы. Он не душил его, только держал, вынуждая задрать голову, как схваченного за шкирку щенка.

– Вильгельм, хватит, пожалуйста!

Женевьева и мать ринулись к нему одновременно. Пока одна беспомощно повисла у него на локте, вторая, не помня себя, заколотила по монолитному телу кулаками и ногами, даже головой. В момент, когда в дело пошли ногти, отец наконец выпустил Хагена, и тот почти осел на пол.

Остатки собранности улетучились. Айсберг раскололся на части, и остался только мальчик, дрожащий и задыхающийся. И даже так, будучи сломленным, первое, что он сделал, это выскочил перед отцом, чья злость теперь снова грозилась переметнуться к Женевьеве.

– Хаген, лучше уйди, – прохныкала она, теперь не касаясь его, чтобы не напоминать о болезненной хватке. – Я потом приду к тебе. Обязательно выпей воды. И помни про технику. И… и можешь взять у меня из комнаты тот набор с LEGO!

Она кричала ему в спину, молясь, чтобы он сделал, что должно. Если пострадает и Хаген, она спалит это чертово поместье дотла. Ей было плевать, о чем таком болтал отец, в чем виноват брат. Он мог хоть убить каждого десятого, но все равно бы остался человеком, чья безопасность всегда стояла выше ее собственной. И она знала, что ее безопасность для него находится на том же месте.

Глава 12

– Тебе не стоило так говорить, – сухо сказала мать, стоило двери за Хагеном закрыться.

– Я не собираюсь слушать твоих советов, что мне стоит делать, а что – нет. Им пора уже понять, где их место. Они… этот сброд… опозорят меня. Они уже это делают! И я представить боюсь, о чем доложит в Швейцарии Бартоломью.

Женевьеву будто ударили в живот. Нет. Это имя… Это проклятое, замаранное имя, и намек, что крылся под ним, заново погрузили ее в ту пучину, из которой ее вывела защита Хагена. Он приедет. Он будет здесь, под одной с ней крышей. Снова. И она опять промолчит. И никто опять не заметит. А даже если что-то и бросится в глаза матери или прислуги, никто не станет думать, будто добрый дядюшка Барт способен на больший грех, чем лишний бокал рислинга перед сном.

– Твой брат может докладывать о чем угодно. И первым делом о том, как ты хватаешь собственного сына за горло.

– Не смей меня судить! Я должен был преподать мальчишке урок.

Мать выглядела воинственной. Она уперла руки в бедра и смотрела на отца так, будто вот-вот собиралась насадить ему на голову один из холстов, как мельничий желоб. Отец тоже не уступал. Но вся их перепалка смазывалась, звучала приглушенно, будто была фильмом на старой испорченной пленке. Женевьева даже не могла удивиться, что мать впервые на ее памяти не проглотила унижение молча.

– Когда? – прошептала Женевьева, чувствуя, как невыносимо сухо стало во рту. – Когда он…

– Через пару дней, – оборвал отец, бросив на нее раздраженный взгляд. – И только посмей включать перед ним этот твой режим дурочки с промытыми мозгами. Последнее, что нам надо, – это выставлять себя идиотами в глазах семьи.

– Почему ему обязательно жить здесь? У него есть квартира в Мюнхене.

– Потому что он мой брат! И потому что в этом доме мне чертовски не хватает компании достойного человека. Две женщины и болезный… С кем мне общаться, милая? С дворецким? Так что когда мой брат говорит, что хочет приехать на пару месяцев, чтобы решить какие-то вопросы по сделке, я с радостью предоставлю ему лучшую комнату. И никто не посмеет мне возразить.

Он все говорил и говорил, а слова будто били Женевьеву по голове. Достойный… Вот кем отец считал дядю Барта. Самого гнусного, самого мерзкого человека в мире. Перед глазами окончательно помутилось. Дышать удавалось с трудом.

– Пару… месяцев.

Женевьева сама не слышала, как произнесла это – до того тихо получилось. Разговор продолжился, а она, шатаясь, побрела к дверям. Инстинкт убежать, спрятаться, сделать вид, что она не знает парализующей правды. Он. Здесь. В комнате, что через дверь от ее собственной. Как тогда.

Снова.

Она не помнила, как добралась до спальни. Но мутное изображение накренилось, и под ватным телом появилось что-то твердое. Кровать. Тело била дрожь. По щекам текли обжигающие слезы. Пересохшее горло рвали всхлипы. Истерика. Постыдная, противная и знакомая. Лишающая воли. Не позволяющая сделать то, что должно.

