Сказки Темных Городов: 13-тый полк

— Ты боишься смерти, Догма? — неожиданно спросила Фалька, выпустив дым.

— Как я могу бояться того, чего нет?

— Но даже мы не вечны, — Фалька смотрит на Мат, которая медленно достаёт пистолет из своей кобуры, не отводя взгляда от человерей.

— У меня нет тех, кто может отправить меня в вечность, сестра.

— Кто знает? Я вот боюсь забвения.

— Даже не голода?

— Голод — всего лишь фактор нашего существования. А что будет, когда Мать отвернётся от нас? Когда даже взор брата Волка не будет на нас падать? Тогда нам будет не до голода, ибо мы просто не сможем его контролировать. А Мать отворачивается тогда, когда мы оступаемся. Тогда форма меняется, и мы меняемся.

— К чему ты клонишь?

— Победа — твоё наказание. Ты катишь камень и пытаешься наслаждаться процессом, но проблема в том, что он всё равно скатится вниз, и процесс становится каторгой.

— Умные мысли, сестра, но к чему ты? Ты словно бог, который сидит в пруду и говорит о том, что на суше ему тоже будет мокро.

— Вот как раз из нас двоих в пруду — ты, брат, — говорит девушка, резко поднимаясь и выплёскивая чай одному из людей в маске, попадая в глаза, отчего тот начинает кричать. Мат же выставляет руку, нажимая на крючок. Маленький мирок Догмы начинает сыпаться под звуки барабана, который только усиливается. Кажется, это больше не его островок тишины.

Огонь пожирает всё вокруг быстро. Крики Победы и других тел в её кроне наполняют сад моментально. Догма хватается за своё сердце, пытаясь хоть что-то сделать, но всё, что у него получается, — это кричать от боли. От того, что внутри всё разрывается на части. Тело его начинает ломаться от боли, досады и голода. Фалька замирает, смотря на существо, которое некогда было её братом. Мат чувствует, как подругу накрывает страх. Страх стать такой же, но он быстро угасает, когда существо разворачивается и начинает разрывать на части человерей. Барабан мешается с криками Победы и тысячей других. Люди не нападают, они танцуют в огне, смотря за тем, как существо — Догма — ревёт от огня, как и дерево. Мат прижимается спиной к Фальке, пытаясь найти хоть какой-то выход из ситуации, ибо люди в ритуальном танце начали их окружать. На ком-то не было одежды, на ком-то были только остатки, но было ясно одно: люди перестали быть людьми. Они полностью стали зверьми и сейчас танцевали на костях своих собратьев и места, которое укрывало их от зубов Златограда.

— Мои глаза! — неожиданно завыл Догма, снова становясь человеком, хватаясь за лицо, которое сам же царапал руками. — Мои глаза, сестра! Спаси! Я ничего не вижу! — Он схватился за Фальку, которая подняла его на плечи. Мат поняла всё по взгляду, все действия. Она не была на поле боя, не знала всех переглядок и движений, но здесь, находясь в окне и чувствуя огонь, даже пусть временного, но товарища. Рука устала целиться. Глаз стал замыливаться. От пепла стёкла очков стали покрываться порохом и магической пылью, от которой и шёл выстрел, но она шла за Фалькой, которая отбивалась, таща своего брата на плечах.

— Помоооогиииии, Дооогмаа! — взывала Победа под барабаны и звериные крики. Это было последнее, что можно было услышать за дверьми, ведущими в сад. Это было последнее, что осталось от маленькой частички дома Догмы.

Догма лежал на траве. Фалька сидела рядом, закрыв лицо руками. Ноги были согнуты в коленях. Мат не трогала. Она не знала, как помочь и что делать.

— Мат, — тихо сказала Фалька. — Сходи, пожалуйста...

