Волчье время

– Сегодня мы поговорим о Юдит Герман, – торжественно объявил Маркус, раскинув руки так, будто хотел объять весь класс. – Но не как о литературном феномене, а как о зеркале. О зеркале, в котором наше поколение видит свое отражение – разбитое, тревожное, но настоящее.

А потом начался урок, и впервые за многие годы Женевьева слушала, а не мысленно упражнялась в язвительности. И чем больше проходило времени, тем глупее казалось ей изначальное твердое намерение после урока пойти к директору и потребовать сменить в расписании курс современной литературы на классическую.

Разум упрямо цеплялся за нелюбимую, но привычную среду, но тяга к свободе оказалась сильнее. И этот Маркус с его летящим говором, полнящимся легким американским акцентом, оказался глотком свежего воздуха в затхлой библиотеке. Он не хотел говорить о литературе, он желал о ней слышать. От них, от каждого, каким бы ни было его мнение. И это завораживало, заставляло Женевьеву листать книгу в поисках сцен, о которых говорил тот или иной ученик.

Из кабинета она вышла во фрустрации. Этот опыт определенно нужно было переварить с той же тщательностью, что и саму атмосферу гимназии. Но одно Женевьева знала точно: ее изначальное мнение не имело ничего общего с реальностью.

Столовая, куда она отправилась после в традиционном смысле неплохого урока экономики, была такой же огромной, как и все здесь. Женевьева, уложив на поднос тарелку с салатом и сок, села к окну, подальше ото всех, даже от расстроившейся ее отказу сидеть рядом Фриды.

Непонимание, противоречие действительности парализовало ее. И это было именно тем, чего во вторую очередь добивалась мать – подавить, сравнять с массой, показать, сколь ничтожен ее бунт. И осознание того, что у нее отлично получалось, отзывалось внутри раздражением, пусть слегка и приструненным теперь сладким отголоском маленькой победы.

Женевьева была кем угодно, но только не тихоней. Она умела ориентироваться в мире, который ее семья считала плебейским, но всегда делала это лишь на своих условиях, а теперь ее будто бросили посреди океана, отобрав единственную лодку.

Она ела молча, не вслушиваясь в жужжащие вокруг голоса и не смотря по сторонам. И все равно краем глаза уцепилась за подозрительное движение на противоположном конце столовой. Майк, оглядываясь на сдерживающую смех компашку парней, медленно шел к сидящей в одиночестве слегка полненькой девушке, которая была слишком увлечена книгой, чтобы что-то заметить. А вот Женевьева заметила все: и тошнотворный блеск в глазах Майка, и комочек жвачки между его пальцев.

Злость, разрозненными кусочками дрейфующая внутри, по щелчку слилась в единое полотно. Такие парни, как Майк, водились везде: в каждой из прошлых школ, академий и гимназий. Они, эти возомнившие себя королями униженные мальчишки, желающие отыграться за собственную ничтожность в семье или в обществе, были тараканами или, лучше сказать, клопами. И пока остальные предпочитали терпеть укусы, обязан был найтись кто-то, кто не побоится прихлопнуть ползучего урода.

Женевьева двигалась быстро, но недостаточно, чтобы за пару секунд преодолеть половину столовой. Девушка успела только вскрикнуть, когда жвачка запуталась в передних прядях ее вьющихся каштановых волос. Компашка наконец разразилась смехом, а Майк, явно довольный своей выходкой, пропел:

– Какие непотребные звуки для коровки! Тебе нужно мычать, а не кричать.

Вместе со своей кликой он протянул омерзительное «му-у», и ко всеобщему улюлюканью присоединились сальные просьбы показать вымя. И судя по тому, как их подхватила вся компашка, скандируя на манер футбольной кричалки, сцене этой случаться было не впервой.

Девушка страшно покраснела, вся сгорбилась, стараясь казаться меньше, и только тихо всхлипывала. Пальцы ее неловко, судорожно путались в волосах, и жвачка застревала все плотнее. И это подстегивало парней продолжать. А самым ужасным было то, что никто из присутствующих не пытался помочь.

– Эй, – одернула Женевьева, пинком по щиколотке привлекая внимание Майка к себе. – Как насчет вместо вымени посмотреть на копыто?

Не успел он развернуться, как в лицо ему с оглушительным треском прилетел кулак. Что ж, обещание никому не ломать нос в первый же день Женевьева не сдержала.

