Сказки Темных Городов: 13-тый полк

— А чёрт знает.

— А может, и не знает, — Кот пожимает плечами, смотря за тем, как Фалька засыпает у него на плече.

---

— Итак, — Белый сидит за столом в вагоне-ресторане. Фалька сидит напротив. — Я не хочу говорить много о деле в дороге. Плохая примета.

— Введёте в курс дела там?

— Да.

— Тогда зачем вы вызвали меня сейчас?

— Хотел сказать, что ваш отряд будет под вашим командованием.

— Я это и так знаю.

— Фальката, вы боитесь смерти?

— Нет.

— То есть если я наведу вам в лоб ствол своего револьвера, вы не дрогнете?

— Я попрошу вас выстрелить.

— Даже так? Вы в курсе, что первый ваш приговор был расстрел?

— Возможно. Я догадывалась.

— Вам повезло. Право рождения. Такая дурость. Вы правда считаете себя груном?

— Я являюсь агнцем.

— В чём такая уверенность? — Он открывает бутылку вина с помощью ножа. Белый ловким движением отрубает бутылке горлышко, делая глоток с ровного среза.

— В том, что это моя природа?

— А вот если бы вам можно было умереть, вы бы...

— Да.

— Я даже не закончил.

— Я бы тогда умерла в плену.

— В какой из войн?

— А есть разница?

— Может быть, для меня есть, — Белый снова выпивает вина из бутылки. В ней остаётся больше половины.

— Если для вас это играет роль, то вы выбрали не того для капитана.

— В салагах вам ходить нет смысла, Фальката.

— Почему же?

— Вы наголову умнее любого сержанта.

— Ошибаетесь. Кот, может быть.

— Вы нужны мне двое. Поэтому я отхватил двоих по цене одного.

— Вы же даже не платили.

— Ошибаетесь. Вечный потерял всех и уходит с должности.

— Отец?

— Да. К слову, — Белый кладёт небольшой конверт на стол. — Это от Вечного. Он просил передать. И вы свободны.

Фалька забирает письмо. Подпись отца. Аккуратная, строгая. Пахнет его кожей и туалетной водой, такой же терпкой, как его голос. Фалька держит конверт дрожащими пальцами, но не решается прочитать. Не сейчас. Она боится того, что будет внутри. Лучше сейчас она утонет в разговорах с Котом — будь они в молчании или в звуке, главное, что разговоры обо всём и ни о чём одновременно. Пока так нужно. Пока так требует сердце и голова, которая ужасно устала за месяц заточения в тишине.

Запись 8: Долгая дорога вдоль травяного моря

Оставалось где-то день езды до пункта назначения. Фалька стояла на перроне, смотря за тем, как техники уже двадцатый раз, рассматривая пути впереди, возвращаются, передают информацию и уходят дальше.

— Идти нужно будет пешком, — говорит девушка, закуривая и пуская дым Белому, который снимает фуражку, протирает свою лысину и после вскидывает голову на солнце, которое висело над поездом, словно глаз. Маленькие муравьишки бегали среди рельс.

— Откуда ты знаешь, куда идти? Ты вообще что-то знаешь про северные земли?

— Я знаю их как свои пять пальцев, Генерал, — голос Фальки звучал не так, как обычно. Он звучал намного тише, более хрипло, чем до этого. Да и пахло от девушки страданиями и травой. Белый лишь усмехнулся, слегка прищурившись. Ему нравилось, как девушка ломается каждый день, только вот он забыл, что самая сильная боль заставляет многих менять свою жизнь и идти дальше.

— Сколько примерно идти?

— А сколько нам было ехать по правде? — девушка вскинула бровь.

— Пару часов, — Белый достаёт свои часы, смотря на них.

— Пару часов? — она прищурилась, смотря вперёд, в шелест поля.

— Нам нужно быть вовремя там. Ты понимаешь, Фальката?

— Тогда нам лучше пойти пешком, — девушка выпускает дым, который клубится серой кучкой. — К завтрашнему утру дойдём. Сколько будут перетаскивать поезд?