Мат ничего не сказала. Она лишь отошла в магазин, который, как назло, был за углом, и вернулась с бутылкой водки. Фалька открыла её, половину вылив на лицо Догмы, а вторую себе на голову. Спирт ударил в нос, мешаясь с запахом пепелища. Крики и барабан ещё стояли в ушах.

— Мерзкий городишко, — сказала Фалька, падая на землю и закрывая глаза, не убирая рук от лица. От неё пахло отчаянием. Впервые от существа, которое выбиралось из любых передряг, начало пахнуть непониманием, что делать. Мат не знала, как помочь. Она просто опустилась рядом.

Догма резко повернулся на бок, хватая Фальку за руку. По его щекам текли кровавые слёзы. Фалька села, лишь обняв брата, который теперь тяжело дышал.

— Я всё же боюсь смерти... Я подвёл нашу Матушку... Я не хочу возвращаться в чертоги...

— Она всё поймёт, брат, — сказала Фалька, сжимая его запястье в своей руке. Тело Догмы стало рассыпаться, отчего Фалька упала на землю, сжимая зубы от боли. Среди порезов стал появляться ещё один, который теперь красовался отпечатком руки Догмы.

«Он передал ей свои знания», — прошептало сердце Мат.

«Как это возможно? Через что?» — голова не могла уложить всё.

«Не спрашивай, — сказало сердце. — Оно должно быть тайной, как твоё прошлое».

Мат лишь положила руку на плечо Фальки. Девушка поднялась с травы, крепко обняв Мат. Впервые Математик слышала, как бьётся сердце Фалькаты. Впервые она поняла, насколько страшно ей возвращаться домой. Догма был маленькой надеждой, что её Величество успокоится, а теперь... Теперь её поручение бессмысленно, ибо Златоград сжирает сам себя. У него нет правителя. Когда-то был Архитектор, но он был крайне давно, и, возможно, сейчас его нет в живых. Мат чувствовала отчаяние Фалькаты, от этого ей становилось ещё страшнее. Хаос в отчаянии — самый страшный ужас, который может накрыть человека, что уж говорить про агнца.

Цикл 3: О чём молчит рыбья голова? Часть 7: И головы летели с плеча

Мат сидела в зале суда рядом с Вечным. Она знала, что гнев её Величества несправедлив. Как можно принести голову того, кому нельзя её оторвать? У кого вообще нет ни головы, ни тела, ничего, что можно было бы принести на ковёр монарху. Нужно было оторвать голову хоть кому-то, но проблема в том, что некого было даже обвинить в маленьком грешке Златограда. Он жрёт сам себя. Он — мышиный король в концепции уробороса.

Её Величество сидела в центре, на троне. Для своих лет она выглядела крайне молодо, но при этом крайне величаво. Она рассматривала документы и рапорты, которые подали обо всём произошедшем в Златом городе. Мат впервые было больно от цифр, ибо её записи всё рассказывали в подробных деталях, включая события вокруг. Возможно, они поставят точку в приговоре для Фальки.

Свой арест она встретила утром, сидя на кухне. Кот был на задании и не знал о том, что может произойти. Единственное, что Фалька успела сделать, — это написать ему письмо. С этого момента прошла неделя. Вечный не находил себе места, рвал и метал, орал на других высших инквизиторов, пытаясь добиться правосудия, но всё, что получил, — выговор и отстранение на несколько дней от любой работы и фразу: «Личное, Вечный, не должно давить на рабочее. Она ослушалась. Должна получить наказание, равное своему поступку». Вечный сжимал руки в кулаки, отчего кожа на костяшках полопалась и раны не заживали. Даже Еж с Пулей сидели тихо.

— Если её приговорят к казне, — сказал Еж, — я ухожу из инквизиции.

