Сказки Темных Городов: 13-тый полк

— Так ты пойдёшь, по итогу? — устало говорит Мат.

— Не сейчас. Не хочу оставлять тебя вот так, — говорит она, улыбаясь и открывая окно, закуривая. Не сейчас. Она не уйдёт просто потому, что переживает за подругу. Просто потому, что не хочет оставлять её одну.

— Я буду тут, — Фалька выпускает дым. Сейчас в лёгком порыве ветерка он не кажется ужасно пахнущим.

— Кто там был? Те, кто ранили или убивали? — говорит Мат, поднимая глаза на подругу. Фалька пододвигает стул, садясь на него. Она выглядит уставшей. До ужаса уставшей.

— Человери. Когда человек не знает, куда бить, но пытается ударить так, чтобы другой умер. Он только рвёт плоть, кусает, но не понимает, что чтобы умереть окончательно, нужно бить в сердце.

— Я человерь, Фаль? — Мат закрывает глаза.

— Нет. Мы никогда не убиваем без надобности.

— Как думаешь, Догма отличается от твоего Скрюченного?

Медовые глаза странно блеснули в свете фонарного дня. Фалька закрывает глаза, представляя большую белую комнату, где в двух краях сидит она и Скрюченный. Он смеётся, но только стоит ей запрыгнуть на стол, чтобы попытаться нанести удар, он прижимается к стене. Она открывает глаза, смотря на отражение. Он стоит над её спиной. Жёлтые зубы пощёлкивают в темноте, а рожа вытягивается, что кажется, словно глаза его плывут в темноте.

— Нет. Даже я не отличаюсь от Скрюченного. Разница в том, что он просто проявил слабость, и мать отвернулась от него, как от нелюбимого ребёнка. Если на моё место родится кто-то лучше, со мной станет то же самое.

Мат поднимает глаза на Фальку. Лицо её абсолютно спокойное, но руки сложены в замок. Сигарета дотлела до фильтра и уже опаляет пальцы. Боль для агнца — ещё один способ избежать голода. Алкоголь с чарами вызывает ужасную головную боль, что притупляет голод и даёт хоть немного жить на этой земле.

— Скрюченный мог жрать. И жрал он души и плоть невинных. Я думаю, Догма делает то же самое, но более закрыто. Я лучше буду разрушать себя, чем причиню боль кому-то из родных.

Фалька поднимается, наконец затушив окурок, и снова накрывает Мат, садясь на свой диван. Часы слегка брякнули. Прошло часов пятнадцать с момента встречи с Догмой. Должно пройти ещё пять. Мат закрывает глаза. На сегодня с неё цифр хватит.

Цикл 3: О чём молчит рыбья голова? Часть 5: Среди дыма и табака я увижу огромного быка

Вечность обычно пахнет болью и корицей, лёгким трепетом и чем-то ещё — странным, что оседает на кончике языка, лёгкой терпкостью, как виски, джин или водка. Что угодно, что не пьянит в полной мере, но заглушает боль. Вечность... Нет, она не такая, как у бессмертного инквизитора. Она хуже. Тело когда-нибудь закончит своё существование — не от страсти, но на поле боя точно. Такие, как Фальката, не умирают спокойно в кровати. Они сгнивают на полях сражений, в подворотнях, без глаз и сердца, реже — без головы.

Сон не шёл уже какой час. Разговор с Догмой и все планы пришлось перенести из-за Мат, но её рана и была основной причиной. Не хотелось напрягать подругу, пока лекарство заставляло организм сращивать ткани и плоть заново. Это процесс болезненный. Фалька знает, как никто другой, насколько это ужасно чувствуется. Нет, вот правда. Это же ужасное чувство, как рана начинает затягиваться, образуя шрам. Словно толпы маленьких муравьёв или кого покрупнее бегают по телу.