— Одной я тебя не отправлю. Вдруг ты что-то выкинешь. Таким, как ты, верить нельзя.

— А кто будет отвечать за поезд?

— Лейтенант Пес. Как только пути починят или что там с ними, он приедет с остальной командой. Пойдём мы с тобой и ещё пара человек. Не твоих людей, — хмыкает Белый, чувствуя превосходство над Фалькой, но внутри него что-то пошатнулось. Ей плевать на то, что он выше. Она не будет спорить. Она молча кивает, снова выпуская дым и смотря на небо.

Солнце-глаз как будто подмигивает, тихо смеясь над Белым. Степь гудит. В высокой траве перекликаются шептунцы. Земля тихо урчит под ногами и досками рельс. Они простираются за несколько километров вперёд. Поезд давно скрылся за спинами. Лёгкий туман окутывал степь. Камни изредка поскрипывали под досками. Был один плюс: поезд, на котором они ехали, был один-единственный, и наткнуться на ещё один было невозможно — шансы просто были равны нулю. Белый снял свою фуражку, вытирая лоб платком и смотря на Фальку, которая шла вперёд, засунув руки в карманы.

— Руки вытащи.

— Вас это напрягает?

— Вдруг у тебя нож там?

— Вы не доверяете своему капитану?

— Я много кому не доверяю, — говорит спокойно Белый. — Только её Величеству.

— Не боитесь, что она с вами поступит так же, как со мной?

— У нас особенные отношения, — говорит Белый, вскидывая голову, отчего Фалька поворачивается, вскидывая брови в сторону Белого. Он лишь водружает назад свою фуражку, гордо поднимая подбородок.

— Если вы с ней спите, то это не достижение, — с лёгким отвращением произносит Фальката. — Вы только дали себе отсрочку, Генерал.

— Разговоры, капитан! Что вы себе позволяете?

— Я всегда говорю, что думаю. Мёртвый молчать не может, особенно когда на своей земле, — девушка смотрит на небо. Солнце медленно движется за горизонт, готовясь нырнуть в степную гладь травы. Время тут идёт по-другому. Как-то по-особенному. Белый это чувствует. Часы его показывают, что идут они только часа два, а вокруг потихоньку всё начинает темнеть.

— Вот такие, как вы, — говорит он после часа напряжённого молчания, смотря за тем, как с неба начинает капать дождь, окутанный последними лучами янтарного солнца, — все такие дерзкие?

— Осень наступает в этом году быстро, — говорит Фалька, смотря на траву, в которой бегают шептунцы, разнося новости. Они скачут с травинки на травинку, на рельсы и шпалы, перепрыгивая с листьев одной травы на другую. Фалька спускается с рельс, садясь на корточки и отрывая пару корешков какой-то травы, поднося его к уху.

— Вы хоть что-то знаете о северных землях?

— Меня больше поражает, откуда это знаешь ты? Я изучал твоё досье и...

— Вечный был тут около пятнадцати лет назад. В деревушке, которая была разрушена войной, но простиралась вдоль Болотной. Эта река пересекает весь Север. Тут другие правила, Генерал. Люди могут быть дикие, а поезд после нашего прихода может быть придётся ждать неделю.

— Твой муж вытерпит неделю пути? В зал суда он рвался, как бешеная псина. Почему он вообще с тобой?

— Потому что, — девушка поднимается назад на рельсы, держа в руках несколько травинок, которые переплетает между собой, идя дальше по рельсам.

— Так что там с Вечным? — Белый слегка щурится, стараясь изобразить, что ему всё равно, но какой-то азарт и военный интерес, как у типичного мальчишки, к его же удивлению, берёт верх.

