Сказки Темных Городов: 13-тый полк

Фальката отвлеклась на свои мысли, а после — на хлопки, которые доносились от одной из палаток. Мужчина с обветренными руками ловко выжимал руками яблоки и гранаты, отчего сок стекал по пальцам, а кожура трескалась, издавая громкий «Бссссс... Хлоп! Бдыщь! Хлоп! Тссссс... Бунь!». Девушка поднялась, снова почувствовав странный холод где-то внутри, который постепенно выбрался наружу и увёл в сторону цветастых палаток. Что-то кольнуло нутро. Что-то до ужаса знакомое и пугающее, что обычно находится в груди и обжигает, как холодное пламя или язык горячей воды, приводя в чувство. Это нечто прошлось среди огней, обдувшись ароматом выпечки, трав и вина, только пахло оно как голод. Как Скрюченный. Фалька замерла, услышав знакомый клёкот гортани. Доставать меч не хотелось, да и всё сводилось к тому, что это у неё в голове, как было прежде. Возможно, она постепенно сходит с ума или уже сошла, но не обратила на это внимания, да и какая разница, если мир и так шагает в сторону чертогов безумия и Глубинного Бога, который заперт в старых зеркалах.

— И тогда понял Ямыс, что он натворил под деяниями белоликого! И узнал он, что его любовь стала землёй. И обратился он снова в быка и проклял Змею, сделав её небосводом в знак наказания. Чтобы она вечно смотрела на ту, что может давать жизнь, и всегда тянулась к ней, но никогда не сможет коснуться. Горе Ямыса было сильным, — раздался крик Пожирателя Огня где-то среди шатров. Ухо улавливало его рассказ даже сквозь смех и овации. Фалька остановилась, смотря на знакомую фигуру Скрюченного. Он стоял, сложив руки за спиной, хотя обычно они болтались у него, как две верёвки. Он выглядел как человек больше обычного, только вот один глаз всё так же светился янтарём. Фалька сжала кулак, смотря на фигуру, которая резко исчезла где-то за поворотом. Каждый шаг не давал покоя, каждый рывок ноги цеплялся за траву. Земля не стонала, она тихо просила успокоиться. Фалька снова вышла к Пожирателю Огня, который лишь смотрел на неё, играя с огнём.

— А потом у неё родилась дочь! Её нашёл чужой среди земли и костей. Дитя битвы. Первый стал братом Голодом, а двенадцатый — братом Вина! А она — волк в овечьей шкурке! Дитя Матери. Самое любимое и самое ненавистное, — он расплылся в улыбке, выпуская языки пламени, которое стало окрашиваться всеми цветами мира. Фалька дёрнулась от неожиданности, когда ей на плечи упало две руки. Скрюченный и Догма улыбнулись. Один — своей огромной челюстью, второй — своей аристократичной улыбкой, которой освещал её до своей смерти в Златограде. От него пахло этим городом. Фалька мотнула головой, попытавшись выдавить хоть звук, но ничего не вышло. Оба брата исчезли с новым пламенем и новым смехом Пожирателя Огня, который быстро стал убегать со сцены. Фалька попыталась пойти за ним, но резко его тонкая фигура стала походить на Пряху, а после лицо стало женским, как у Матери. Он приложил палец к губам, улыбнувшись и скрывшись среди толпы, как будто бы нырнув в воду. Где-то вдалеке раздался гудок поезда. Музыка ярмарки стала громче, а Фалька не слышала ничего. Мысли в голове жужжали, ибо сама Мать говорит с ней. Не прямо, но говорит здесь, на ярмарке. Здесь, на землях её рождения, на её земле.

Земля дышала. Она пела голосами детей степи и пахла травой, которая растёт только по осени. Старый язык разносился от палатки к шатру, от шатра к дому, наполняя улицы. Фаль смотрела на город с маленького садика рядом с театром, который оказался небольшим её островом прямо рядом с праздничной ярмаркой. Вот, только руку вытяни. Музыка доносилась до ушей, и на душе становилось спокойнее. Намного спокойнее. Где-то в толпе снова мелькает Скрюченный. Он рядом. Братья рядом. Что-то грядёт, но чтобы это ни было, она знала, что Мать-Земля здесь. Она чувствует. Она видит. Она смотрит тысячей глаз.