Ужасно захотелось пить. Тело болело от неудобного дивана, всё тело начинало ломаться. Спать, конечно, как в гамаке, забавно, но вот на третьи сутки хочется побыстрее вернуться в свою кроватку и под бок — бог с ним, даже храпящего во всю мужа. Фалька устала от факта непонимания, какие идут сутки, от факта, что голова болит уже бесконечно долго и что голод приходится заполнять куревом и алкоголем.

Девушка поднимается с дивана. Пружина предательски скрипит под спиной, отчего лицо слегка морщится. Подняться удаётся с трудом и болью в пояснице. Босые ноги чувствуют холод досок под ногами. Доски знают и о смерти, и о прочем. Они знают о вечности не больше, чем она. На небольшой самопальной сушилке висит рубашка и прочая одежда, которая пострадала в бою в борделе. Из приоткрытого окна раздаётся тишина. Впервые за несколько... Чего? Несколько? Суток? Дней? Сколько они тут? Кажется, ничего не сделали. Поговорили с Волком, пострелялись — и ничего особого не произошло. А есть ли вообще тот, кого нужно убрать?

Фалька достаёт сигарету из пачки, вставляет её в рот, подходя к холодильнику, и открывает морозилку, чтобы достать бутылку виски. На неё смотрит голова Волка. Глаза его медленно открываются, а рожа расползается в улыбке.

— Холодно у вас как-то. Есть закурить?

— У меня последняя, — Фалька садится за стол, открывая бутылку и делая глоток, потягивая к себе пепельницу. Из окна вырывается сквозняк, проносясь мимо Фальки и холодильника с открытой морозилкой.

— Я знаю, у тебя там не одна. Я отсюда вижу ещё одну.

— Даже после смерти ты пытаешься своровать сигарету? К тому же у женщины, — говорит Фалька, всё же доставая сигарету и прикуривая.

— Может быть, — говорит Волк, усмехаясь. — Какая разница? Время всё равно не идёт в этом месте. Нога чешется.

— У тебя нет ног, — спокойно говорит Фалька, вставляя одну сигарету в рот Волку и прикуривая ему. Он выпускает дым, смотря стеклянными глазами на девушку.

— Я, возможно, не с того начал, — тихо говорит Волк, выдыхая и выпуская дым через нос.

— Правда? Не важно, с чего ты начал. В любом случае главное — как ты закончил, — спокойно говорит Фалька, вскидывая голову.

— И то верно, — Волк пожевывает сигарету из стороны в сторону, смотря за тем, как собеседница делает большой глоток из бутылки.

— В любом случае мёртвый не может врать, так что ты мне скажешь правду. Нет же никого тут главного. Её Величество хочет тишины, стоя в центре поля боя.

— Может быть, — Волк выпускает дым, хрипло закашлявшись. — Понимаешь ли, агнец. Она просто не знает, что ей нужно. Власть у неё есть, а вот мужика нет.

— Откуда ты знаешь?

— Догадываюсь. А что? Может быть, если бы её кто-то поджаривал каждую ночь в королевских покоях, может, и Города зажили бы по-другому. С чего ты взяла это?

— С того, что видела в борделе. Вот и спрашиваю у тебя. Мёртвый врать не может, Волк.

— Может быть, и не может, но недоговаривать.

— В любом случае, нет тут главных, как я понимаю.

— Ай, понимаешь правильно, — он выпускает дым через нос, отчего поднимается лёгкий снег, выплёвывая его на пол. Холод бежит по ногам, но Фальку это не смущает.

— Её Захвотитьвсехотейшиству нужно подождать немного, и город сожрёт сам себя. Понимаешь?

— Я это вижу. Я чувствую, — Фалька выпускает дым так же через нос. Он терпкий. В глазах слегка начинает плыть, от лёгкого расслабления, но тело напряжено, словно откуда-то прилетит удар. Чувство голода тупеет в отголосках разума. Фалька снова затягивается, смотря, как огонёк съедает обёртку сигареты, а пепел падает на стол, оставляя маленькие прожжённые вкрапления от сигареты.

— Чувствуешь что? Свою кончину?