— Если приговорят, — говорил Вечный, смотря за тем, как стража всколыхнулась возле входа, не пуская Кота в зал, который приехал прямиком из сечи. Он что-то кричал, но его гнев растворялся в звуках толпы, которая лишь гудела в ожидании суда. Кот пытался позвать стражу, вызвать к совести генералов, но когда ты лишь игрушка, которой играет некто в короне, можно лишь разводить кукольными ручонками. Как это делают все, которые пытаются плясать под дудку её Величества. Фалька не стала это делать. Она полмесяца прождала суда и была готова ждать столько же, просто чтобы показать, как ошибается Королева. Как ошибаются её подворные.

Полмесяца. Её держали в камере почти полмесяца, хотя взяли буквально через четыре дня после возвращения. Фалька знала, что так будет. Знала, что её Величество не простит возвращения без чьей-либо головы. Можно было играть в игру: «Ой, я вернулся по небольшим делам» — и продолжить в Златограде, но есть ли смысл жить внутри костного короля, который рано или поздно разорвёт себя на части? Как бы она ни говорила Первому инквизитору, как ни пыталась что-то доказать её Величеству, ровно в шесть утра, когда Столица наполнялась золотом, а лавочники открывали свои прилавки, Фальката, дочь Третьего Инквизитора Вечного, Тринадцатый инквизитор её Величества, выкурила последнюю сигарету, сидя на кухне, и после на её руках затянулись кандалы, и её голове был вынесен приговор. Не за то, что она проливала кровь. Не за то, что где-то пошла против власти. За то, что она не смогла принести к ногам её Величества «то, не знаю что именно, но ты принеси». Её Тупейшество, как когда-то сказал Волк. И правда. Тупейшество.

Обычно толпа ревела, когда выводили преступников. Кричала. Улюлюкала, кидалась чем только можно. А тут... Всё было тихо. Только грохот кандалов и лат стражи. Фалька шла медленно, но гордо. Шла на пытки и каторгу, которую видела изнутри и отчасти сама была её ведущим. Она инквизитор. Инквизиторы редко уходят на пенсию, чаще сгнивают где-то в канавах.

Полмесяца. Кто-то скажет, что срок небольшой, но провести полмесяца на хлебе и воде, иногда и без первого, — попробуйте сами. А если сюда добавить пытки и попытки приближённых к её Величеству дать ложные показания... Фалька прошла круги ада. Она знала, что будет, и от этого становилось только хуже.

Девушка лежала на полу камеры, смотря в стену. Ноги и руки были в синяках, из носа шла кровь уже которые сутки. Хотелось просто сдохнуть. Закрыть глаза и проснуться на руках матери. Во рту постоянно был вкус предательства, который мешался с горечью. Она знала, что Вечный подаст в отставку. Она знала, что Кот вернётся с сечи и будет пытаться увидеться с ней. От этого становилось не легче. Впервые она ревела, держась из последних сил за решётку. Впервые за много лет её горло разрывал плач, а щёки опаляла кровь. На день седьмой слёз уже не было. Медово-золотые глаза стали холодными, как сталь. Её словно клевали вороны.

Вот Первый. Первый Инквизитор водрузил себе картонную корону и ходит важный. Вот Второй... Такой же... Вот генерал Белый, а вот... Вечный. Он выбил с ней одно свидание. Они сидели молча друг напротив друга, смотря друг другу в глаза. Она чувствовала его боль. Впервые образ строгого отца-инквизитора рухнул. Впервые он просил у неё прощения. Без слов. Она всё понимала, и он всё понимал. Он впервые стал отцом. Её отцом. Правда, сейчас за ним нельзя было скрыться, как за каменной стеной.

Ужасно не хватало Кота, но при этом не хотелось, чтобы он видел её состояние. Разбитое, как старое зеркало. Валяющееся на полу без сил. Кажется, к щеке кто-то прикоснулся. Тёплая родная рука. Фалька поднимает глаза, замечая лик матери.

— Я тебе тоже надоела? Ты пришла забрать венец, Матушка? — хрипит Фалька, ласкаясь к руке. Женщина лишь гладит по голове, аккуратно беря истерзанное тело, как ребёнка.

