Волчье время

Они миновали коридор, больше похожий на галерею предков. Десятки пар глаз смотрели с потемневших от времени холстов. Мужчины в латах и бархатных камзолах, женщины в жестких корсетах и жемчужных нитях. Их лица, выписанные с беспристрастной точностью, не выражали ни гостеприимства, ни вражды – лишь холодное, накопленное за века безразличие к щепке, которую на мгновение занесло в их вечность.

Затем последовал малый зал. Зеркала в золоченых рамах, тусклые от возраста, удваивали пространство, создавая ощущение ловушки. Хрустальные люстры, погасшие сейчас, висели, как стая замерзших светлячков. По стенам стояли витрины с фарфором, а у дальней стены возвышалась печь, облицованная изразцами с геральдическими львами. Огромное помещение для ничего. Квадратные метры, способные вместить в себя целую квартиру, отведенные лишь демонстрации нажитой роскоши. И в Вульфе одновременно боролись восхищение художника и негодование нищего.

– Мастерская, – наконец объявила Волчек, и пятеро молодых людей, следовавших за ней, как утята за матерью, неловко замерли перед огромной дубовой дверью.

Первым, что ударило по ощущениям, стал запах. Он был полной противоположностью всему, что Вульф оставил за спиной. Пахло льняным маслом, свежей древесиной и краской. Запах творчества. Запах жизни. Запах его мира. И это принесло Вульфу почти физическое облегчение.

Помещение было огромным и, по-видимому, занимало всю торцевую часть одного из флигелей. Свет лился через ряд огромных окон, и на полу вилось теневое кружево крон разросшихся по ту сторону лип и платанов. Стены оказались выкрашены в матовый серо-зеленый цвет. Одну сторону украшали несколько старых гобеленов, на другой высились полки с гипсовыми слепками: Венера Милосская, Дискобол, разрозненные части лица – нос, глаз, ухо.

Несмотря на общий лоск, нигде не было видно ни потертостей, ни лихих капель краски, ни папок с набросками. Выверенная, прекрасно исполненная, но чуждая мечта. Может, кто-то из дальних предков Виттельсбахов и не чурался брать в руки кисть, но здесь этим явно давно никто не занимался.

В центре стояли мольберты, расставленные с такой точностью, чтобы никто не загораживал свет соседу. А рядом с ними притулились тумбочки с набором кистей, тюбиков краски, палитр и банок для разбавителя. Материалы безупречного качества. Вульф провел пальцем по тюбику с краской «Mussini» с таким трепетом, будто ему дозволили коснуться древней статуи в музее.

Волчек командным голосом объясняла правила, но Вульф не слушал. Не мог. Все его сознание захватило это место. Оно сводило его с ума, дикой волной уносило все дальше от берега реальности. Пальцы жгло от желания взять кисть. И уже не было дела до того, что придется рисовать. Петля бытовухи впервые за долгие годы исчезла с его шеи, и осталось только оно – то чистое, непорочное чувство, что заставляло маленького Вульфа из всеми забытого Матрая таскать угли из старой кухонной плиты и в свете тусклой лампы рисовать, рисовать и рисовать. До тех пор, пока не заслезятся глаза и не почернеют ладони. И пусть он знал, что наутро его ждет ремень, чувство это никуда не девалось, оно лишь пряталось, таилось все глубже, чтобы взрослый жестокий мир не разбил его. И вот, явилось вновь.

Вульф подошел к мольберту. Он был старым, дубовым, на поверхности виднелись царапины, брызги краски и следы от ножа. Первое живое пятно в совершенстве. Следы сотен рук, сотен надежд и разочарований. Вульф положил ладонь на шершавую древесину. И впервые с момента, как он встал с утра с постели, дрожь утихла. Это был инструмент. А с инструментами он умел разговаривать. Не тявкать, не огрызаться, а именно разговаривать.

Волчек закончила говорить, когда каждый наконец занял свое место. Затем она небрежным, усталым жестом указала на то, вокруг чего и были выставлены полукругом мольберты. Небольшое возвышение, задрапированное бордовым и черным бархатом. Юрген был прав. Им предстояло решить самую легкую и одновременно с тем сложную задачку для любого художника. Натюрморт. Классический vanitas1[5].