— Чувствую, что это всё аукнется, ибо её Величество всё равно не будет довольно.

— Может, ей показать, что такое рабы для плотских утех?

— У тебя всё к этому сводится, голова.

— Почешешь плечо?

— Могу почесать дверцу холодильника, — спокойно говорит Фалька, снова выпуская клубок дыма, от которого пахнет усталостью и корицей.

Волк лишь хмыкает, смотря за спину Фальки, за которой молча появляется фигура Скрюченного. Он хрипит, клокочет и садится напротив Фальки, закрыв дверь морозилки, невзирая на возмущение Волка. Фалька не сводит жёлтых глаз с брата. Он лишь скрещивает на столе скрюченные руки, расплываясь в улыбке — вернее, в подобии этой улыбки. Фалька не боится.

— Поешь, — говорит он, кидая кусок тухлого мяса на стол.

— Нет.

Холодно и строго. Как принято. Как отвечала всегда. Лучше она вырвет своё сердце и выколет глаза. Как это в своё время сделал Старший. Он не умер от Скрюченного. Он убил себя, чтобы не поддаться голоду и не убить остальных. Бороду, Кутю, Рыжего. У него были свои причины на то, чтобы уйти, а у Фальки есть причины, чтобы оставаться. Скрюченный шипит, щёлкает своей огромной челюстью. Он нависает над Фалькой. Чёрные слюни падают на её лицо, стекая по нему. Он издаёт крик и стучит по столу руками, но Фалька хватает его за челюсть. Пальцы уходят в чёрную слюну, прорывая плоть челюсти.

— Не ори. Мат разбудишь, — холодно говорит она, затушив окурок о язык, который выпал изо рта Скрюченного. Он снова бьёт по столу, но уже тихо. Фалька отпускает его, поднимаясь и снова выпуская дым. Сигарета такая вечная, словно не маленькая палочка, а нечто огромное. Она выдыхает, закрыв глаза, и снова открывает морозилку, выгоняя Скрюченного жестом обратно в зеркало.

— Мат спит. А ты тихо себя вести не можешь, — устало говорит Фалька, смотря за тем, как зеркальная поверхность засасывает огромное переломанное существо.

— У вас странные отношения, — говорит Волк, смотря на девушку.

— Типично семейные. Так на чём мы остановились? — Девушка выпускает дым, который пахнет терпким табаком и чем-то невозможно сладким.

— Да ни на чём. На том, что я врать не могу. Отчасти правда. Полностью правда, — Волк хмыкает. — А городишко мерзкий. Хотел бы я увидеть степь или сечь.

— Оооо, сечь смотрит тысячей глаз. Она говорит голосом матери, а когда ей больно — воет по-волчьи, как брат. Она отчасти вечна.

— Что есть для тебя вечность? Вот моя, видимо, — сидеть в морозилке. Ягнёнок решил поиздеваться, как я понимаю?

— Какой из меня ягнёнок, Волк. Под шкуркой минимум голодная псина, — говорит девушка, тяжело выдыхая.

— Каждый получает дьявола, которого заслужил — при жизни ли или при смерти ли, — хрипит голова Волка, снова выпуская остатки дыма и уже жуя окурок. Фалька делает большой глоток виски, слегка поперхнувшись и выплюнув бабочку, которая медленно поднимается вверх небольшим сгустком и разбивается на маленькие частицы чего-то пыльного, оседая на потолке синим пятном. Свет от морозильной камеры больше падает на лицо Фальки. Большие синяки под глазами от недосыпа, лёгкая форма усталости, отражением бесформенного бессилия окутывает голову, словно свет, который падает из морозилки, отражаясь в медовых глазах. Возможно, у кого-то её голова будет лежать так же, а может, всё, чем она останется, — это лишь пыль на потолке. Маленькая, синяя и никому не известная. Дым рассеивается по комнате. Фалька поднимается с места, беря голову в руки.

— Ты чего? Я, конечно, не против, но в чём твой план?