Цикл 4: Праздник «Овцы и Волка» Часть 3: Лягушка барахтается в кипятке

Театр жужжал. Стены театра наполнялись маршем, смехом, терпким куревом и непониманием, зачем они тут. Театр был неудобен для обычного существования в нём — вернее, для расценивания его как места для проживания на месяц. Душевые были маленькие, комната одна большая на сто с чем-то человек. Ещё и кукла эта пугала некоторых. По ночам многим казалось, что она смотрит прямо в душу, а головы двигаются. И руки. Из сцены сделали открытый кабинет для капитана, куда могли обратиться и обычные жители с проблемами. Для Фальки всё это стало понятно, особенно если учесть, для чего Белый тут. Навести порядки, как в Столице. Ещё одна дурость её Величества.

— Таки что выходит? — Еж сидел за столом в небольшом садике под деревом. Садик стал оплотом их сборов и спокойствия, да и местом встречи.

— Таки так и выходит, что мы тут, хрен пойми для чего. Я бы даже сказал, хуй пойми для чего, — говорит Кот, пожёвывая свою самокрутку и прикрыв один глаз.

— Зато мы как раз попали на празднование. На ярмарке солдат может перегрузиться, — спокойно сказала Фалька, крутя в руках несколько местных травок. — Тут не война, но что-то будет. Боюсь, что Белому не нравится местный расклад.

— А нам не нравится Белый, — говорит Кот, сидя на заборе.

— Белый никому не нравится. Он ещё с Тенью якшается. Тот как шакал бегает вокруг него, а тот только жабится.

Фалька вставляет самокрутку в рот и достаёт коробок спичек, пытаясь прикурить, но её вырывает солдат из коридора. Он не заходит в сад, но отдаёт честь.

— Разрешите обратиться, капитан!?

— Обращайся, — Фалька поднимается, поднося огонёк к лицу и выпуская дым.

— На ярмарке в одном из шатров нашли труп!

— Это нормально, — с некой обыденностью говорит Фалька.

— Нет! Труп Губернатора!

Фалька слегка прищуривается, выпуская дым через нос. Девушка хмурится. Белые брови сводятся к переносице, а в голове проносится мысль: «Так надо». Знакомый холод пробегает по спине от этого «так надо». А если не надо. Нет. Так надо. Точно и чётко. Без сомнений. Девушка поднимается, выпуская дым, и жестом показывает солдату: «Веди».

— Пока не придёт агнец, нельзя! — кричит женщина в жёлтом платке, отгоняя солдат вилами. — Нельзя! Вы не знаете линии!

— Вы убили человека правительства! — кричит Белый. — Я тут закон! Вы должны слушать меня!

— Вы приезжая скотина! — кричит мужчина, угрожая Белому лопатой.

— Вас всех расстреляют!

— Тогда вы вызовите гнев Матери, Генерал, — Фалька идёт медленно. Во рту тлеет сигарета. Руки засунуты в карманы. Золото глаз заставляет белую жабу барахтаться в кипящем масле.

— Что за дерзость, — говорит он сквозь зубы. — От меня зависит ваша жизнь в будущем.

— Будущее переменчиво, — девушка идёт вперёд, смотря на людей, глаза которых устремлены к её фигуре. — Мои люди подойдут сейчас. Сходите за Ежом. Попросите подготовить всё для транспортировки и пусть подготовят место в подвале, — сказала Фалька солдату, который отдал честь.

— Стой! — крикнул Белый ему в спину. — Я твой генерал и приказываю собрать отряд для устранения этого бардака! Всё нужно...

Но солдат уже убежал вперёд. Не выслушав Белого. Ослушавшись. Он тут не слово, так словцо.