— Ну, сначала я жила в полку вместе с ним. Потом у грунов и столичных появился общий враг, и тут уже я полностью впитывала культуру. Он отдал меня няньке, её звали Пряха. Она рассказала всё. А после, когда на деревню напали, я встретилась со своей Матерью. Я впервые попала в её чертог. Знания одного агнца передаются другому, поэтому мы радуемся, когда встречаем кого-то из братьев и сестёр, и плачем, когда находим подобных нам мёртвыми. Нас всего и всегда двенадцать, которые ходят по земле, но рано или поздно мы встречаемся. Рано или поздно Горный Господин или же на местном Ямыс сталкивает нас всех.

— Ты веришь в старых богов? Есть только Небесная Дева.

— А кто её возвёл в пантеон девяти? — Фалька вскидывает бровь.

— Церковь говорит.

— Только то, что удобно её Величеству? — Фалька растирает травы в руках, отчего они начинают пахнуть кровью и табаком так ярко, что внутри у Белого сердце начинает биться сильнее.

— Сколько тебе лет? В досье говорится, что около двадцати девяти, а ты говоришь, что тебе было пятнадцать, когда ты была тут.

— Я умирала столько раз, что время для меня бессмысленно, — девушка смотрит на него через плечо, отчего у Генерала сжимается всё в животе. Эта девчонка не боится ни смерти, ни власти. Она видела смерть воочию, она говорила с ней. Её отец — её любовник, а Мать — та, которая спокойно может привести костлявую на порог. Она не носит короны, не является правителем, спокойно подчиняется, пытается узнать что-то новое. Внутри у этой девчонки держится голодный хаос, который сейчас обретает запах и форму. Тогда на суде она выбрала путь подчиниться и принять судьбу, чтобы хаос не вышел наружу, чтобы Столица дышала дальше. Чтобы Златоград дальше жрал сам себя, а «Рыжий лес» сменялся циклами, и новый душегуб приходил туда поглощать души виновных. Она не вмешивалась в суть вещей, она наблюдала и отпускала его только тогда, когда нужно было. Маленькими порциями.

Луна водрузилась на небе, постелив пелену из звёзд. Город появлялся уже в поле зрения, но от этого как-то легче не становилось. Ноги ужасно гудели, ещё больше хотелось есть. Белый смотрел на Фальку, которая всё ещё шла впереди. Она молчала. Он и не спрашивал её больше ни о чём — смысла просто не видел. Рельсы под ногами сменились небольшой дорожкой из мелкого щебня, который хрустел под ногами, а бескрайнее степное море сложилось в небольшие домики, даже где-то двухэтажные, напоминающие панельные. Старый пёс шёл по тропинке, держа в пасти украденную булку хлеба. Где-то смеялись мужики, возвращающиеся домой с мясного завода. Город казался тихим и спокойным, словно в нём ничего не произошло и не собиралось происходить.

Белый зашёл в управу. Сапоги все были в пыли, а голова гудела от запаха травы, которым наполнилась осенняя степь. Ужасно хотелось принять ванну и вытянуть ноги на мягкой кровати, чтобы сменить шконку в купе. Он кинул взгляд на Фальку, которая была сзади. На её лице не было ни капли усталости, а в глазах присутствовало лёгкое ехидство, мол: «Вот, я лучше вас переношу дорогу». Белый лишь хмыкает, указывая на стул перед входом в кабинет губернатора города. Фалька молча садится, закидывая ногу на ногу и закрывая глаза, как верный пёс. Разговор её не интересует. От слова совсем. А он был долгий. В любом случае она умеет ждать и будет это делать, пока игра ей интересна. Жалко только, что Белый об этом не догадывается... А она может ждать долго. И ждет нужного времени.

Цикл 4: Праздник «Овцы и Волка» Часть 1: Вечера на Краю, близ реки Болотной

«Самый звонкий крик — тишина, Самый яркий свет — ночь».

Пикник

— Я ожидал вас в другое время, — высокий тощий мужчина смотрел на Белого с лёгкой ноткой усталости и раздражения, ибо его вытащили с кровати. Он слегка злобно смотрел на Белого, который вальяжно сидел на его стуле, покачиваясь из стороны в сторону, оставив своего цепного пса у двери на стуле. Старый кабинет не терпел непрошеного гостя. Стены скрипели в тяжёлом выдохе.