— Пойдём по-другому, — девушка говорит тихо, беря Волка и выходя на улицу, кинув взгляд на Мат, которая всё это время мирно спала. Пусть спит. Ей нужны силы, а Фальката вернётся ещё до того, как Мат проснётся.

Степь. Огромная степь смотрит тысячей глаз, говорит тысячей голосов, хватает за ступни, усложняя каждый шаг. Она пахнет терпкой рябиной, вином, сигарным дымом и кровью. Она пахнет как боль на пике катарсиса. Она пахнет как чернила и звучит всеми песнями и голосами сразу. Она кричит о том, что ей больно, она смеётся от того, что снова может быть. Она абсурдна и упорядочена. Она смотрит. Она дышит. Она говорит. Фалька слышит этот голос. И крик. И её шёпот. В голове только одно не укладывается: тут должен быть город. Тут должны были быть подводные улицы, под куполом, но это место больше похоже на чертог матери. На голове девушки появляется венец, но не приносит боли. Он словно просто накинут сверху, а не прорастает в голову, как символ жертвенности и чистоты. В огромном голубом небе виднеется очертание матери, а впереди — огромный стол, по трём сторонам которого сидят Скрюченный, Старший и Догма.

— Это чо, суд?! — выдаёт Волк.

— Нет, семейный разговор.

— Зачем? Ты что-то натворила?

— Я сама младшая из всех двенадцати братьев и сестёр.

— Ты знаешь из всех?

— Нет. Пока только двоих лично и одного косвенно.

— Мы идём к ним? — Волк жуёт окурок, смотря на Фальку, сильно задрав брови.

— Нет. Это не наш разговор. Они говорят между собой.

— Но при этом они ждут меня.

— Придёт время, когда мне нужно будет сесть к ним за стол. Мне интересно, что делает Догма за этим столом.

— Ждёт тебя. Сама же сказала, — говорит Волк, выпуская дым через нос. Фалька кивает, идя дальше по полю. Тихий шёпот пробивает уши, слегка оглушая. С каждым шагом трава хватает за голени и лодыжки, не давая пройти вперёд. Темнеет. Туман окутывает всё вокруг, словно вата или густое молоко. В нём изредка где-то загораются костры. Где-то вдалеке раздаётся громкое и грустное «Муууууу». Фалька оборачивается, замечая, как медленно, словно корабль среди айсбергов, по полю идёт огромный бык, держа на рогах луну, которая закрывает солнце. Горный Господин... Тот, кто возвёл Небесную Деву в пантеон. Он в своём истинном величии. Отец небес, муж матери земли. Бык медленно опускает голову к Фальке и Волку, смотря на неё одним огромным глазом. Он не говорит, но его слышат. Запах дыма усиливается. Пахнет чем-то горелым, словно кто-то сжигает ткань. Фалька осматривается, замечая, как горит трава, поднимаясь вверх осколками пепла. На неё падает яркий золотой цвет, а после кто-то сверху обливает водой.

Фалька резко подскакивает на своём диване, чувствуя, как по телу стекает холодная морская вода, отдавая во рту солью. Девушка смотрит на Мат, а после — на Фальку, которая не понимает, что происходит.

— Ты курила сидя на диване и, видимо, отрубилась... У тебя одеяло загорелось.

— Я не курила, — Фалька смотрит на Мат слегка испуганно, словно пытается понять, что вообще происходит. Математик видит, что вырвала её из сна. Из довольно глубокого сна.

Через время Фалька сидела за столом, смотря на бычок, который был найден в кровати. Кажется, она правда уснула, пока курила, но что странно — она не помнит этого.

— Это место тебя явно доводит, — говорит Мат, рассматривая шрам на боку возле зеркала. — Просто другого объяснения нет. Ты выглядишь ужасно. Тут даже цифры не нужны.

— Мы гонимся за тенью, Мат, — говорит Фалька.

— Что?

— Что, если нет никакого главного? Что, если это просто дурость её Величества?

— Ты понимаешь, что если мы вернёмся без головы «главного», то нам конец? Нас пустят под трибунал.