На бархате лежали предметы, каждый из которых был символом. Кошачий череп, рядом с которым кривой пикой возвышалась оплавленная свеча. Старинный фолиант в потертой коже с массивными металлическими застежками. Кто-то заложил его страницы засушенным цветком, и тот, словно забытый век назад, готов был рассыпаться от дуновения. Чуть поодаль, на грани падения, замер хрустальный бокал в стиле «ремер» с остатками рубинового вина на дне. И венчали композицию изящные, но неумолимые в своей четкости бронзовые песочные часы, в которых верхняя колба была почти пуста. Песок медленно, неумолимо утекал вниз.

– Тридцать минут на набросок формы, – объявила Волчек и театральности ради перевернула часы. – Только тон и композиция. Не старайтесь прыгнуть выше головы, это не ваши мастерские.

Вульф оглянулся на занявшего соседнее место Берта и сидящего по ту сторону от него Юргена. Оба выглядели расслабленными, будто видели такое ежедневно, и эта их уверенность терзала Вульфа больше, чем любое высокомерие. Они были здесь своими и знали это. Остальные, чернокожая девушка и парень-азиат, выражали подобные эмоции. И только Вульф нервно перебирал целую россыпь карандашей всевозможной твердости.

Пока все с критическим интересом изучали композицию, Вульф то и дело поглядывал на то, что за ней. Низкие вазы с удивительными цветами. Ветвистые стебли, лишенные листвы, удерживали на себе колосья белоснежных лепестков с мелкими вкраплениями карамельного цвета. Асфоделусы. Прекрасные растения из мифов, описанные еще Гомером в «Одиссее». И вид их так живо напомнил Вульфу о рыжей эринии, что сидела на постаменте Артемиды, что непривычно закололо сердце, а в воздух будто примешался отголосок ее духов. Что-то дымное, горькое, как полынь, но свежее, как ветер в поле.

Тридцать минут. Песок утекал вниз с неумолимым шепотом. Вокруг уже слышалось царапанье карандашей, сангины и сепии. Берт работал быстрыми, уверенными движениями, Юрген – с размахом, будто делал эскиз для будущего фрескового цикла, а не учебный набросок.

А Вульф смотрел. Смотрел на эту вылизанную, идеальную композицию, в которой каждая деталь кричала о своем символическом значении. Это была не жизнь, а бутафория, театральная постановка. Рисовать это было все равно что переписывать чужие цитаты – скучно и мертво.

Мертвое…

Взгляд снова, будто против воли, уперся в цветы. Призрачные, почти нереальные в своем аскетичном изяществе.

Вскоре рой их достиг асфодельного луга, который

Душам – призракам смертных уставших – обителью служит2.

Щелчок в сознании прозвучал почти физически. Ладно. Хорошо. Он нарисует их чертов натюрморт. Он выстроит перспективу с математической точностью, он передаст ребристость зеленого стекла и холодный блеск бронзы. Он докажет, что его рука стоит их дорогих кистей.

Но он добавит кое-что от себя.

Пальцы обрели знакомую сталь. Вульф взял уголь. Не карандаш, а именно уголь, грубый, пачкающий руки, живой. Родной. Первые линии легли на бумагу резко, почти агрессивно, очерчивая основу композиции. Он не думал больше о Юргене, о Берте, о Волчек, стоявшей у двери с лицом каменного сфинкса. Он вел диалог. Диалог с мольбертом, с шершавой поверхностью бумаги, с тенями, ложившимися в складки бархата.

Вульф работал с яростью и смирением одновременно. Яростью – к этому миру притворства. Смирением – перед самим актом творения. Он выстраивал форму, лепил объем, заставлял светиться изнутри темное вино. Это была не просто техника, это была алхимия. Грязь и нищета Матрая, пыль мастерских, унижения на вступительных экзаменах – все это теперь кристаллизовалось в каждом штрихе, становясь силой, а не слабостью.

И когда основа была готова, когда натюрморт жил на бумаге, как замершее сердце, Вульф совершил свое маленькое предательство. Он, тщательно вытерев руки от угольной пыли, взял тончайший карандаш. Он не стал втискивать цветок в композицию насильно. Нет. Он позволил ему прорасти.

Стебель извивался по холодному бархату, упрямый, цепляющийся за мнимые неровности. Вверх, мимо смерти, мимо быстротечности времени и тщетности земных знаний. Карандаш танцевал в пальцах. Короткие, колючие тычки для чашелистиков, легкие, размашистые взмахи для лепестков, которые казались не выписанными, а сотканными из света, лившегося из окна.