— Я не брошу своё дитя. Ты — моё творение. Вы не игрушки. Вас у меня осталось мало, — шепчет богиня, прижимая Фальку к себе. Впервые девушка чувствует тепло, которое расходится по телу. Впервые сон накрывает с головой и становится сладким, как мёд, и таким желанным, как первый поцелуй.

Зал гудел. Её Величество сидела на троне, смотря за тем, как стража заводит Фальку в зал. Девушка еле идёт, кое-как волоча ноги. От былого величия инквизитора не осталось ничего. Запёкшаяся кровь мешалась с синяками и пыльной грязью. Казалось, что она просела ещё на три тона и похудела ещё больше. Глаза потускнели совсем, и в них не было ни капли того блеска. Фалькату сломали, как старый меч на поле боя.

— Обещаете ли вы говорить правду перед посланником небесным, её Высочеством! — начал скрипеть Первый Инквизитор, стуча молоточком по столу.

— Мёртвый врать не может, — тихо говорит Фалька, поднимая глаза на королеву и пятерых инквизиторов. Вороньё и свиньи с картонными коронами.

— Так что ты там мямлишь?! — кричит Второй, сжимая жирную руку.

— Она обещает! — кричит один из стражей, ставя Фальку на колени. — На колени перед светилом нашим!

Аристократы залились смехом, когда увидели, как истощённое тело плюхнулось на пол, а после — на попытки снова подняться на ноги. Фалька сжала руки в кандалах. Среди толпы виднелся образ Скрюченного, но было в нём что-то не то. Лицо его было не изуродовано и даже слегка нормально. Он поднял руку наверх. Там, под потолком, виднелся образ Матери Земли. Видели его лишь трое. Фалька — снова чувствуя тепло. Вечный — понимая, что мать его ребёнка пришла помочь ему. И Кот, который стоял в пыли, чужой крови и грязи, надеясь, что его «тёща» поможет вытащить его любовь.

— Итак, Фальката, дочь Вечного, — Её Величество стучала пальцами по столу, широко зевая. — У вас было одно задание! Мне нужна была голова того, кто правит Златоградом! И где!?

— Как может обезглавить тело без головы, ваше Величество? — Фалька не поднимает глаз, смотря в пол.

— Город не может стоять без правителя! — закричала она.

— Проблема в том, что правитель Златограда — вы! Там идут ваши знамёна и законы. Мы не нашли человека с вашим лицом, — девушка всё так же не поднимает глаз. Толпа стала шептаться, создавая шум ещё больше. Слышались возгласы: «Что она себе позволяет?» или же: «Действительно, правитель у городов один!»

— Недопустимо! — начал извиняться Первый Инквизитор, стуча молоточком по столу. — Подними глаза на светило наше!

— На солнце смотреть больно, — говорит Фальката, вскидывает голову.

— Как ты, жалкая девчонка, смеешь грубить мне! Жалкий человечишко, я почти новая Небесная Дева! Боги избрали меня, чтобы править!

— Человечишко? — спрашивает Фалька лишь губами, а на лице неожиданно появляется улыбка. Тело пробивает смешок, да такой сильный, что слышно сквозь толпу. На голове Фальки появляется очертание венца, а образ Матери наверху, почти за её спиной, ещё чётче.

— Я не человек, — говорит она спокойно.

— В любом случае! За невыполнение приказа я приговариваю тебя к лишению всех титулов! Мне хотелось, чтобы Златоград пал! — орала Королева.

— Он пожрёт сам себя, — спокойно сказала Фалька, наконец подняв глаза на саму её Величество, отчего внутри у правительницы вскипела кровь. Медовые глаза смотрели на неё с чистым отвращением и презрением, которое смешалось с разочарованием. Она вскидывает голову, сжимая бумажки на столе. Ее бесит факт дерзости Фильки. Бесил, что даже в таком состоянии, она стоит на ногах.