Фалька лишь усмехнулась, заходя в шатёр. Губер висел безмятежно. Лицо его не выражало ничего. Ни страха, ни боли, ни испуга. Оно было пустым. Словно так нужно. Словно он был готов к этому и знал, чем всё закончится. Он был готов к этому, что было странно. Обычно приезжие никогда не готовы к смерти. Местные — да. Приезжие — никогда. Смерть в этих землях — дело обыденное, и то, что она идёт среди веселья и пьянства, так же нормально, как драка на свадьбе или сбор яблок после их созревания. Смерти для местных нет. Для Фальки она лишь факт — увидеться с Матерью. Девушка наполняет грудь воздухом и выдыхает дым, который наполняет шатёр. Стены шатра становятся огромным полем, наполненным туманом. Глаза девушки горят ярко в этой тиши, где в отдалении слышится музыка и веселье. Она поднимает глаза на Губера, только вот вместо него висит она сама.

— Мы похожи, — говорит труп.

— В чём же?

— Оба мертвы, — смеётся труп, слегка хрипло.

— Разница в том, что ты уже закончил свой путь. За что тебя так?

— За предательство короны.

— Тебя не убили.

— Я всё ещё барахтаюсь.

— В этом беда.

— В этом проблема.

— Тебя не удивляет?

— Я привыкла видеть смерть.

— Сколько мы её видели? — труп снова меняется, превращаясь в образ Кота. — Много?

— Столько, чтобы это стало привычным.

— Ты агнец?

— Возможно.

— Ты тринадцатая.

— Нет.

— От природы не убежать, Фальката, — хрипит труп, становясь похожим на Ежа.

— Я не бегу.

— Я знаю, — он снова обретает образ Фальки.

— Как тебя убили?

— Руками, — труп смеётся надрывно.

— Понимаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтобы спросить.

— Зачем спрашивать?

Дерево, на котором висел труп, снова оборачивается шатром.

— Ты же понимаешь, что земля тебя не отпустит?

— Она меня и не отпускает, даже в Столице, — Фалька вскидывает голову, смотря в холодные серые глаза трупа, который снова стал походить на губернатора.

— Я пошёл против Матери. Я думал, что справлюсь.

— Не справился?

— Белый тоже не справится. Он жаба. В масле. Только не та, что взбивает его, а та, что варится, ибо чан стоит на огне. Когда он сварится — непонятно даже Ямысу.

— Он сварится?

— Рано или поздно. Либо его сварит та, за кем он идёт слепо.

— Так как тебя убили?

— Я же говорю. Руками.

— Кто?

— Ты знаешь.

— Нет.

— Узнаешь.

Шатёр снова проявляется. Фалька смотрит на труп губернатора. Где-то за спиной раздаётся щелчок Скрюченного. Девушка оборачивается, но никого сзади нет. Только стена шатра. Всё как будто бы и должно так быть, но что-то не так. Что-то не вяжется. Как будто бы она не в своей тарелке, не на своём месте, словно всё складывается по-другому. Время течёт ни медленно и ни быстро, оно чувствуется. В запахе пепла, в сигарете, которая почти подошла к концу, в факте, что разговор закончился довольно быстро, хотя из тумана она выводила людей, а не он проходил сам. Сигарета на вкус другая. Дым более плотный. Мысли складываются не по кирпичам, а по-иному. Дышат. Стелются. Гудят поездом. Фалька выходит из шатра, смотря на людей вокруг. Смотря на тех, кто тянется к ней. Трогает за плечи, за руки. С теплом. С лаской. Их немного, но все как будто бы знакомы.