Юрген, бросивший на Вульфа снисходительный взгляд, уже заканчивал свой безупречный и до тошноты скучный эскиз. Берт аккуратно растушевывал тени. А Вульф творил акт вандализма на идеальной поверхности их правильного мира.

Он откинулся назад, сжимая затупившийся карандаш в пальцах, как оружие. На композиции, дышащей смертью и богатством, теперь вились десятки бледных побегов. Мертвое – к мертвому. Он не нарушал гармонии. Он лишь показал, что даже в том, что предвещает смерть, больше жизни, чем в ее идеальной имитации.

– Время!

Голос Волчек прозвучал с резкостью щелчка затвора, разрезав творческое забытье, в котором пребывали участники, и вернул их в холодную реальность зала. Последняя крупинка в часах соскользнула вниз.

Царапанье карандашей и шуршание растушевок сменилось нервным гулом. Кто-то с облегчением выдохнул, кто-то с досадой бросил материалы на тумбочку. Берт аккуратно отложил сангину и с любопытством начал оглядываться по сторонам. Юрген, переступающий с ноги на ногу, уже не выглядел таким самодовольным. И дело явно было не в наброске, а в бледности. Губы у него сделались какими-то бесцветными, а глаза – тусклыми, будто процесс выжал из него все силы. Кажется, на его висках даже выступил пот.

Вульф не двигался. Адреналин, питавший его последние полчаса, начинал отступать, оставляя после себя пустоту и легкую дрожь в коленях. Он смотрел на свою работу, и теперь, без ослепляющего жара творчества, она показалась ему посредственной и безрассудной. Что он наделал?

Волчек медленно обходила полукруг мольбертов. Лицо оставалось непроницаемой маской. Она бросала беглый, оценивающий взгляд на каждый лист, не произнося ни слова. Молчание это было красноречивее любой критики. Она остановилась у работы Берта, кивнула с едва заметным одобрением, затем перешла к Юргену, подарив ему еще один сдержанный кивок.

И вот она оказалась перед мольбертом Вульфа.

Тишина стала густой, звенящей. Вульф чувствовал, как на него смотрят другие участники. Он видел, как Юрген приподнял бровь, готовый насладиться провалом выскочки, но былой снобизм сменился откровенной болезненностью.

Взгляд Волчек же, холодный и аналитический, скользнул по безупречно выстроенной композиции, по тонко проработанному стеклу, теням в глазных впадинах черепа. И замер на призрачных побегах асфоделуса, оплетающих бархат. И снова не дрогнул ни единый мускул. Ни удивления, ни гнева. Лишь глубокая, испытующая сосредоточенность. Волчек смотрела так долго, что Вульфу стало не по себе.

А затем она сделала то, чего не делала ни перед одной другой работой. Она медленно обошла мольберт, чтобы взглянуть на набросок под другим углом, словно пыталась разгадать скрытый в нем шифр.

– Цветов нет на композиции, – сухо сказала она.

– Их нет на переднем фоне, – парировал Вульф, проглатывая ком в горле. – Но это не значит, что их нет на картине в общем.

Он указал на вазы, которые удачно обрамляли постамент, пусть и делали это на почти пять метров дальше. Волчек посмотрела на него сперва холодно, затем удивленно, будто то, что казалось ей неживым, вдруг открыло рот и заговорило. В ответ она не произнесла ничего, только тихо хмыкнула и вышла из зала, предоставив конкурсантов самим себе.

Безымянные девушка и парень тут же стали переговариваться, а Берт с улыбкой подошел к другу, но тот никак не отреагировал на его похвалу. Вульф прошелся, чтобы оглядеть работы конкурентов вблизи. У первых двух ничего особенного, даже зацепиться не за что. А вот Берт удивил. У него были не линии, а летящие, воздушные штрихи, почти как те, что создавали солнце и тени на полу. И все же наибольшее внимание привлек Юрген, который бледнел с каждой минутой еще сильнее.

– Может, не стоило столько пить? – съязвил Вульф и тут же замер, когда тихий шепот двух других участников разбавило громкое урчание в животе Юргена. А потом он заметил и то, как неестественно расширены его зрачки.

Шестеренки в мозгу, только расслабленном после дионисийства творчества, заскрипели в другом направлении. Вульф припомнил уроки химии, больше всего на которых ему нравилось рисовать соединение молекул. Но именно так он и нашел в своей памяти то, что напугало его еще больше. Сульфат магния, о котором пошутил официант. Английская соль. Слабительное. И красавка… Белладонна. Яд. Не смертельный, а для… лучшего эффекта.