— Дела государственной важности не требуют отлагательств. Что у вас произошло вообще? Почему в вашей глуши пути разломаны?

— А, это. Это у нас завёлся рецидивист один. Местные мужики зовут его Тень. Говорят, что он везде подобно обычной тени. Всё знает, всё слышит. Ещё и местные разбушевались. Вот это страшнее. Я запретил им свои обряды по осени проводить, а тут недавно вода стала как сгустками идти. И Старший на старом заводе говорит о том, что это Горный Господин нас проклинает и что Мать их недовольна. Так я запер их всех в храме, пусть там сидят и осознают, что есть только Небесная Дева.

Белый на слова Губернатора только хмыкает, стуча пальцами по столу. Каждый отдельный «тук» разлетелся по комнате с внутренним криком и эхом, как приговор, который он никогда не вынесет. Белый выдыхает, закрывая глаза и складывая руки в замок на животе, отчего кажется, словно он надулся, как жаба или кто-то около жабьего характера.

— Нашли дом, где мы можем остановиться вместе с моими людьми? И вы в курсе, что управа теперь переходит под нашу юрисдикцию?

— Да, но у меня есть предложение для вас получше. Наш театр довольно большой для всей вашей армии, так же к нему прилегает дом, где никто уже не живёт, как раз для вас, — сказал спокойно Губер, смотря на Белого, который лишь цокнул, проведя языком по зубам.

— Театр. Там поместятся все мои люди?

— Должны в полной мере. И у вас будет отдельная комната.

— Отлично. Тогда дождёмся поезд и я дам распоряжение, а пока определи меня в мой дом.

— Вас проводят, сер, — Губер выпрямляется, отчего его лицо кажется ещё более вытянутым и тонким, а подбородок ещё острее. Белый поднимается, смотря на вытянутую ему руку, и лишь хмыкает, выходя из кабинета, смотря на Фальку, которая дремлет на стуле под дверью кабинета.

Пол скрипел под ногами. Управа провожала нежданного гостя скрипом половиц, чтобы снова погрузиться в сон до приемлемых часов утра. Холод обдувал щёки, пока ноги несли до театрального домика и самого театра. Для маленького городишки театр выглядел крайне помпезно, что удивило даже Белого. Огромные колонны, белые стены давали дань уважения античности и прошлому, которое когда-то было, или будущему, которое ещё будет, но неизвестно когда и простоит ли эта колоннада. Образы двух людей, держащих крышу, нависали над Белым и Фалькой.

Мужчина лишь поправил кепку, пройдя в театр и оглядев его. Большая сцена, огромное пространство перед ней. Театр как будто бы дышал изнутри, а в стенах кто-то перешёптывался. Всё давило на лысую голову Белого, а вот Фалька чувствовала себя прекрасно. За сценой была маленькая каморка, которая и должна была стать её домом на долгое время, которое она теперь будет проводить в этом городе, пока сам Белый расположится в доме рядом с театром. Маленьком, но всё же доме, отдельном от основной массы.

— Тогда увидимся завтра к обеду. Часу второму после сбора зерна, — говорит Белый, вытирая рот салфеткой и снова проводя языком по зубам.

— Да, Генерал, — слегка отстранённо говорит Фалька, смотря на потолок, где висит огромная кукла — образ Матери Земли. Её две головы сделаны из костей и дерева и смотрят точно в центр. От этого на душе становилось чутка легче. Она не молилась, не падала на колени, но просто чувствовала свет Матери на своём лице и плечах. Белому эта кукла не нравилась. Ему не нравился факт, что местные верят в других богов, кроме Небесной Девы, но сейчас ни он, ни губернатор ничего поделать с этим не могли.

— Да, к слову, — говорит он, смотря на Фальку, которая открывает дверь в каморку. — Было бы неплохо, если кто-то открыл двери храма. Негоже, он стоит запертый. Дева всегда должна быть открыта.