— Я приговариваю тебя, как столичнорождённую, к смерти через расстрел! — заорала она. — Да будет суд над человеком...

— Протестую! — резко крикнул Вечный, вызвав удивление Мат и Ежа, которые сидели рядом. — Моя дочь не была рождена в Столице!

— Какое это имеет значение, Вечный?! — крикнул Первый Инквизитор.

— Я требую, — глаза Фальки резко загорелись, — я требую своё право рождения! — крикнула она настолько громко, что голос её разорвал шёпот тишины. — Я родилась из земли и костей! — Цепи громыхнули, оттого что стража стала пытаться заткнуть ей рот. — Я никогда не была человеком! Я тот, кого вы зовёте грунами! Я дитя степей, которые находятся на краю серости! Я агнец по праву рождения! — Успела крикнуть она до того, как стража попыталась повалить её на землю. Кандалы причиняли ужасную боль от каждого движения.

Королева не ожидала такой дерзости. Глаза её расширились, как две монеты, а лицо скривилось, словно она сожрала пол-лимона.

— Какая дерзость! — заорал Первый Инквизитор. — Ты работала на инквизицию! Как ты смеешь быть нелюдем!? — начал каркать он под улюлюканье толпы аристократов. Обычный люд сидел молча.

Фалька набрала воздух в грудь, тяжело выпустив воздух через нос. Хотелось курить. Ужасно драло горло и хотелось лечь, хотя бы на пол. Королева сидела, стуча пальцами по столу, но неожиданно гримаса её исказилась в лёгком ужасе, как будто она увидела Мать там, под потолком, либо одного из двух братьев. Брат Голова — голова волка — показывал зубы, а Брат Невинность — голова овцы — лишь закрывала глаза, давая действовать первому. Её Величество нахмурилась, а после посмотрела на Фальку, метнув взгляд в сторону Кота и Вечного, стоявших уже рядом. Где-то в толпе поднялись Мат и Еж. Пуля спустился с трибун ниже. Она понимала, что если отправит на казнь Фальку, то потеряет Вечного.

— И что ты хочешь по своему праву? Ты крайне сильно подвела корону, мелочь. Тебе грозит смерть, по хорошему! — раздался голос Второго среди тишины.

— Знаете, о чём молчит рыбья голова, Второй? О том, как здорово было, когда у неё было тело, — спокойно говорит девушка.

— Хватит! — сказала её Величество, подняв руку. — Я приняла решение. Вы, Фальката, переходите под командование генерала Белого! Считайте это помилованием. Вот мой приказ! Вместе с Белым вы должны разобраться с проблемой в Северных степях и наладить там работу нашей системы! Считайте, это помилованием! Ехать вы должны будете одна. Без вашего отца и команды! Коль рвёшься в ваши жалкие земли, то там тебе и сгнить, нелюдь!

Её Величество поднялось со своего трона, смотря на Фальку. Та лишь вскинула голову. Небо попыталось засудить землю, но та показала зубы и корни.

— Ма Шубун, — раздалось где-то над потолком. Мать-Земля сказала своё слово. И слово это было проклятьем в сторону её Величества. Земля снова показала клыки небу, возомнившему себя главнее первого.

Вечером, после суда, на столе её Величества было четыре документа, которые ставили её перед фактом ухода всех, кто был в 13-м полку. Четыре документа об уходе. Гнев её был силён, но сделать она ничего не могла. Её Дурейшество сама связала себя законами и правилами, и всё, что она могла, — это смириться с потерей целого отряда, на плечи которого ложилась большая часть её глупых прихотей.