Это не было шуткой. Этот псих на самом деле отравил его! И Вульф мог сколько угодно считать Юргена выскочкой и извращенцем, но такой радикализм казался абсолютно чрезмерным, как выстрел в ответ на удар.

Не обращая внимания на удивленный возглас Берта, Вульф ринулся к двери и буквально влетел в малый зал. Он намеревался найти Волчек, Кольбе или даже ту самую девушку. Кого угодно, кто мог бы обеспечить бедному придурку помощь. Но… Он застыл, так и сжимая массивные ручки дверей. Не дойдя до них пары метров, в зале стояли Волчек и мужчина, на котором сосредоточилось все ее подобострастное внимание.

Он был высок и грузен, но не рыхл, а монолитен, как скала, обтесанная ветрами столетий. Пиджак из тончайшей шерсти сидел на нем безупречно, но не скрывал, а подчеркивал тяжесть широких плеч и могучее телосложение. Лицо его, бледное и тяжелое, с крупными, статичными чертами, было высечено из того же мрамора, что и лица предков в галерее. Тот же прямой нос, тот же упрямый изгиб тонких губ. Вильгельм-Карл Виттельсбах. Сама квинтэссенция власти крови, о которой распинался Браун. Король без короны, но с землями, призрачным титулом и совсем не призрачными банковскими счетами.

Он не двигался и не говорил. Он просто позволял своему присутствию заполнить пространство, вытесняя из него воздух. И Вульф с ужасом осознал, что этот человек и поместье будто были сделаны из одной субстанции. Но еще более пугающей мыслью стало то, что взгляд мутно-голубых глаз напомнил ему иной, льдистый и ясный.

– Герр Эммерих! – зашипела Волчек, и от высокомерного спокойствия ее не осталось и следа. – Немедленно вернитесь на место!

– Нет, – ответил Вульф, и сам подивился твердости, с которой это прозвучало. – Один из конкурсантов отравлен. Ему срочно требуется помощь.

– Отравлен?

Виттельсбах посмотрел на него. Именно на него, а не сквозь. Голос его звучал гулко, будто отражался от стен и лишь затем слетал с языка. Или Вульфу, оглушенному пульсацией собственной крови в висках, так казалось.

– Сульфат магния и красавка. Где-то… час или около того назад. Доза небольшая, была смешана с шампанским. Я думал, он шутит… А этот теперь весь бледный и…

Он всплеснул руками и резко выдохнул. Нужно было сосредоточиться. Да, ситуация полное дерьмо, но истерикой делу не поможешь. Более того – был шанс опозориться перед чертовым королем. То есть, не совсем королем, а… Мать его. Это Юргена отравили, а не Вульфа, так почему мысли так предательски путались?

Хорошо, что Волчек больше не стала напирать с расспросами. Она ринулась в мастерскую – уже без былой грации, а с такой же нервозностью, с какой Вульф ее покидал. Сам же он остался в малом зале, лицом к лицу с тем, чье существование презирал… и одновременно чтил, как чтят достойных соперников, без которых борьба и победа не были бы так сладки.

– Отравление, значит.

Виттельсбах на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло нечто острое, сменившееся ледяным интересом.

– И откуда вам так много известно об этом, герр… Эммерих?

Вульф вздрогнул от звуков собственной фамилии на устах этого льва. Вот тут его и перекусят надвое. Вот прямо сейчас.

– Официант сам мне сказал, – с трудом, но ровно ответил он. Ладони снова вспотели. Все спокойствие, что подарило ему творчество, сгинуло моментально. – Мы столкнулись в саду, поспорили… из-за девушки. Официант подошел с бокалом, вручил его лично Юргену, а когда тот ушел, сказал мне, что там слабительное и яд. Я подумал, это шутка такая, а…

Виттельсбах поднял ладонь, принуждая его замолкнуть. Вульф шумно сглотнул. Это был не уровень Брауна и его казино – теперь те казались мальчишками в песочнице. Виттельсбаху же перечить и язвить стал бы разве что самоубийца. А Вульф, несмотря на весь свой фатализм, еще планировал немножко пожить.

– Как выглядел официант? – сухо спросил Виттельсбах. Бесцветные губы его сжались, окончательно теряясь на лице, а взгляд переменился, заставляя Вульфа чувствовать себя еще более мелким и ничтожным.