Глава 8

Вульф до последнего отказывался признавать, что нервничает. Дрожь в руках он оправдывал тяжелой сменой накануне. Слабость в ногах – усталостью от долгой дороги. Да и в животе крутило определенно из-за донера в том ларьке. А что до колотящегося сердца… Ну, у его прадеда вроде была гипертония, а наследственность – штука жестокая.

Но чем дальше электричка несла его от Фельдмохинга, тем более нелепыми казались эти оправдания. Тревога липким слоем оборачивала все внутри, и даже завораживающий вид на леса и предгорья Альп, сменившие индустриальные пейзажи, не могли отвлечь от навязчивых мыслей.

Его принцесса, его замок… Какой же стыд. И как только Эрих не поднял его на смех? У самого Вульфа и сейчас алели уши от одного только отголоска воспоминания. А Рудольф… Разодел его, как клоуна, да еще и какую-то свою сумку в довесок дал, мол, солиднее будет смотреться. Хотя Вульфу туда и положить ничего было, кроме стандартного набора: бутылки минералки, бумажника с сотней на обратную дорогу и удостоверением личности.

Он был слишком самоуверен. И теперь, шагая от станции в сторону роскошных вилл, ощущал это острее всего. Шанс казался таким призрачным… Что он, щенок, станет делать в мире разнеженных аристократических львов? Тявкать? Это он умеет. Но если Брауну и Бульдогу его скулеж казался забавным, а потому безобидным, то эти запросто могут перекусить его надвое, чтобы не мешался вошью под лапами.

Но, как и прежде, за всей этой тряской был тихий, но настырный голосок, увещевающий попытаться. Пусть он проиграет, пусть это раздавит его, но это все равно лучше, чем после долгие годы грызться мыслями о том, что произошло бы, прояви он хоть толику храбрости. Как там было? Трус умирает дважды?

Поместье Виттельсбахов было трудно не узнать. Даже среди плеяды старинных особняков оно выделялось, как кабошон сапфира в императорской короне. Оно не просто стояло, оно возвышалось, затмевая многолетние дубы вокруг.

На первый взгляд ничего особенного в самом здании не было: камень, мрамор, стекло, пара башенок – типичный артефакт старой Европы, где каждое поколение добавляло свой этаж, свой балкон, свой смысл. Но чем дольше Вульф смотрел, тем яснее понимал, что перед ним не просто архитектура. Это организм. Древний, как сама Бавария.

Крыши, покрытые темно-зеленой черепицей, казались спинами драконов, устало прижавшихся друг к другу. За окнами – мрак, плотный и матовый, будто поместье впитывало свет, не желая делиться. Фронтон украшен гербом, выточенным с таким тщанием, словно сам камень боялся ошибиться. А вокруг – сад, с собранностью лучших войск наступающий на подъездную дорожку из камня, отполированного поколениями карет, лошадей и машин.

Вульф ожидал пробки из «Bentley», «Rolls-Royce» и прочих дорогих игрушек на колесах, от которых Эрих сошел бы с ума. Но на деле машин было немного, и все они оказались скромно припаркованы возле гаражных ворот. Основное действо велось с торца поместья, где официанты сновали меж разномастно одетой молодежи и всего парочки более возрастных участников. А о том, что это были именно они, догадываться не приходилось: каждого, кто подходил к массивным входным дверям, встречал сурового вида старик, который, сверившись со списком, вежливо, но молча указывал в сторону импровизированной садовой вечеринки.

Несколько раз прерывисто выдохнув, Вульф шагнул навстречу и приложил все силы, чтобы назвать свое имя без предательской дрожи в голосе.

– Эммерих… – Палец, затянутый в белоснежную перчатку, скользнул по бумаге в самый конец. – Вы же присылали письмо?

– Да. – Вульф сцепил вспотевшие ладони за спиной. Вдруг он сделал что-то не так? Вдруг окажется, что понял все иначе? – От… от Вейгеля. От мастерской…

Он сглотнул, стараясь не рычать от разочарования. Тело было худшим предателем. То, что должно было работать на него, теперь подводило в самый неподходящий момент.

– Можно ваше письмо?

Спокойно. Возможно, это лишь формальность. Хотя этот старик никого не задерживал так долго! Вульф подрагивающими руками вытащил сложенное письмо, которое сунул в бумажник для сохранности. И был готов поклясться, что мужчина вздернул бровь при виде его потрепанной сотни.

Вульф перечитывал письмо множество раз и все равно не понял, что такого нашел старик внизу на обороте. Но затем он натянул неестественное подобие улыбки и, сложив бумагу с той же тщательностью, вернул письмо обратно.