Фалька ничего не ответила. Она лишь хмыкнула, открыв дверь и зайдя в каморку.

Пыль летала в комнате, а за стеной ухо улавливало бег мышей. Оставить вещи можно даже не раскладывать, ибо основа у Кота и осталась в поезде. Одному тут было тесно, что говорить про двоих, но уживутся. Справятся. Старая кровать с продавленными пружинами хрустнула под тяжестью походного рюкзака, который был скинут с плеч. Фалька сняла мундир, решив прогуляться по театру, чтобы понять, где что находится, да и просто банально отыскать душ. Один из коридоров вёл в небольшой сад, а вдалеке свои шатры раскинули циркачи. Хотелось окунуться в детство, но старые воспоминания о цирке всё ещё пробегали мурашками по спине.

Коридоры были разрисованы цветами, а окна покрыты витражной мозаикой. Время тут пахло свежими лепёшками старой нянечки, темняком, почему-то мятой. Душ был найден довольно быстро и принят так же, ибо вода в нём была ледяной. Непривычно, но отлично охлаждает мысли. Холодная вода стекала по загривку, падала с шумом на пол, проходя по шрамам.

Ноги сами пришли в степь, к шатрам, где было много местных. Они выглядели истощённо, но краски ярмарки давали им немного счастья на жизнь. Эта ярмарка была другой. Совсем другой. Она была пёстрой, пахла свежим хлебом и терпким вином, огнём и порохом. Звучала оркестрами местных песнопений. Шатры горели цветными красками, а в голове была только одна мысль — прошлое, где она маленькая стоит с маленьким шариком из света посреди толпы, держа за руку Вечного. Он приехал тогда на день, и это был самый счастливый день в её жизни. На один день он перестал быть инквизитором и стал отцом. Девушка остановилась возле небольшого шатра, где женщина продавала пряное вино.

— Как дышит твоя земля? — женщина с платком на голове заглянула в глаза Фальке, тихо обернувшись, словно не поверив увиденному. Фалька же смотрела на небольшую тряпичную куклу, похожую на неё саму, в костюмчике овечки на цирковом колесе. Женщина же высунулась из своего прилавка сильнее, опираясь на него руками, смотря точно в лицо Фальке. Ярмарка вокруг казалась ещё более громкой и яркой. Смех и песни наполняли воздух. Люди становились в хороводы, держась за руки и отплясывая вокруг огромного костра, а сейчас было только раннее утро. Часов пять утра по-нашему. Первые проростки зерна, по-местному. Начало месяца Матери, когда земля дышит и смотрит. Она смотрит тысячей глаз.

— Хорошо, — тихо говорит Фалька, подняв глаза от куклы на женщину в платке. Продавщица расплылась в широкой улыбке, взяв девушку за руку и поведя к небольшому скоплению людей.

— Ты дома, дорогая. Как исхудала. Ты, видимо, с тем страшным человеком? Старая узнала тебя. Глаза твои. Ты такая взрослая уже. Можешь не держать. Тут все свои.

Фалька расплывается в улыбке. Жалко, что не было рядом Кота. Жалко, что сейчас он был там, в душном поезде, а не здесь, в песнях и танцах на ветру, под дыхание земли. Она дышит. Уклад узнал агнца своего. Мать радуется возвращению своего дитя. Своего венца.

Воздух пах табаком и счастьем. Веселье не собиралось заканчиваться. Оно только начиналось. Оно будет весь месяц, а может, и дальше. Фалька впервые чувствовала себя дома, даже под лёгким дождём, среди шатров. Это были не циркачи. Это были гунары. Дети степи. Её братья и сёстры. Часть огромного племени, чью кровь и силу она носила в себе. Голова гудела от веселья и танцев, языков костра и запаха пороха. Терпкий напиток внутри обострял дыхание и нюх. Это только начало. То ли ещё будет.

В каморку Фальката вернулась где-то под вечер, через небольшой сад, который вёл в кишку коридора. Она кинула взгляд на краски и огоньки и огромный столб огня, который виднелся впереди. Степь радуется своим детям. Она счастлива тому, что начинается и что грядёт. Тело упало на кровать, засыпая в лёгком счастье.