– Эм… м-молодой, высокий такой, блондин. Похож на вас… – Вульф снова сглотнул, – немного. И глаза у него жуткие, как у… тигра. Да, точно, как у тигра. Животные такие немного, холодные, как лед.

Виттельсбах шумно втянул носом воздух. Это была злость. Но парадоксально именно это и сместило его с Олимпа божественного на человеческий уровень. Потому что Вульф узнал эту злость – родительскую, смешанную с раздражением и усталостью.

На громогласный щелчок пальцами явился тот самый старик, Кольбе, и торжественно кивнул, не удостоив Вульфа и взглядом.

– Найди Хагена и вели ему прийти в мой кабинет, – почти прорычал Виттельсбах. – Немедленно.

И наконец пазл собрался. Официант, показавшийся Вульфу таким странным, официантом вовсе не был. Это был, стоило полагать, сын. Львенок, решивший позабавиться. Или отомстить? Припомнились и слова Юргена о служанках. Быть может, он был не прав лишь в одной детали – с ними время любил проводить не старший, а младший Виттельсбах. А та, рыжая, была его любимицей, которой позволено все, что дарует статус королевской любовницы? От мысли этой внутри у Вульфа что-то неприятно засосало.

Но не успел он опомниться, как Виттельсбах, миновав его, размашистым шагом направился в мастерскую. Вероятно, он с самого начала считал себя главным критиком, отбирающим конкурсантов, а Вульф просто поторопил события и испортил ему настроение. И ради кого? Ради придурка Юргена, не способного удержать член в штанах? И теперь его идиотский порыв испортит шанс сразу пятерым людям.

Не зная, что еще делать, Вульф поплелся обратно. Может, хоть тюбик краски спереть? На память, да и все равно им без надобности – положили их здесь красоты ради, только душу травят.

Однако плану не суждено было сбыться. Виттельсбах, не обращая внимания на хлопочущую у Юргена Волчек, с непроницаемым лицом ходил от холста к холсту. Он смотрел на них долго и пристально, почти как те надменные преподаватели, с которыми имел несчастье столкнуться Вульф на экзаменах в академию. Внутри снова все сжалось, в голове прозвучал нестираемый из памяти неумолимый голос: «Задатки таланта есть, но слабые». А следом другой, самый хлесткий, из последних: «Вам бы не мучить бумагу, а заняться чем-нибудь другим». Черная лапа ярости, ничуть не поутихшей с тех пор, поднялась к горлу, но самым последним пришел еще один голос, полный смеха: «Заняться другим? Иди в политику, брат! Судьба зовет!».

– Что это?

Вульф дрогнул, но выпрямил спину, когда Виттельсбах остановился у его натюрморта. Плющом цепляющиеся за бархат стебли снова приковали внимание. Наверняка это было величайшей ошибкой, какую только совершал Вульф, но именно сейчас, под гнетом королевского присутствия, он понял, что никогда не писал ничего лучше. И даже находил иронию в том, что высочайший его взлет неминуемо окажется его же жесточайшим падением. Раз уж он вступил на эту зыбкую землю мифов, то был готов сгореть, подобно Икару.

– Цветы, – ответил Вульф просто, и теперь ему не приходилось прилагать к тому усилий. – Оригинальная композиция показалась мне слишком скучной.

Взгляд Виттельсбаха лег ему на плечи весом могильной плиты, но Вульф упрямо заставил себя держать голову ровно. Он и так проиграл. Так пусть Его Светлость хоть услышит правду напоследок.

– Композицию составляла лично фрау Виттельсбах, – зло прошептала Волчек, когда заботу о Юргене на себя наконец взял подоспевший штатный доктор.

– Не стоит, – остановил ее взмахом руки Виттельсбах. – Юноша высказал свое мнение. Новое поколение, как я знаю по опыту собственной семьи, в этом отношении чрезмерно.

Губы его дрогнули в скупом подобии улыбки, а сам он снова повернулся к натюрморту. Мгновение тянулась тягостная тишина, нарушаемая только приглушенным голосом доктора, а затем Виттельсбах неожиданно кивнул, причем дважды: холсту и Волчек. Та бросила на Вульфа убийственный взгляд, но вернула себе натужно-вежливый вид, прежде чем обратиться к нему:

– Можете пройти в малый зал, герр Эммерих. Герр Кольбе проводит вас дальше.