Вульф так и держал его в руках, пока на ватных ногах шел в сторону играющей музыки и всеобщего смеха. Эта расслабленная атмосфера казалась такой нелепой на фоне того, что он переживал. Будто кто-то наложил на репортаж об убийстве саундтрек из «Тома и Джерри».

Хотя местная музыка была куда менее выразительна. Что-то вроде «Moby», нечто настолько нейтральное, чтобы не мешать пить просекко и вести светские беседы. Вульф, так и держа в приподнятой руке квадратик, стоял столбом возле столика с закусками, глядя на этих щеглов, в чьих движениях, голосах и улыбках не читалось и капли страха или неуверенности. Будто они знали, что победителей может быть девяносто девять, а Вульф – сотый.

Когда к столику подошла группа молодых людей, одетых в помятый лен, чья средняя стоимость наверняка исчислялась тремя зарплатами Вульфа за месяц, он предпочел отчалить в тень, к большой каменной вазе, с которой свисали побеги какой-то плющевидной зелени. Его одежда, которая дома казалась верхом элегантности, здесь выглядела карнавальным костюмом – слишком новым, слишком старательным, слишком дешевым.

– Возьми хотя бы воду, а то все подумают, что ты часть садового орнамента, – раздался чей-то веселый голос, и в поле зрения Вульфа появился сверкающий белоснежной улыбкой блондин с растрепанными волосами.

Вульф еще ответить не успел, как тот выдернул письмо у него из пальцев и, проделав тот же ритуал, что и старик, удивленно хмыкнул. Рядом с ним тут же появился другой, тоже блондин, но уже причесанный и смуглый, как итальянец.

– От мастерской Астрариуса. – Они переглянулись. – Я-то слышал, что Адам предпочел забрать приглашение себе.

– Уши надо лучше чистить, – огрызнулся Вульф, вырывая письмо и засовывая то в карман. Пламя раздражение слегка поутихло под абсурдностью псевдонима Вейгеля. – И спасибо, но я лучше побуду садовым орнаментом, чем стану пить с такими, как вы.

– С такими, как мы? – ахнул первый блондин и расхохотался. – Черт, а ты не его сын, случайно? Эта манера ставить себя лучше всех в комнате – один в один.

– Сын? Да узнай я, кто будет моим отцом, то самоликвидировался бы еще на пути к яйцеклетке.

Блондины снова переглянулись, и взгляды их, следом обращенные к Вульфу, больше не казались тому полными издевки. Кажется, своим отчаянным тявканьем он вызвал в них нечто вроде… уважения. Второй блондин даже подал ему бокал с шампанским. И на вкус то оказалось куда лучше, чем мог вообразить себе Вульф.

– Я Юрген, – представился первый блондин. – Из мастерской Рихтера.

Вульф поперхнулся. Рихтер? Вроде… Герхард Рихтер? Это звучало как полная чушь, но абсолютная уверенность Юргена не оставляла и шанса на ложь. В какое дерьмо он ввязался, если соревноваться придется с теми, кто ежедневно мог видеть буквально небожителей художественного мира?

– Мы не нападаем, ты не подумай, – подхватил второй блондин, представившийся просто Бертом. Он даже пожал Вульфу руку, когда тот представился в ответ. – Просто увидели, что ты мнешься тут, как слепой котенок, решили подойти. А то фрау Волчек отлучилась, а без нее некому объяснять новеньким, что к чему. Бедная женщина, весь день вынуждена нянчиться с нами, а еще решать уйму проблем. Клянусь, телефон у нее просто разрывался.

– Хотя приятно смотреть, как она тут бегает, – ухмыльнулся Юрген. – Задница у нее в той юбке что надо. Ну, сам потом увидишь.

Берт пихнул друга локтем и закатил глаза. Приятно было знать, что хоть кто-то разделяет скепсис Вульфа к подобным комментариям.

– Ты явно не в первых рядах – продолжил Берт, – так что пока можешь расслабиться. Запускают по пять за раз, а последняя группа зашла вот буквально минут десять назад. Обычно за следующими приходят через двадцать или вроде того. Те, кто выбыл, выходят через парадную дверь, а кто проходит дальше, остается внутри, так что более сочных деталей мы не знаем. Но Волчек сказала, что все материалы дадут на месте, так что зря ты сумку притащил.

– Это мой талисман, – сыронизировал Вульф, хмуро оглядываясь на стеклянную дверь, за которой мельтешили тени. – Они сразу рисуют принцессу?