К вечеру труп был погружен в подвал. Задушен. Всем будет всё равно. Белый сам вступил на пост Губера, но теперь он просто кричит и дуется, пытаясь разобраться с приезжими. Здесь же, сейчас никого не волнует, что там в городе. Сейчас люди открыли двери театра, поставив огромные столы. Солдаты не против. Они только за. Они всегда за нормальную еду. Если Белый узнает — а он ничего не узнает. Он сюда не зайдёт. Жаба умеет только квакать, но чувствует, что тут он слаб. У него есть Тень, который ничего не делает. Он закрывает ему глаза. Его уговор — пустышка. Фикция. Сейчас люди и солдаты сидят за одним столом под взором Матери. Празднуют. Пьют. Земля приняла тех, кто сбежал к ней. Почему? Потому что сюда поехали те, кто уже был тут. Кто когда-то прошёл эту землю и кто лежал в ней.

Фалька смотрела на это всё со стороны. На то, как пьёт Кот, обнимаясь с солдатами, на то, как танцует Еж. Где-то ещё спрятались Мат и Пуля. Они отдыхают. Фалька закрывает глаза, слушая пение. Она снова стоит и курит. Усталость снова ложится на плечи. Когда-нибудь станет легче и проявится просвет. Сейчас — только пустота. Девушка выходит покурить. Солнце освещает огромную степь, уходя в пустоту. Она улыбается, выпуская дым.

— Фалька! — раздаётся крик Кота за её спиной. Она оборачивается, как голову пробивает резкая боль. По виску тонкой струйкой стекает кровь. Девушка падает на холодную землю. Золото глаз улавливает лишь Тени, которые пытаются сбежать, но бесполезно... Что-то, что грядёт, начинает свершаться. Она видит, как руки Матери тянутся к ней. Как они укладывают на кровать.

— Ты не умрёшь, дитя. Ещё не время. Поспи, — слышится её тихий голос. Фалька закрывает глаза. Она чувствует запах яблок в карамели, тепло и слышит пение Пряхи. Оно мелодично. Спокойно. Старая рука кладёт на лоб тряпочку. Вытирает кровь с виска. Рана затягивается болезненно. Завтра будет суд. Завтра брат «Голод» решит сожрать стрелявшего или отдать его брату «Вине». Не сегодня. Сегодня судья устал. Сегодня он спит. А люди празднуют. Среди огней и шатров. Среди огня, который освещает тень, выжигая всю тьму, как опухоль.

Цикл 4: Праздник «Овцы и Волка». Часть 4: В краю темника плещет степное море...

Белый пытался разобраться со всем, что происходит в городе. Он принял пост Губернатора в надежде, что разберётся с тем, что бесило его. А на деле... Его план провалился с треском. Улетел в тартар, а кипяток, в котором он барахтался, уже не просто опалил кожу, но заставлял сжиматься от боли в кокон. Выбраться не получается. Лапы масляные, да и лапы скользят по стенкам кувшина.

Управа уже не скрывала своего недовольства. Она выла под ногами нового хозяина. Ревела под его пальцами. Разваливалась потихоньку, как только он снова входил в неё. Городу Белый не нравился, и город Белому тоже. Его план по устранению Тени и Губера сработал, но не так, как он этого хотел. Убрать Фальку у первого не получилось, а второй должен был пойти под суд, но попался местным после второй попытки поменять взгляды. Договорённость как бы выполнена, но какой ценой?

«Эээээй, моряк! Ты слишком долго плавал!» — раздавалось откуда-то из конца театра, в одной из маленьких гримёрок, куда побоялся сунуться любой солдат. Кот курил, сидя на стуле перед Тенью, привязанным к стулу. Сейчас на кону стояла его жизнь, но он не боялся. Тень мало чего боялся. Особенно какого-то вояку, который до этого избил его до полусмерти.

— Смотри, пацан. Под трибунал пойдёшь.

— Думаешь? — Кот вскидывает бровь, поднимаясь со стула и вытирая руки мокрой тряпкой, ибо сбил костяшки о лицо Тени.

— Знаю. Белый так этого не оставит. Мы с ним, скажем так, побратались, — он усмехнулся.

— Ты наивный, — Кот выдыхает, складывая руки на груди. — Очень наивный.

— Почему же? — Тень харкает кровью, смотря на Кота.

— Потому что Белый тут слова больше не имеет.

— Он же Генерал.