— Что это? — Белый смотрел с небольшой веранды Управы на ярмарку впереди.

— Кто-то выпустил местных вчера, вот они свои беснования и устраивают. Ярмарка, как они говорят, «Овцы и Волка». Праздник местной их богини. Есть только Дева. Вот приедет ваша армия, заставит их разбежаться, — ворчал Губер, размешивая сахар в чашке.

— Я это сделал. Пусть бесятся, пока у них есть время.

— Да, только вот кровь льётся рекой и может пролиться ваша. Ваш «цепной пёс» — один из них. Мой человек видел её среди них.

— Цепь затяну потуже, тогда.

— Не удержите?

— Я? Мне бы увидеть Тенью, — перевёл тему Белый.

— Тень? Может быть, он...

Со стороны поля раздался громкий мужской крик, наполненный болью и агонией, отчего стены управы содрогнулись, а за ним раздался громкий и тяжёлый выстрел. Белый сорвался с места, отчего стены задрожали пуще прежнего. Он вылетел в сторону поля, где была ярмарка, заметив Фальку, которая бежала чуть ли не в пижаме, босиком, по колено в грязи. Они оба остановились, заметив, как на огромном кругу из камня, залитый светом, весёлый мужчина издал последний крик, когда всё вокруг вспыхнуло. Яркая вспышка света — и от мужчины остались одни кости. Белый стоял в ужасе. Он повернулся в сторону Фальки, которая остановилась рядом с ним, тяжело дыша. Девушку поднял взрыв.

— Что тут происходит?! — крикнул он, смотря на пляшущих вокруг людей. — Кто это был?!

— Преступник. Один из людей-теней, — говорит мужчина в возрасте, опираясь на свою трость.

— Что за самосуд?!

Фалька хватает Белого за рукав, смотря на него слегка исподлобья.

— Нет, Генерал. Это их земля. Её Величество тут не властно.

— Собирайте ярмарку! — кричал Белый, краснея, как рак, и ещё больше сжимаясь и раздуваясь в своём мундире. А люди его не слушали. Они лишь танцевали и пели. Он повернулся к Фальке, которая лишь вскинула голову. Босая, в одной рубашке и наспех натянутых штанах, она выглядела более величественной, нежели он в мундире. Белый выпустил воздух и развернулся, лишь пригрозив пальцем.

Утро было сумбурным, хотя дальше неспешно перетекало в день. Шатров становилось больше. Людей становилось больше. Белый ждал приезда поезда, чтобы разогнать всех в степи, ибо начал понимать политику Губернатора. Фалька же чувствовала себя дома, и единственное, чего ей пока не хватало, — Кота. Сейчас же она смотрела в спину уходящему Белому. Его фигура скрылась в черте города, куда шатры постепенно добирались тоже, и скоро всё веселье должно было захватить и город. Она повернулась к скелету на колесе, от которого пахло ужасом и совершенным преступлением. Она не спрашивала, за что его казнили. Она разберётся дальше сама. Сейчас нужно до конца проснуться и привести себя в порядок, а скелет на колесе ещё может подождать.

Цикл 4: Праздник «Овцы и Волка» Часть 2: Тринадцатая дочь Матери Земли

— Степи опасны своей тишиной. Опасны своим дыханием. Опасны для тех, кто не знает. Приезжие не знают. Давай так. Так и быть. Мне придётся рассказать чуть побольше о землях здесь находящихся и о том, что вообще происходит. Степи — наука тонкая, Белый, — говорил мужчина лет тридцати с тонким лицом и бледный, словно свет, который свойственен одиноким фонарям на улице, хотя сам по себе он был упитанный. Он чем-то походил на самого Белого, но был его отражением. Они сидели на ящиках в каком-то складе под железной крышей. Дождь хлестал по ней, как будто бы пытался расстрелять это место или стереть его с лица земли, оставив нарыв на коже. Внутри пахло дешёвой водярой, самопальными сигаретами и одеколоном, обычно из бессмертника и можжевельника. Две местные травы, которые на запах терпкие, а на деле не отличаются от нашего боярышника, вымоченного в метаноле.