Женевьева могла сколько угодно рассуждать о том, как поступила бы, но правда была в том, что один лишь толчок отделял ее от омута, превращавшего ее в то безвольное восьмилетнее создание, которое она поклялась похоронить в молчании.

Она умерла, одинокая, сломленная, выброшенная, чтобы на ее прахе родилось нечто куда более сильное. Но даже на самый крепкий стебель розы найдется достаточно порывистый ураган. И в ее случае этим ураганом всегда был и оставался дядя Барт.

Дверь тяжело закрылась, когда Женевьева почти сумела выровнять дыхание. Она успела понадеяться, что это Хаген, но вместо него на край кровати опустилась мать. Она ласковым, неуместным жестом отвела от лица Женевьевы спутанную рыжую прядь и костяшками стерла слезы.

– Ты же его знаешь… – прошептала она горько. – У него вздорный характер. Горячая баварская кровь. Ты это унаследовала…

Женевьева зажмурилась, будто это могло приглушить материнский голос. Сердце еще больно билось в горле, почти заставляя стошнить. Побелевшие пальцы комкали простыни.

– Когда он успокоится, я поговорю с ним. Он поймет, что ты не виновата. Его разозлил Хаген… из-за того мальчишки. И неповиновения.

Мать погладила ее по плечу, заставляя съежиться.

– Он извинится, вот увидишь. Не плачь.

Женевьева уткнулась лицом в подушку, потому что эта дурацкая просьба сработала ровно наоборот – слезы потекли с удвоенной силой. Хотелось кричать. Плевать ей было на отца и его злость. Он всегда был уродом, и они все это знали, включая мать, которую замуж выдали ее ушлые родственники из Гогенбергов, когда их род начал беднеть. И вместо того, чтобы бороться, она смирилась, чем обрекла двух своих детей.

– Я уговорю его пропустить этого твоего художника дальше, – вздохнула она, припадая к плечу дочери в нелепой попытке обняться. – Тебе не о чем расстраиваться.

Вместо всхлипа у Женевьевы вырвался болезненный смешок. Так вот в чем дело… Эта слепая дура думала, что она плачет из-за портрета и ссоры. Как же глубоко вросли в нее розовые очки… Или как крепко укоренилось желание оставаться слепой. Ведь так она могла делать вид, будто ее жизнь соответствует всем этим помпезным статьям из хроник: счастливая семья, прямые наследники баварской короны, настоящая королевская кровь. О том, что наряженный в шелка кадавр этот давно сгнил, никто думать не хотел.

Мать просидела с ней минут пять, а после в траурном молчании отбыла в свое слепое королевство. Женевьева лежала еще долго, глядя на переливы крошечных пылинок в солнечном свете, прежде чем нашла в себе силы умыться и сменить одежду, чтобы хоть немного почувствовать себя прежней. Она знала, что больно будет в будущем, но раньше назначенного в гроб ложиться не собиралась. Это было дело принципа – не доставить ему удовольствие, сломавшись быстрее, чем он ожидает.

Боль не угасла, но отступила на второй план. В отличие от родителей, Женевьеве было, о ком переживать больше, чем за себя. И сейчас этот кто-то нуждался в поддержке даже больше, чем она сама.

Глава 13

Ноги, путаясь, сами привели ее к комнате Хагена. Но ответом на стук стала тишина. Женевьева предприняла еще три попытки, прежде чем распахнуть дверь. Сейчас было не до церемоний. Она взяла себя в руки, и ей было необходимо убедиться, что брат тоже нашел в себе на то силы. Он должен быть в порядке… Хотя бы он.

Внутри, как и всегда, было прохладно. Хаген не закрывал окна, не задергивал шторы, и комната всегда полнилась светом: солнечным или лунным. Но ни один из них не был способен оттенить общую аскетичность интерьера. Келья ученого и склеп аристократа одновременно.

Воздух был стерильным, пахло старым деревом и воском для паркета. Ни парфюма, ни юношеского пота. Порядок доведен до абсолюта: книги на полках стояли по росту и цвету корешков, письменные принадлежности на столе выстроены по линейке. Ни пылинки, ни намека на личный беспорядок. Лишь на прикроватном столике лежал единственный хаотичный акцент – любимая книга Орфилы, но в этот раз с компанией, с атласом Зоммеринга.

Самого Хагена видно не было. Только складки на черном шелке простыни давали понять, что он все же был здесь. Но ни коробка «Космической Одиссеи», которую он все-таки прихватил из комнаты Женевьевы, ни шкатулка швейцарского хронометра, в механизме которого он обожал ковыряться в нервные моменты, не были вскрыты. Казалось, он передумал. Решил, что этого недостаточно.