— Её Величества.

— Я думал, слова королевы — закон.

— Ты тут её стражу видишь? Или кого-то из её людей? Или кого-то из тех, кто готов потыкать её словам?

— Её же земли.

— Ты так уверен?

— Собор же есть.

— И что? Местные верят в Мать. Небесная Дева — просто одна из тех, кто защищал её слова и слова Ямыса.

— Ты же сам не местный! — смеётся хрипло Тень, а после получает кулаком по морде. Холодным. Чётким. Твёрдым.

— Я восточный. Разница между Севером и Востоком только в том, что у них тут река, а у нас лес. Белый и Рыжий лес. Два ориентира, но абсолютно одинаковые.

— От реки этой толку нет. Кровью и сгустками какими-то идёт.

— Потому что Мать на приезжих гневается. Ты же расклады все знаешь, Тень, — снова удар, отчего стул падает на пол. Рука Кота поднимает его так же резко, как он наносит удары. Чётко. Без жалости. Без передышки.

— Авось и знаю, братик.

— Не брат я тебе, — холодно говорит Кот, отворачиваясь к миске с водой, чтобы смочить тряпку и снова вытереть кровь с рук.

— Ты же солдат. И я тоже был солдатом.

— Но поступил как гнида.

— Ну, оплошал чуток, начальник... Не казни, а? — Удар приходится по уху всей ладонью, отчего в ушах начинает звенеть, а голова раскалывается ещё больше. — Ай, сука...

— Намеренным выстрелом в спину? Даже типичный бандит с большой дороги никогда не ударит в спину.

— Что, лишил чести твою бабёнку? Признаю. Не трахнул, но унизил.

Ещё один удар. Чёткий. В лобешник. Стул снова падает на пол, а Кот ногой ударяет в грудь, отчего Тень издаёт громкий сдавленный крик. Удар чёткий. Чтобы максимально причинить боль, но не дать ему отключиться.

Кот подходит к граммофону, ставя пластинку на начало. Иголка аккуратно ставится на линию. Голос начинает звучать из трубы: «Нам бы, нам бы всем на дноооо... Там бы, там бы пить вино то».

Последующий удар после поднятия с пола пришёл в лицо. Холодный. Расчётливый. Резкий. Даже мокрая тряпка вокруг руки не смягчала удары Кота об рожу Тени. В каждом движении чувствовалась ненависть. Он бил. Так сильно, что Тень делился на дух и тело. Тело выло под «Ээээй, моряк! Ты слишком долго плавал!», а дух... А дух умер ещё при выстреле в голову Фальке. Ещё в моменте сделки с Белым. А может, духа и вовсе не было. Праздник «Овцы и Волка»... Праздник открывает души, как банки, только вот открывашка в плоть больно впивается.

Тень лежит на полу, смотря за тем, как Кот садится на табурет, снова закуривая. Глаза его полны злобы. Он родился не в этой степи. Он восточный, но местный. Такой же живой, в отличие от Тени. Кот поднимает своего врага с пола, развязывает и тащит его пинком в коридор, обливая водой из миски.

— Поступим по военным законам.

Он толкает его по коридору, схватив за загривок. Рука крепко держит воротник, словно поводья лошади. Тень слушается. А что ему остаётся делать?

Кот выпинывает его на улицу, перед театром, словно на потеху солдатам и жителям. Тень кое-как остаётся на ногах, смотря на цветные флажки и шатры, которые уже перебрались в город. Театр был окружён ими. Люди всегда шли поближе к тому, где их могут защитить, и сейчас они видели, что одну из проблем решает тот, кто сошёл с поезда и делает это для их блага. Кот вставляет саблю перед Тенью.

— Поднимай и сражайся, как солдат. Я дам тебе эту возможность.