– Нет, конечно, – фыркнул Юрген, лениво баюкая шампанское в бокале. Судя по блеску в его глазах, тот был далеко не первым. – Это быстрая проверка навыков, скорее всего что-то вроде натюрморта или наброска с натуры, чтобы сразу отсеять неподходящих кандидатов.

– Я подсмотрел список у герра Кольбе… это тот, что на входе. Так вот, там шестьдесят строк. Логично, что они бы не стали проверять шестьдесят портретов.

– А зачем тогда было высылать столько приглашений?

Брови Вульфа все ближе кренились к переносице, хотя информация о том, что ему дадут все необходимое, приятно грела душу. Быть может, он наконец поработает хорошими материалами на хорошем холсте, а не на том провонявшем скипидаром убожестве, что вынужден был покупать по дешевке на рынке.

– Пути аристократии неисповедимы? – с невинной улыбкой предположил Берт.

– Или все дело в очень комплиментарной статье в «Die Zeit», – прыснул Юрген. – Уверен, их королевская задница просто сияет после всех хвалебных од, что там напели.

– И чем вы здесь занимаетесь, кроме как болтаете о погоде и пьете? – перевел тему Вульф. Он ненавидел ждать, особенно когда нервничал. Лучше уж сразу получить пулю в лоб, чем тысячу раз представлять, как та вышибает мозги.

– Ты можешь заняться чем угодно, – пожал плечами Берт. – Только внутрь не заходи. А так все в твоем распоряжении.

Он немного помолчал, а потом с легкой, теплой улыбкой прибавил:

– Если не любишь болтать… можешь прогуляться по саду. Он тут по правую сторону, там очень красиво, но можно наткнуться на курящих официантов.

– Или симпатичных служанок.

Подмигивание Юргена они оба предпочли игнорировать. Берт, оказавшийся куда более проницательным, чем его друг-подмастерье Рихтера, увел того в сторону, чтобы Вульф мог перевести дух в тишине. Уже издали он увидел, как их дуэт разделился, и Берт остался в компании девушек, а Юрген свернул в тот самый сад.

Чтобы занять время и перебить урчание в животе, теперь вызванное уже голодом, ведь перекусывал последний раз Вульф почти полтора часа назад, он сунул в рот пару канапе и артишоков с тарелки с антипасто. По-прежнему чувствуя себя белой вороной, он прихватил с собой бокал и тоже отправился в указанную Бертом сторону.

Сад полностью оправдал его надежды, оказавшись настолько большим, чтобы не топтаться вблизи остальных. Отсюда, с верха каменной лестницы, ведущей к пышным розовым кустам, кипарисам, самшитным стенам и переливам фонтанов, тут и там встречающихся между рядами невысоких деревцев, Вульф мог видеть несколько макушек, выделяющихся на фоне насыпных дорожек. Первая, светлая, что была ближе всех, принадлежала официанту, судя по черно-белой форме. Другие две, тоже светлая и ярко-рыжая, затерялись между разъединенными дугами увитых клематисами шпалер.

Вульф шагнул в тень под одну из них без намерения выйти именно к парочке, но так и случилось, когда пару минут спустя он банально потерялся в этом лабиринте лавочек и клумб с нарциссами, где свет проникал только зеленоватыми лучами, а вид загораживали листья и фиолетовые гроздья соцветий. Вульф хотел развернуться и уйти сразу, как услышал голоса, но что-то в них, особенно в женском, заставило его наоборот сделать шаг шире.

Ожидаемо, светлая макушка принадлежала Юргену. Он, облокотившись на постамент статуи Аполлона, охраняющего вход в противоположную арку, самодовольно глядел на девушку, сидящую возле ног Артемиды. Ее же собственные ноги, теперь находящиеся на уровне лица Вульфа, нервно покачивались, пятками тяжелых ботинок отбивая неровный ритм о мрамор.

– Брось, красотка, слезай, – почти нараспев говорил Юрген с той самой ухмылкой, с которой упомянул о заднице Волчек. – Мне, конечно, нравится вид женщины сверху, но немного в другом ключе.

– Я бы предпочла не знать, что вам нравится, а что нет, – парировала девушка, лица которой Вульф, решивший притормозить в арке, еще не видел. – И уберите руки от Аполлона, это каррарский мрамор.