Запись 7: Разговоры

Кот сидел рядом с Фалькой в небольшом отдельном купе поезда, смотря в окно. По приказу её Величества ей дали звание капитана третьей дивизии генерала Белого, ибо ему нужна была толковая правая рука, и по этой причине они ехали в офицерском поезде. Сам же Кот перевёлся в другой полк, но за ним пошёл отряд, что было на руку Белому. Фалька спала у него на коленях, накрытая его кафтаном. Лицо было измученным, в принципе, как и всё её тело, после заключения. Пробыть в одиночестве за решёткой ещё неделю, осознавая факт, что тебе не дали даже пары дней, чтобы закончить все дела, было ещё тем испытанием. После выхода её сразу отправили на поезд, и только тут, в купе, им удалось встретиться.

Он перевёл взгляд на девушку, проводя рукой по её щеке, где красовались отметины от ударов чем-то тяжёлым и железным — или не тяжёлым, но не менее болезненным. В голове была лишь одна мысль: система несправедлива к тем, кто стоит на её стороне. Бессмысленная жестокость тех, кто выше. Хотя... Насколько Фалька поступала так же? Хотя Кота это не волновало. Он гладил её по плечу так нежно, как мог, боясь снова потерять. Из-за этого он не спал. Боялся, что снова её потеряет — и теперь уже навсегда.

За дверью купе раздавались шаги. Медленные. Громкие. Раз — два. Раз — два. Тик. Так. Тик. Так. Раз. Два. Раз. Они отбивали ритм. Человек остановился возле купе. Раз. Два. Военный. Кот слышит каждый шаг. Он поворачивает голову, но не двигается, когда в купе заходит Белый. Он высокий. Гладко выбритый. Смотрит точно в глаза Коту. Мужчина лишь кладёт руку на плечо всё ещё спящей Фальке. Генерал молча проходит в купе, садясь напротив Кота, снимая фуражку с головы и смотря на мужчину. В выбритой лысине Белого отражался свет ламп, как на его гладких щеках. Он смотрел на Кота, слегка нахмурив брови, которые выглядели как две пушистые гусеницы.

— Зачем вы пришли?

— Хотел поговорить с капитаном.

— Она спит.

— Не буди.

— Не собирался.

— Слишком дерзкий ты для солдата.

— Я за словом в карман не лезу.

— Не привык подлизываться?

— Никогда этим не занимался.

— Похвально, — Белый достаёт портсигар, протягивая Коту. Он берёт одну папиросу и прикуривает от сапога.

— Так ты тоже из этих.

— Я восточный.

— А рожа северная.

— Я с Рыжего Леса. Из Замка.

— Замок, точно.

— Вы любите делать вид, что понимаете, о чём идёт речь?

— Привычка.

Кот хмыкает, вскидывая голову. Белый поворачивает голову набок, смотря в окно, за которым поля и леса.

— Как вас свела жизнь вообще? Вы же разные.

— Вам прям так интересно?

— Ты правая рука моего капитана.

— На войне. Оба были в плену.

— Не думаешь, что это всё — просто фактор плена? А если найдёшь кого-то, к кому у тебя проявятся настоящие чувства?

Кот хмурится сильнее, смотря на Белого. Тот лишь надевает фуражку, вставляя папиросу в рот.

— Знаешь, Кот, сын Бороды. Бросай ты этого нелюдя. Всё равно подобные только вниз тянут.

Он смотрит пару секунд, точно в изумрудные глаза Кота. В них отражается ненависть к словам Белого. Злость на него и его взгляды, на того, кто стал для Кота близким. Он чувствует, как под его рукой слегка дёргается ухо Фальки. Она не спит. Уже не спит и слушает, но не подаёт виду, чтобы Белый не увидел. Тот лишь хмыкает и выходит из купе, хлопнув дверью.

— Как давно ты проснулась? — тихо шепчет Кот.

— Не так давно, — хрипит девушка, снова дёргая ухом и кое-как садясь в кресле. Кот берёт её за руку, смотря за тем, как поезд останавливается на пустой станции.