— Понимаю, но есть вещи, которые мы не можем решить. Вчера в «Голубках» мы видели, что здесь всё это — делёжка территорий.

— Нам нужно поговорить с Догмой.

— У нас есть голова Волка.

— С посланием на лбу. Она не подходит. Нам нужен тот, кого её Величество узнает в лицо, а для этого нам нужно повторить с Победой.

Фалька кивает, кладя руку с бычком на стол, потирая переносицу. Она не помнит, как уснула, не помнит — но самое страшное: в голове нет момента, когда она закурила. Рука скользит по лицу, отчего глаза невольно поднимаются вверх. На потолке застрял отпечаток вечности. Вечности, которая пахнет как корица и табак. Вечности, которая оборачивается в быка и которая горит сейчас пламенем загоревшегося одеяла. На потолке был маленький отпечаток пыли. Маленький отпечаток синей бабочки...

Цикл 3: О чём молчит рыбья голова? Часть 6: Под крики победы...

«В ритме барабана Все танцуют

очень странно, Бесновато, без

охраны, В этом ритме барабана. В

этом ритме барабана Короли

напьются пьяно, Пляска смерти без

изъяна В этом ритме барабана».

Каторга

Когда Горный Господин обрёк Тело толкать камень в гору, он понял лишь один факт: нужно получать удовольствие от процесса, а не от момента, когда камень наверху. Наслаждение вообще штука извращённая, если так прикинуть. В Златограде оно льётся вместе с вином и кровью из всех щелей и извилин. Нет наслаждения без боли, и нет боли без наслаждения, ибо тут люди умирают с улыбкой счастья на искореженном лице. Нет ничего лучше, чем наконец быть задавленным камнем, который толкается наподобие камня Тела.

А что есть наслаждение? Человек, выпивка, еда, эмоции? Что может насытить голод, который исходит от тепличной бытовухи? Вкус вина и коньяка приедается, от еды начинает тошнить, ибо нет того самого вкуса, который давал наслаждение; человек начинает бесить просто одним словом; положительные эмоции начинают сменяться отрицательными. Постепенно душу захватывает испорченность. От этого бежать невозможно, так как Златоград начинает сжирать маленькое испорченное тельце вместе с костями, медленно его пережёвывая с костями и всей внутренней говнищей, которую оно накопило за время праздности. Муха не понимает, насколько паутина может быть липкой, особенно если она вся в сладком меду. Когда паук впивает свои зубы в тело, мёд сразу становится горьким.

Сады Мадам Победы были уголком спокойствия и маленькой тишины посреди шумной Столицы. Спокойная вальсовая музыка, пение птичек. Люди в масках животных смеются, гуляют, шхерятся по углам, танцуют, пока их тела не сольются воедино или ноги не начнут кровоточить, наполняя землю пьяной кровью.

Если на других улицах время идёт хоть как-то, то тут оно совсем остановилось. Полностью. Казалось, что даже листья опадают раз в час, а не как обычно. Света тут почти не было. Только мелкие фонарики, которые прятались в кронах листвы.

Что удивительно, в садах пахло жжёным яблочным табаком, сахаром и терпким ромом, который приятно переплетался со свежестью этого места. Сама Мадам Победа была женщиной статной, только вот из сада уйти никуда не могла, ибо буквально пустила корни в землю, которую завезли сверху.

Мат шла за спиной Догмы и Фальки, смотря по сторонам и замечая небольшие странности. Тропинка из жёлтого кирпича прерывалась на поляне, где в высокой траве лежали яблоки и люди — то ли мирно спящие, то ли уже давно не дышащие, в масках зверей, оплетённые корнями и грибным мицелием. Дерево казалось дышащим, как человек.

— Мадам Победа всё видит и слышит, — сказал Догма. — Каждая ветка — её глаза, каждая травинка — её уши, каждый корешок — её руки.

— Она часть дерева? — удивлённо произнесла Мат, сняв очки, ибо не могла поверить глазам.