– Где? – почти рыкнула Женевьева, когда на выходе столкнулась с Кольбе. – Где мой брат? И не смей юлить.

Ей стоило бы быть повежливее, но на сегодня лимит хорошего отношения к самцам человека она исчерпала. И пусть это явно не порадовало старого дворецкого, он безропотно доложил:

– Герр Хаген выразил желание прогуляться с двадцать минут назад. К сожалению, любые предложения сопроводить его в лес он отверг.

– И вы отпустили мальчика в истерике в одиночестве! Потрясающая работа.

Она снова начала волноваться. Она-то могла себя контролировать, даже если дело касалось панических атак, но Хаген… Ее драгоценные хрусталь и алмаз в одном флаконе. И сейчас, когда второе было бездушно стерто в пыль отцовским гневом, осталось только первое.

Женевьева ускорила шаг. Было только одно место, куда Хаген решил бы прогуляться. И надежд оно не внушало.

К моменту, когда она окольными садовыми тропами добралась до пристани, «Ахерона» и след простыл. А разум окончательно вернулся к Женевьеве. И это оказалось еще хуже, ведь теперь она ясно видела всю картину: ее брат, чей полет мысли в лучшие дни оставался для всех загадкой, теперь где-то один на другом берегу озера, в чертовом лесу.

В голове тут же зароились все сказки о безумном короле Людвиге, что рассказывала няня в детстве. Он утонул здесь же, на этом самом озере, и теперь это было все, о чем могла думать Женевьева. Да, быть может, «Ахерон» успешно пришвартовался к противоположному причалу сейчас, но на обратном пути может случиться что угодно!

Нужно было позвать взрослых, но именно с них все и началось, так что Женевьева приняла волевое решение одолжить любимую посудину отца, «Орфея», на котором он катал мать, когда в их отношениях случались редкие моменты просветления.

Управляться с веслами Женевьева не умела, но нервы не терпели ошибок. Да, бицепсы горели, но зато она вполне неплохо, пусть и под углом, встала у пирса и даже сумела завязать узел. А вот следующие несколько мгновений прошли в смятении. Она никогда не была на этом берегу, устланному галькой и глиной. И только одна кривая дорожка вела к густой лесной кромке, за завесью первых деревьев которой клубился сумрак.

Кроны сходились над головой, образуя тенистую аллею. Месиво бурой прошлогодней листвы едва слышно шуршало под ногами. Атмосфера напоминала фильмы ужасов в тех их стадиях, когда главная героиня еще не знает, что уже через полчаса хронометража будет убегать этим же путем под аккомпанемент собственных воплей.

Через десять минут пути Женевьева пожалела, что вообще вошла в лес. Стоило позвать хотя бы Кольбе, семья которого служила Виттельсбахам поколениями, а значит, он должен был ориентироваться в местной географии. Тем не менее, она не сворачивала. Хаген по-прежнему где-то здесь, причем совсем один. И пусть он наверняка знал лес лучше нее, ей не хотелось оставлять его после таких жестоких слов отца. Тот никогда не скрывал своего отношения к недугам сына, но выражать его столь открыто…

Несмотря на то, что вход в лес остался далеко за спиной, а поросль деревьев стала гуще, тропа не пропадала. Она сужалась, петляла среди диких кустарников, но оставалась четко различимой, будто по ней ходили регулярно.

Женевьева задумалась, как часто в последнее время отсутствовал Хаген. Он подолгу бывал в своем кабинете, где ему оборудовали что-то вроде лаборатории юного гения, чтобы он мог еще усерднее готовиться к поступлению на медицинский факультет. Но кабинет этот располагался в том крыле, откуда ближе всего дойти до озера. А если еще суметь незаметно улизнуть через балкон… И пусть Хаген не вязался с образом оторвы, в его голове вполне могла образоваться какая-нибудь загадочная связь, толкавшая его на прогулки в тишине и одиночестве куда чаще, чем думала Женевьева.

За очередным массивом деревьев забрезжило нечто вроде поляны. На ней, окруженный кольцом подступающего леса, стоял небольшой, но опрятный дом со стеклянной пристройкой, пожелтевшие стены которой были увиты плющом. На деревянных рамах окон красовались облезшие резные наличники, а на восточной стене – выцветшая воздушная роспись, будто архитектор решил смешать русский и баварский стили в один, но не рассчитал пропорции.