Вульф замер. Весь мир замер. А потом обрушился на него с грохотом скоростного автобана. Это был… не отказ. Уж точно нет. Потому что ни к парню-азиату, ни к чернокожей девушке, работы которых Виттельсбах уже миновал, Волчек не подошла, и теперь те, счищая с ладоней следы работы, с грустным видом переговаривались между собой.

Виттельсбах и сам двинулся к выходу, но Волчек боязливо нырнула ему под локоть, перегораживая путь, и что-то поспешно зашептала, стреляя глазами в сторону выбывших конкурсантов. Вульф, полшколы обменивавшийся с Эрихом ответами на тесты, неплохо умел читать по губам, так что слова «расовое разнообразие» смог разобрать прекрасно. И это окончательно вернуло его с небес на землю. Вполне вероятно, что для всех этих снобов он и сам был своего рода «разнообразием».

Настроение грозило снова упасть в бездну, но Вульф краем глаза уловил движение. Берт, поймав его взгляд, показал два больших пальца и подбадривающе улыбнулся. Солнечное дитя, не иначе. И все же Вульф был рад, что оба они прошли дальше.

– Герр Виттельсбах! – насколько мог громко окликнул Юрген, неуверенным жестом отталкивая доктора. – Я настаиваю, чтобы вы взглянули и на мою работу.

– Вам нездоровится, герр… – Виттельсбах скосился на Волчек, и та охотно подсказала фамилию шепотом, но Его Светлость так и не потрудились ее произнести.

Вульф фыркнул. Нездоровится? Да в его собственном поместье его же сынок-псих отравил участника конкурса на портрет его же дочери! Семейка Борджиа какая-то.

– Я настаиваю, – упрямо повторил Юрген, пошатываясь. – Я чувствую себя… вполне хорошо, чтобы продолжить.

Не дав Волчек ринуться в атаку, Виттельсбах степенно вернулся к мольбертам, но едва успел остановиться, как Юрген издал странный клокочущий звук и согнулся пополам.

Завороженные, несколько долгих мгновений все смотрели, как до блеска начищенные броги заплескивает рвотой. И ужас для Вульфа сменился весельем – неуместным, нелепым, а потому безудержным. Он закрыл себе рот ладонью, чтобы приглушить рвущиеся наружу смешки, и выглядел так, будто и сам собирается очистить желудок.

– Фрау Волчек… – металлическим голосом позвал Виттельсбах, глядя на стекающие на пол кусочки закусок с фуршета. – Отведите герра Эммериха и… двух других к остальным. А это, – он шумно вдохнул, – немедленно уберите.

Глава 10

Кольбе проводил их по длинным коридорам к очередным огромным дверям, за которыми скрывалась комната с громким названием «Зеленая гостиная». Вульф хотел было пошутить, не водятся ли в поместье гостиные с прочими цветами радуги, но все, словно сговорившись, шли в гнетущей тишине, нарушать которую казалось ребячеством.

Берт то и дело оглядывался, будто ждал, что Юрген окажется настолько настырным, что последует за ними и сюда. Девушка же нервно теребила шелковый шарф и старалась смотреть строго перед собой. Вульф, к тому моменту вдоволь покатавшийся на эмоциональных горках, уже без зазрений совести или стеснения глазел по сторонам, впитывая обстановку, как музейные экспонаты.

Наконец Кольбе торжественно отворил двери. Если предыдущие залы давили величием, то эта комната дышала уставшей, потертой роскошью. Своим названием она была обязана стенам и изумрудному бархату, которым были обиты диваны и глубокие кресла. Бархат этот давно выцвел на спинках и подлокотниках, обнажив плотную, песочного цвета основу ткани.

Комната была просторной, но не гигантской, и ее пропорции казались почти человечными после сводчатых потолков. Высокие окна в резных деревянных рамах выходили на тот самый сад, где Вульф столкнулся с психом, носившим, как выяснилось, вполне подходящее ему имя – Хаген. Свет, проходя сквозь листву, становился мягким и зеленоватым, отсвечивая в потемневших медных бра на стенах.

Здесь, в отличие от парадных залов, было чем заняться, кроме как пялиться в потолок. На низком столе из орехового дерева были разбросаны журналы: не только искусствоведческие «Art» и «Kunstforum», но и старые номера «Der Spiegel» и даже «Bravo».

И именно здесь собрались те, кого не отсеяли в первом раунде. Человек пятнадцать разбились на маленькие группы. Одни с жаром обсуждали прошедший тур, другие молча пили кофе или минералку, третьи, сжавшись в креслах, пытались абстрагироваться от общего напряжения.