— Я никогда не был солдатом. Я всегда был крысой, — признаётся Тень, падая на колени. — Солдат же не будет бить лежачего, так? — Он падает на бок, смотря на Кота, который лишь приглаживает свои усы. Рука снова хватает его за голову. Лысина Тени чувствует огромную ладонь Кота, который поднимает его на ноги за голову. Пальцы словно разрывают кожу, не принося увечий, но вызывая боль. Он поднимает на ноги и только после этого наносит удар. Кулаком. Чётко в нос. Каждое его движение — чёткое и резкое. Удары точные и режущие, как лезвие. Только Тень падает — Кот его снова поднимает на ноги.

— Что происходит?! — раздался голос Белого, который вышел на променад в надежде, что Фалька уже мертва и армия снова будет слушаться его. Кот вытирал руки полотенцем, которое ему протянул Еж.

— Таки небольшие разборки, Генерал, — говорит мужчина, опираясь на одну из колонн и складывая руки на груди. — Этот человек совершил покушение на вашего капитана.

— Совершил покушение? — попытался выдавить удивление Белый, но только открыл рот, как его Тень схватил за подол пальто, поднимаясь по нему, словно по канату.

— Ты же сам... Начальник... Оставишь меня умирать этому психу?!

— Вы, сержант Кот, захотели под трибунал?! А как же честный суд?! — начал жабиться Белый.

— Суд по военному времени рассматривает это как предательство — человека и человеческой души. А предательство — это... — начал Кот, приглаживая усы и расправляя плечи.

— Недопустимо! — завизжал Белый, словно кто-то наступил на жабу-пищалку.

— Предательство — это высшая степень убийства. Убийство — это смерть, Генерал, — раздался тихий, слегка хрустящий голос Фальки среди колонн. Девушка стояла прямо, смотря холодным огнём на Белого. Лицо её стало строже, появилась какая-то стать в её фигуре и образе, которая присуща разным офицерам, их жёнам, графам и графиням, и конечно же королям.

— А предательство всегда равно смерти, — говорит она, спускаясь вниз со ступенек. За её спиной двери стали казаться маятником. Тем, что разделяет Белого и настоящее. Он лишь кукла, которую большой ребёнок с короной кинул к людям, не готовым мириться с этой ложью и вредностью. Он лишь скалит зубы, пытаясь что-то сказать, — Фальке не может. Он картонный солдатик посреди лужи. Жаба в кувшине с кипящим маслом.

— Но Белый прав, — резко говорит Фалька, отчего повисает тишина. Девушка спускается со ступеней, открывая за её спиной небольшую старушку, которая сидела с ней, пока та была без сознания. Пряха, которая оказалась жива и которая не даёт крови Тени пролиться бессмысленно.

— Если судить, то судить по законам. Как велят обычаи. Как говорила Матушка, — строго говорит девушка, вскидывая руку к небу. Кот смотрит на жену, а после — на Тень. Он снова поднимает его на ноги..

Степь пахла кровью и пряным вином. Она пахла обидой и болью. Терпким табаком, от которого внутри всё сваривается в гармошку. Она сияла шатрами и танцами, красками и музыкой местного народа. Такой же тихой и спокойной, такой же страшной и жестокой, такой же ласковой и смиренной, если не переходить ей дорогу.

Фалька сидела на небольшом склоне, смотря то на свои руки, то вдаль. Они были в шрамах. Каждый говорил о боли или поражении. О чём-то страшном. О том, что было, и о том, что, возможно, будет. Шрамы — часть её, и она — часть своих шрамов. Краски сейчас не казались чем-то детским и весёлым. Кровавые ритуалы, наказания. Это ярмарка смерти, и если она на ней — она одна из палачей... Нет, она не палач. Она даже не инквизитор. Она агнец, и этим всё сказано. Она следует слову своей матери и воле своего живого отца, хотя насколько Вечный жив — тот ещё вопрос. Девушка улыбается, смотря на Кота, который лежит у неё под боком, свернувшись калачиком. Рука аккуратно гладит мужа по плечу, отчего кажется, что огромный мужчина вот-вот заурчит, хотя буквально минуту назад избивал человека до полусмерти.