— Скорее, существо, которое срослось с деревом. Это было проклятие, посланное ей Небесной Девой за её грехи, — сказал спокойно Догма, держа в руках яблоко. — Тут всё живое и неживое является её частью. Поэтому не советую есть местные яблоки. Вообще любые фрукты.

— Почему? — Мат поворачивается к Догме, смотря за его спину. Фалька поднимает одно яблоко, поднося его к носу и нюхая. В глазах вспыхнуло что-то странное и слегка детское, которое бывает в глазах, когда сказали «нельзя». Правда, девушка лишь поднимает голову наверх, тяжело выдыхая и кладя яблоко на крышку небольшого фонаря.

— Они из плоти, — говорит спокойно Фалька ещё до того, как Догма открывает рот.

— Плоти? Как это возможно? — спрашивает Мат, снова надевая очки.

— Как и факт, что я и Догма стоим тут, — говорит спокойно Фалька, убирая волосы с лица и тяжело выдыхая. — Если всё есть её плоть, значит, это не Небесная Дева. Тут пахнет яблоками и домом. Степью. Кровавым пьяном и землёй с костями.

— Отчасти. Матушка бывает жестокой к человерям, которые возомнили себя грунами, я уже молчу про тех, кто хочет быть агнцем или истинным дитятей земли, — спокойно говорит Догма, опираясь на трость. — Ты уже сталкивалась с наказанными?

— Да. Но он был нам братом.

— Тот, кого ты видишь в кошмарах и отражении, когда голод накрывает? — Догма поворачивается к Фальке, которая не опускает головы, всё ещё смотря на огромную крону дерева, почти закрывающую вид купола. Она медленно переводит взгляд на Догму, отчего он просто кивает, проводя пальцем по губам. Мужчина тяжело выдыхает и идёт вперёд по небольшой тропинке из жёлтого кирпича, где и была Мадам Победа.

Тело женщины как будто вдавили в дерево наполовину. Руки частично могли двигаться, а ноги, по всей видимости, стали стволом и корнями, которые уходят глубоко вниз. Где-то в кронах были люди — вернее, такие же несчастные, которые перешли дорогу Матери или уже самой Победе. Они улыбались, но внутри все молили о пощаде.

Мат стояла за спиной Фальки. Впервые ей стало жутко от увиденного — и жутко от того, как подруга смотрела на это всё. Обыденно, даже с некой скукой в глазах. Девушка закурила, выпустила дым через нос, повернувшись к Догме.

— И? Для чего нам нужно было прийти сюда? — Фалька вскинула бровь, сделав шаг так, чтобы закрыть собой Мат. Воздух стал пахнуть предательством. Догма молчал, смотря на Победу, которая открыла глаза, тихо простонав.

— Мясо... Хочу мясо, — сказала она, протянув руку к Догме. — Чувствую кровь! Золотую кровь!

Догма поднял яблоко и кинул его в пасть Победе, отчего руки сразу вцепились в него, а лицо стало пожирать мягкую плоть. Кровь стала капать на землю, отчего крона завыла: «Помогите!.. помогите!..». Стон наполнил сад. Каждое движение Победы заставляло страдать тех, кто привязан к ней; каждое движение привязанных приносило наслаждение Победе.

— Почему Победа? Это больше выглядит как поражение, — Мат поправила очки, сделав шаг в сторону из-за спины Фальки, которая молча выпустила клуб дыма через нос.

— Потому что это была моя маленькая победа над врагом, — Догма подходит медленно, протягивая руку дереву-женщине. Её зубы впиваются в плоть, начиная сосать кровь, отчего мужчина расплывается в улыбке наслаждения. Это его способ справляться с голодом. Мат этого не понимает, но Фалька чувствует всем своим естеством, на всех уровнях внутреннего сознания.