В голосе ее слышалась надменность, и Вульф вполне мог вообразить, как она ядовито улыбается этому кретину, выбравшему самое неудачное время и место для флирта. Но он был так им увлечен, что не замечал даже нарисовавшегося из тени Вульфа.

– Могу сказать тебе то же самое, красотка. Хозяйка не разозлится, что ты оседлала ее скульптуру?

– Потому что лучше бы я оседлала вас? – устало вздохнула девушка. – Мне это неинтересно. Уходите. У вас сегодня важный день – шанс вылизать ботинки самому королю.

– Поверь, мой язык способен на куда большее…

– Ваш язык не способен даже составлять нормальные предложения. Проваливайте. Сейчас же. Или я возьму секатор, и следующей экспозицией в саду станет скульптура «яйца неудачливого кобеля».

Юрген поджал губы и, оттолкнувшись от постамента, угрожающе подался вперед. Ухмылка его превратилась в оскал, но прежде, чем он сумел что-либо ответить, Вульф вышел вперед, придав себе удивленный вид.

– О, вот ты где! Берт тебя искал. Говорит, там ваша очередь.

Он нелепо улыбнулся, принимая тяжесть полного ненависти взгляда. Но затем тот смягчился, и Юрген даже удосужился кивнуть. Вот только наладившуюся атмосферу сбила девушка. Изящно спрыгнув на землю, она тряхнула копной рыжих волос и не без раздражения заявила:

– Отлично, теперь на арене два петуха. Когда будете драться, не сомните цветы, фрау Виттельсбах их очень любит.

Она так театрально подобострастно произнесла это имя, что Вульф невольно прыснул. Эта разодетая в потертые джинсы и облегающую майку девушка… что ж, самая необычная служанка, которую он видел. А видел он их немало, ведь его бывшая просто обожала фильмы с сюжетами вроде Джейн Эйр. И как только эту рыжую бестию не уволили?

Быть может, он ошибался. Вдруг это дочка той Волчек? Или еще кто, та же конкурсантка. Хотя он бы с легкостью вообразил сюжет, где девушка, несмотря на острый язык и скверный нрав, покоряет хозяина поместья красотой. И думая об этом, Вульф не имел в виду большие зеленые глаза или чувственный изгиб полных алых губ, а взгляд, бьющий током и заставляющий замереть не только оппонента, но и все вокруг.

Она была похожа на эринию и Персефону одновременно. В каком-то смысле Вульф понимал, почему Юрген так к ней пристал. Он бы тоже нес любую чушь, лишь бы подольше стоять с этим порождением хаоса и морской пены.

Но она ушла, так и не взглянув на них больше, и оставила после себя лишь шлейф духов, которые Вульф невольно втянул носом, как влюбленный мальчишка. Хотя о любви тут говорить было нечего. Нет уж, он уже парень взрослый, наученный опытом. Он знал, что такие девушки – это черные кошки, к беде да и только.

– Вот тебе и моралист, – вздохнул Юрген. – Тоже на задницу ее пялишься, да? А я за ней, между прочим, от самой лестницы шел, чтобы поговорить. А тут ты со своим геройством.

– Я не…

– Не пытайся. Я не идиот, знаю, что моя очередь еще не скоро. Захотелось поиграть в рыцаря, понимаю. Но таких сучек надо в бараний рог крутить, поверь моему опыту. Это она сейчас такая строптивая, а как под себя подомнешь – будет охать, ахать и просить глубже.

Он цокнул языком и смерил Вульфа насмешливо-снисходительным взглядом. У Вульфа так сжались челюсти, что семерки заскрипели друг о друга.

– Заткнись.

– Что?

Юрген прямо-таки глаза выпучил. Стоило полагать, никто прежде не решался ему перечить.

– Я сказал: закрой нахрен рот, – почти прорычал Вульф. – Она тебе не мясная кукла, чтобы так о ней говорить.

– Боже мой, она же просто девка. Уверен, старый Виттельсбах таких пачками трахает.

Он махнул рукой и тут же совсем по-девичьи ахнул, стоило Вульфу схватить его за ворот и хорошенько встряхнуть. Вид его явственно свидетельствовал о том, что он не шутит – правда ударит этого кретина, если тот вякнет что-то еще.

– Прошу прощения, – прервал их голос, – фрау Волчек просила всех участников вернуться к точке сбора. Какая-то важная информация.

В двух шагах от них стоял будто возникший из ниоткуда парень, тот самый официант, которого Вульф видел сверху. Он говорил ровным, лишенным всяких эмоций голосом и выглядел как еще одна мраморная статуя из ансамбля: бледный, со светлыми, почти жемчужного цвета волосами, идеальными рубленными чертами лица. И только невероятного льдистого оттенка глаза его следили за всем с животной цепкостью.