---

Они стояли и курили, смотря на огромное поле, которое дышало безмятежностью и спокойствием. Трава медленно покачивалась на ветру, иногда поднимая небольшие колосья пшеницы. Они медленно покачивались из стороны в сторону: шух, шух, шух. Каждое это «шух» на ветру успокаивало после долгого гудения поезда, стука колёс. Ветер зарывался в волосы, заставляя их покачиваться в такт колосьям ржи. Кот смотрел вперёд, а после повернулся к Фальке, которая курила, смотря вперёд, держа руку в локте. Тонкие пальцы сжимали сигарету, слегка дрожали — то ли от холода, то ли от факта, что это была первая сигарета после заточения.

— Ёж говорил, что придёт после первой остановки с Мат и Пулей. Вечный приедет чуть позже, когда всё уляжется в Столице.

Фалька лишь кивнула, выпустив дым, смотря на носы ботинок, которые были как новые после ремонта.

— Почему? — тихо спросила она.

— Почему вы пошли за мной?

— Я — потому что люблю тебя.

— А остальные?

— Потому что мы семья. Ты бы не сделала того же?

— Я бы разорвала каждого.

— Тогда к чему вопросы?

— Белый.

— Он такой же придурок.

— А если...

— Фаль, не если. Это всё они?

— Да.

— Ты отойдёшь?

— Не знаю.

— Чего ты боишься? — Кот выкидывает окурок в сторону.

— Себя. Того, что я делала то же самое. Я знаю, что они пытались сделать. Только из-за этого у них ничего не вышло.

— Не думаешь, что всё не просто так?

— На всё воля Матери, Кот. И спасибо.

— За что?

— За то, что ты со мной, — Фалька аккуратно берёт его за руку. Кот лишь обнимает жену, не желая больше отпускать. Он боится, что если откроет глаза — её рядом не будет. Он боялся, что её снова попытаются забрать, но на этот раз он будет рядом и своё золото не отдаст без боя.

---

— Так остальные в дальнем вагоне? — Фалька смотрела на Кота напротив, который нарезал колбасу из только что выданного пайка.

— Да. Тебя лишили статусов в инквизиции, но Белый настоял на том, чтобы тебя оставить капитаном.

— Какой ужас.

— Почему ужас?

— Потому что лучше повеситься, чем быть под Белым.

— Человек он мерзкий.

— Ёж, Мат, Пуля правда ушли с должностей?

— Правда.

— Почему?

— Потому что. Не нужно переспрашивать. Спросишь у них сама, — он кладёт колбасу на хлеб и протягивает Фальке. Девушка аккуратно берёт, просто держа её в руках.

— Чего не ешь?

Нет ответа.

— Фаль?

— Не знаю. Кусок в горло не лезет.

— Нужно поесть.

Откусывает. Фалька жуёт медленно. Колбаса даёт яркое ощущение жизни во рту, а хлеб кажется мягче лёгкого после тюремного.

— Знаешь, что будет, когда мы придём?

— Без понятия. Только Белый знает.

— Чёрт его знает — этого Белого.

— Белого и чёрт не знает. У него лысина на свету светится.

— Шутишь? — по-детски спрашивает Фалька.

— Зуб даю и свою кошачью жизнь.

Девушка смеётся. Как-то надрывно и болезненно, но смеётся.

---

За окном уже было темно. Маленькая лампочка на потолке освещала купе. Кот лежал на полу вместе с Фалькой, закинув руку под голову. Она лежала у него на плече.

— Вот интересно. Сколько нам ещё ехать? — Кот слегка щурится.

— Не знаю. Сколько уже прошло дней?

— А чёрт его знает. До Севера всегда было далеко.

— Может, мы по кругу просто катаемся. Как в тюрьме, но свободнее.

— Может, ещё дня два? Белый вчера говорил на собрании, что на десятый день зерна мы должны прибыть.

— Не на первый рассвета?

— А разница?

— Да нет особой разницы. Всё равно чёрт знает, что там делать.