— Мне плевать, — огрызается Белый. — Что сегодня утром там произошло?! Что за самосуд, Тень?

— Вчера наказали одного из моих людей, — строго говорит мужчина. — А всё почему? — Он поднимает руку, замечая, как Белый хочет его перебить. — А всё потому, что здесь мы не можем ставить свои правила, начальник. — Он хлопает в ладони, громко смеясь. — Праздник «Волка и Овцы» — не просто праздник. Это про смерть. А знаешь, что страшно? Ты привёл волка в овечьей шкурке на его землю. Мать всегда делает так, чтобы тринадцатый её ребёнок оказался тут.

— Тринадцатый? Их же всегда двенадцать.

— Тринадцатый носит венец. Тринадцатый всегда отражение Матери. С одной стороны его преследует голод, а с другой пожирает вина. Три головы Матери. Три головы тринадцатого агнца.

Белый хмыкает, смотря на Тень, который кажется ему сумасшедшим. Он громко смеётся, угрожая ему пальцем. Он цокает и поднимается, становясь резко серьёзным.

— Мои люди наведут тут порядок, — сказал он строго и холодно, отчего теперь ему в лицо смеялся Тень. Белый схватил его за лицо одной рукой, отчего тот сразу испугался.

— Начальник, за жизнь тут я понял одну вещь, начальник. Местные на своей пружине. Понимаете? Давайте так. Рука руку моет, а две — лицо. Отлично? Баш на баш. Оладушки?

Белый отпускает его, слегка толкая и вскидывая голову.

— Оладушки.

— Прекрасно, начальник! Давайте, только отрегулируем один вопросик, — Тень улыбнулся, смахнув пыль с плеча Белого, расплываясь в широкой улыбке, отчего Генерал стал казаться ещё больше жабочным.

Пока одни договаривались и решали какие-то вопросы в душных складах, на другой части города Фалька сидела на траве, смотря за тем, как устанавливаются новые шатры и палатки, а ярмарка набирает обороты. Запах детства и печёных яблок становился всё сильнее, вгоняя в детство и лёгкую тоску по прошлому. По старому, забытому, но со вкусом карамели и каши, которую варила нянька Пряха. Девушка смотрела куда-то вперёд, пока среди людей не появилось что-то знакомое. То, от чего повеяло холодом, но это предчувствие быстро сменил Пожиратель Огня, который рассказал с помощью пламени старую историю о сотворении мира.

— И был бык! — крикнул он. — И имя быка стало Горный Господин! На рогах он держит луну и солнце и смотрел на каждого из земляных людей. Тогда много их было. Это теперь только тринадцать! — кричал мужчина, рисуя пламенем образы людей. — И влюбился бык в одну из ведьм, да настолько сильно, что, открыв свои глаза, разразил он землю первой фразой: «Я могу мыслить!» — и начал думать. А пока думал, тело его бычье стало горой, вены его стали реками, рога застряли в небе: один держит луну, а второй — солнце. И стал бык человеком, который взял себе имя по первой фразе. И стал он зваться Ямыс. Когда ведьма увидела его, то влюбилась с первого взгляда. Только вот было у неё два свирепых брата. Брат Голод и брат Вина. Один ходил в шкуре овцы, второй — в шкуре Волка. И не подпускали они Ямыса к ведьме, — огонь вырисовывал образы всех троих перед лицами смотрящих, отчего глаза у детей блестели, а взрослые смотрели с восхищением и непосредственной радостью. Фалька смотрела так же, наконец отпустив всё, что было внутри. Только одна мысль не давала покоя. Кот... Он там, в душном вагоне. Так хотелось, чтобы он был тут. Сел рядом, на траву, на остывающую землю и просто был. Он даже может ничего не говорить. Просто быть.