Тропа вилась до входной двери, минуя усевшуюся в грунт полукруглую площадку. Трава, однако же, была сострижена, а в двух кадках под фонарями обильно цвели кливии. Кому бы этот дом ни принадлежал, отшельник этот весьма щепетильно относился к месту своего забвения. Особенно этот вывод подчеркивали банки, накрытые брезентом под одним из окон, от обновленного наличника которого пахло свежей краской.

Женевьева остановилась в паре шагов от входа. Теперь вспомнилась сказка про Гензеля и Гретель, а ухнувшая где-то вдали сова воплем своим только подстегнула разбушевавшуюся фантазию. И все же Женевьева постучала.

Жест казался таким абсурдным. Вся ситуация, на самом деле, казалась такой. Она стояла посреди леса, у дома, будто ураганом перенесенного откуда-то с востока, и стучала в искреннем ожидании того, что ей откроют. И кто? Ведьма, пожирающая непослушных детей?

В глубине дома послышался шорох и тихие, почти кошачьи шаги, различимые лишь из-за предательски скрипящих половиц. Женевьева почувствовала, что кто-то замер по ту сторону двери, но медлил. Страха больше не было. Она почему-то была уверена, что ей не причинят вреда.

Наконец дверь отворилась. На пороге стоял Хаген, безуспешно пытающийся придать себе непосредственный вид. Женевьева вздернула бровь. Так они и стояли, глядя друг на друга, в полном молчании под музыку птиц из леса.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Хаген. Женевьева аж прыснула.

– Это я должна тебя спросить! Ты что, решил поиграть в принца-отшельника?

Хаген заметно стушевался, и выглядело это так, будто обругали кота: вид вроде виноватый, но в глазах ни капли раскаяния.

– Я волновалась за тебя, – уже мягче добавила Женевьева. – Кольбе сказал, ты пошел прогуляться, и я сразу поняла, что отпускать тебя одного не стоит. Особенно после…

– Я в порядке. Это… я не должен оставлять тебя одну.

Хаген расправил плечи. Так он выглядел совсем взрослым, а не тем долговязым юношей, каким был еще пару лет назад. Женевьева не сдержала теплой улыбки. Да, у них бывали моменты ссор, но видеть, как из капризного мальчугана растет настоящий мужчина, было и странно, и трепетно одновременно.

– Эй, старшая сестра здесь я, так что не забирай мое право заботиться о тебе. Я тебе когда-то подгузники меняла, вообще-то.

– У нас разница два года, ты физически не могла этого делать. Более того, я совершенно уверен, что этим даже наша мать не занималась. Я ставлю на фрау Бикович.

Теперь Женевьева рассмеялась. Хаген позволил себе маленькую, но потому еще более ценную улыбку.

– Будем дальше обсуждать, как ты гадил в детстве, или ты наконец впустишь меня в свое лесное царство и расскажешь, какого черта ты здесь делаешь? И вообще что это такое – здесь?

Хаген кивнул, замер ненадолго и только после догадался отступить на пару шагов, чтобы Женевьева вошла в дом. Внутри, вопреки ожиданиям, было светло, пахло деревом и цветами, а на винтажном проигрывателе крутилась пластинка Клауса Шульце, «Miditerranean Pads», которую Женевьева подарила брату на прошлый день рождения вместе с целым сборником краут-рока.

Гостиная была небольшой, по-настоящему уютной: стены из темного дуба, массивный камин из грубого песчаника, возле которого стоял ящик со смолистыми полешками. На полке покоились старые медные подсвечники, уже начавшие зеленеть, и старинная курительная трубка, застывшая в ожидании хозяина, который уже никогда не вернется.

Напротив камина стояли два потертых кожаных кресла, а между ними устроился низкий столик из цельного куска древесины, сейчас погребенный под раскрытой прописью и раскиданными ручками. На стене висело ружье, явно турецкое, судя по пятигранной форме приклада, а под ним – пожелтевшая карта охотничьих угодий с пометками.

Было ясно, что Хаген сделал это место своим. На одном из подоконников, заменяя охотничьи трофеи, стояли аккуратные ряды стеклянных банок с герметично закрытыми крышками. Внутри темнели земля, корешки, высушенные листья и цветы, подписанные педантичным почерком. Рядом лежал очередной атлас, на страницах которого были разложены засушенные стебли неизвестного Женевьеве растения.

– Это лесной домик нашего деда, – закрыв дверь с такой тщательностью, будто защищался от воров, сказал Хаген. – Я нашел его три года назад, а недавно начал делать ремонт. По мере возможностей, конечно.