— Она тобой гордится, — говорит спокойно Пряха, подходя к Фальке и Коту и садясь рядом.

— Гордится? Было бы чем.

— Тем, что ты есть ты. Ты сохраняешь баланс. Это ценно.

— Ты же Пряха, так? — Фалька поворачивается к образу нянечки. Вместо старушки сидит женщина. Статная, высокая. От неё пахнет теплом, костями и землёй. Руки её костяные, но тёплые и, к удивлению, нежные. Фалька удивлённо смотрит на Мать, которая лишь треплет её по голове, отчего сильно тянет в сон. Девушка закрывает глаза, проваливаясь в дрёму рядом с Котом. Осеннее солнце всё ещё греет, а земля убаюкивает. Время тихо бежит между пальцев. Сейчас есть тепло и объятия матери. Сейчас можно слегка выдохнуть под звук веселья рядом. Удивительно, что кто-то додумался поставить над Фалькой и Котом шатёр, чтобы никто им не мешал. Даже ветер, который поднимается ближе к ночи.

А вообще... Что может сниться, когда голова твоя продырявлена пулей? Вот если отметать время? Может быть, это всё Фальке кажется, и она до сих пор лежит в кровати, с тряпкой на лбу. Может быть, Белый не пришёл, ни пищал, и Кот не избивал Тень? Нет, это всё было. Или не было?

Фалька открывает глаза в каморке, смотря на фигуру Кота, который обрабатывает свои руки. Он мрачен. Он опечален. Возможно, Белый пришёл и забрал Тень, не дав свершить суд. Голова болела, пытаясь собрать всё в кучу. Фалька тянет руку к Коту, он лишь улыбается. Как-то невесело, но так же мягко.

— Я испугался. Ты просто отключилась. Я нашёл тебя в поле.

— Ты разве был не со мной? — Фалька пытается собрать два плюс два в голове, но всё, что выходит, — это посчитать, в каких местах болит голова.

— Нет. Ты пропала после того, как ушёл Белый, и мы привязали Тень к столбу. И я нашёл тебя в поле. Ты свернулась калачиком в высокой траве.

Фалька ничего не могла понять. Голова гудела. Голова выла, разрываясь на части. Она тихо хмыкнула.

— Чёрт, — девушка потёрла переносицу, попытавшись сесть. Кот не дал. Его рука коснулась лица, а вторая аккуратно и нежно уложила назад на кровать.

— Ну, ну... Лучше полежи.

Он аккуратно ложится с краю, крепко обнимая. За окном начинает барабанить дождь. Головная боль только усиливалась, но кажется, скоро всё изменится, и она, возможно, пройдёт... Может быть... Но не факт.

Цикл 4: Праздник «Овцы и Волка» Часть 5: Жабий пляс

Чем дольше Белый находился в городе и чем больше он нервничал, тем больше он жирел, к ужасу для себя. Вот появилось пузо, шея стала слегка пропадать, так что на форме последняя пуговица не застёгивалась. Предпоследняя тоже, но это так, к слову. Его раздражало, что город не слушается. Земля не хочет вставать в липкие руки, и всё больше и больше люди слушают Кота или Фальку. Солдаты, когда он вылавливает их, не воспринимают его как Генерала. Он бесится. Бесится в стенах управы, отчего она стонет ещё больше. Приезжие же, которые остерегаются местных, лишь ехидно улыбаются, подкидывая свои дары Белому. А ведь скоро должен был приехать инквизитор, чтобы посмотреть, процветает ли город, а город... Процветает ли? Белый совсем забыл, что его послали сюда... А зачем его сюда послали? Для какой цели? Вот он сидит в кресле, откусывая огромный кусок жирного мяса, почёсывая репу и задаваясь вопросом: «Что я должен был делать в этом проклятом городишке?» Даже не понимая, что он такой же, как и Фалька, только его отправили за другую провинность или прихоть. Если хочешь получить нового любовника, отправь другого фаворита куда подальше, а как надоест — верни первого или заведи нового. Жестоко, но что поделать?