Вульф неловко отпустил Юргена и попятился. В этом официанте было нечто такое, что вызывало дрожь наравне с жаром. И Вульф оказался совершенно не готов к тому, что он вместо того, чтобы извергнуть лед и пламя одновременно, почтительно поклонится и протянет Юргену бокал.

Ошарашенный не меньше Вульфа, а также определенно выбитый из седла его агрессией, Юрген проглотил шампанское без задней мысли и, шикнув что-то насчет неудачника, широким шагом направился к лестнице. Официант же, изящно сунув опустевший поднос под мышку, плечом к плечу встал рядом с Вульфом, и вместе они смотрели вслед удаляющейся спине.

– Надеюсь, там был яд, – хмыкнул Вульф, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

– Технически, сульфат магния не является ядом, – все тем же ровным голосом, от которого мурашки бежали по коже, ответил официант. – Но я добавил каплю красавки, чтобы эффект был интереснее.

Вульф прямо-таки сглотнул, глядя на абсолютно серьезное лицо официанта. Тот склонил голову, как сова, выслеживающая добычу. Еще большей жути добавляло то, каким маленькими, меньше точки от шариковой ручки, были его зрачки.

По обыкновению Вульф бы огрызнулся, съязвил, сказал хоть что-нибудь, чтобы вернуть себе ощущение земли под ногами, но общество этого парня не шло ни в какое сравнение ни с покером у Брауна, ни с декадентской атмосферой вечеринки. Было в нем что-то… древнее. И Вульф мог поклясться, что это же самое чувство он испытывал, впервые взглянув на поместье. Или, что еще более точно, когда смотрел на работы Ханса Беллмера.

Слава всем богам, официант, вдоволь изучив его испуганное лицо, выдавил холодную, не коснувшуюся его глаз улыбку и с легким поклоном направился обратно к лестнице. И Вульф только тогда понял, что так долго задерживал дыхание, что зажгло в легких.

– О, – монотонно произнес официант, замирая на первой ступени, – позвольте совет: если вам снова выдастся шанс поговорить с ней… не пытайтесь бравировать своей защитой. Она как Рапунцель наоборот – отрезает волосы, стоит рыцарю только приблизиться к башне.

Он снова склонил голову и ушел, оставив после себя морозный воздух. Вульф, чей мозг просто отказался как-либо абсорбировать последние десять минут, молча поплелся в ту же сторону, откуда пришел. Но не успел он перевести дыхание, как на последней лестничной ступени его окликнули:

– Герр Эммерих?

К нему, утопая каблуками в свежескошенной траве, подошла женщина с таким же суровым лицом, как и у старика на входе. Фрау Волчек, стоило полагать. Вульф призадумался, не проходят ли они все тут кастинг-отбор, как на фильм. Причем жанр у того значился бы «ужасы».

– Простите за задержку. Вот ваш номер.

Фрау Волчек протянула ему карточку, которую пришлось прилепить на единственный нагрудный карман. Тридцать третий… Берт и Юрген, кажется, значились в хвосте двадцатки. Вульф прерывисто вздохнул. Ладно уж, чертов королевский паноптикум, вызов принят.

Глава 9

Он позволил себе еще бокал, прежде чем подошла его очередь. В голове к тому моменту была сплошная каша, так что первые несколько мгновений, миновав небольшой холл, Вульф мало смотрел по сторонам, но затем… Затем не было уже никакого «смотреть», осталось лишь наглое, деревенское «глазеть».

Первым, что поразило его, стала тишина. Даже цоканье каблуков Волчек звучало приглушенно, будто пол не принимал новых звуков без разрешения. Свет, падавший из окон под потолком, не освещал, а разрезал пространство на пласты: золото рам, черный лак дверей, дерево паркета.

Вестибюль был не просто большим, а неестественно высоким. Взгляд, скользнув по темным дубовым панелям стен, упирался в сводчатый потолок, где в приглушенном золоте лепнины застыли сцены из античных мифов. Холодный воздух дышал особенным горьковатым ароматом, присущим скорее музеям, нежели жилым помещениям. В нишах стояли крупные кратерные вазы с узорами «Мейсенский букет», и Вульф хотел было задержаться, чтобы рассмотреть ювелирную работу старых мастеров, но процессия нещадно подталкивала его вперед.