— Так зачем нам нужно было её увидеть? Если это твоё наслаждение, то явно ты не хочешь, чтобы мы оторвали ей голову, и она явно не заправляет всем этим местом, — Фалька говорит с лёгким раздражением, всё больше и больше убеждаясь в факте, что задание её Величества так же бессмысленно, как дрессировка таракана или обучение рыбы азбуке.

— О, всё просто. Видите ли, без подпитки моё счастье может умереть, а для этого ей нужна плоть, — говорит Догма, убирая руку, смотря за тем, как Победа расплывается в улыбке.

— Ты хочешь нас убить?! — Мат суёт руку под плащ, нащупав рукоять своего пистолета.

— Нет, всё сложнее. Два трупа не уберут голод жаждущего плоти. Да! Именно! Я хочу, чтобы её Величество поставляло виновных и всех неугодных для неё, а я буду контролировать это место, пока оно не пожрёт себя.

— Это, — Фалька снова выпустила дым, — разумно, брат.

— Я рад это слышать, сестра, — Догма улыбнулся, погладил Победу по голове.

Тихий стук барабана успокаивал нервную систему, а остановившееся время не казалось чем-то проблематичным. Догма сидел за столом в небольшой беседке, держа в руках небольшой чайничек и разливая его содержимое по чашкам.

— Я на самом деле рад, что вы решили ваш вопрос, — он улыбнулся. — Я поднимусь через день и лично встану перед её Величеством, чтобы вас не осудили за нарушение приказа.

Фалька кивает, смотря на сигарету и синие ягоды в траве, а после переводит взгляд на Мат, которая мирно дремала в кресле, поджав ноги под себя.

— И всё же. Как тебе тут удалось сделать кусочек дома? Даже пахнет как в чертоге.

— Я всегда выстраиваю часть дома там, где остаюсь навсегда. А ещё я рад встретить тебя, сестра, — он салютнул Фальке, которая держала в одной руке чашку. Внутри чаинки складывались в образ головы пса. Образ чего-то страшного и грядущего. Такое место, правда, было маленькой идиллией, но девушку смущали люди вокруг.

— Почему они в масках? — Фалька закидывает ногу на ногу, разваливаясь в кресле и отпивая чай из чашки. Он приятный, терпкий, слегка успокаивающий.

— Я не знаю. Вообще, сюда почти никто не приходил, а вот недавно стали появляться эти товарищи, — Догма пожал плечами. — Я решил их не выгонять, если им хорошо здесь. Вот играют в барабаны, танцуют, отдыхают. Если для них это кусочек наслаждения, почему бы и нет?

Фалька промолчала, наблюдая за тем, как люди в масках постепенно собираются в группки вокруг барабанщиков, музыка которых становилась агрессивнее. Запах предательства мешался с яблоками и пряным цитрусовым чаем. Запах, который Фалька знала с войны. Ухо улавливало закономерность ударов и факт, что некоторые маски смотрели точно на них и в сторону, где жила Победа.

— Коротко, коротко, длинно. Коротко, коротко, длинно, — сказала Фалька себе под нос, слегка толкнув Мат, которая сразу поняла фразу подруги. Мат поправила очки, смотря в сторону играющих, подметив, что это азбука Морзе. Невнятная, но азбука, которая мешается вместе с песней.

— Они проводят какие-то ритуалы тут? — сказала Мат, уже заметно напрягаясь и смотря на Фальку, которая молча взяла ещё одну сигарету, снова закуривая. Воздух стал плотным. Таким же, как перед нападением Волка, только теперь холод был другим. Словно внутри девушки сдерживался ужас, посильнее того, который увидел Волк. Теперь она не боится голода, как будто ей удалось взглянуть страху в глаза, но руки всё равно вызывали нервоз. Фалька курила сигарету за сигаретой только если волновалась или чувствовала, что будет что-то страшное, а тут Мат начала понимать, что это всё вместе. Волнительное и страшное. Даже свет стал как будто тускнее и слегка подрагивал от каждой секунды, проведённой в напряжении. Догма этого не чувствовал. Или чувствовал, но не хотел замечать, оставаясь в болезненном наслаждении.