Хрупкий мир

Ответа не было.

Вернувшись в спальню, я натянула вчерашние джинсы, свитер и подошла к окну. Внизу раскинулся парк, идеальный, как открытка: бегуны на дорожках, парочки на скамейках, кто-то сидел с книгой на пледе – всё выглядело как идиллическая картинка нормального дня. К которой я сейчас не принадлежала.

Ровно через двадцать минут раздался стук в дверь – три чётких удара без спешки и агрессии.

Я открыла и встретила на пороге Дженсена с подстаканником в одной руке, где торчали два бумажных стакана, и небольшим пакетом в другой. Он молча кивнул и вошёл, даже не спрашивая разрешения. Прошёл на кухню, поставил покупки на островок, и тут же пространство наполнилось запахом свежего кофе и выпечки.

– Кофе и булочки, – сказал он, не оборачиваясь. – Подойдёт?

Я прикрыла дверь и прислонилась к косяку.

– Более чем, – мой голос всё ещё звучал глухо. – Спасибо. Правда.

– Не начинай, – он махнул рукой, будто отгонял муху, и устроился на высокий стул.

Я прошла в кухню, села напротив и взяла стакан, сразу сообразив по коричной пудре и молочной пенке, что внутри капучино. Мои пальцы сомкнулись вокруг тёплой бумаги, и это маленькое тепло постепенно пробиралось внутрь.

– Я всё ещё не могу поверить, что вчера так вышло, – начала я, потому что молчать дальше было невозможно. – Если бы не ты... я бы либо ночевала на улице, либо получила своё первое предупреждение.

– В следующий раз, если он будет, подумай об этом заранее, – произнёс он бесстрастным тоном, отламывая кусок от булочки. – А сейчас лучше подумай, что скажешь своим. История про «троюродную тётю» имеет свойство обрастать вопросами.

Я опустила взгляд в стакан, разглядывая пену, и в этот момент мой желудок предательски издал громкий звук умирающего кита. Я замерла, чувствуя, как щёки начинают гореть. Дженсен медленно поднял на меня глаза, а уголок его рта едва дёрнулся.

– Ешь, – он подвинул ко мне пакет. – Или ты ждёшь письменного разрешения?

Я взяла мягкую булочку с хрустящей глазурью, откусила, и на секунду мне показалось, что всё остальное не важно.

Просто булочка, просто утро, просто человек напротив. Но этот человек видел меня в самой уязвимой позиции. Видел, как я стою у двери общежития, сжимая ключи, готовая разрыдаться от бессилия. И теперь мы сидели и завтракали, как коллеги после совещания.

Пока я жевала, в голове крутился сценарий для подруг.

Лгать полностью – слишком сложно, запутаюсь. А правда – невозможна. Нужна полуправда: Итан, бар, опоздание, закрытая дверь, его квартира... но сам Итан, а не Дженсен. Гостевая комната. Ничего не было. Это звучит правдоподобно. Это даже было правдой, если... заменить одно имя.

Мой внутренний голос совести попытался дёрнуться, но я его быстро задавила.

«Заткни уши. Открой глаза».

Слова Дженсена неожиданно всплыли в памяти, заставив взглянуть на него. Он пил кофе маленькими глотками, глядя куда-то в сторону, и казался мне не врагом, а... странным союзником.

Почему?

– Спасибо за совет, – сказала я тихо. – В машине. Я об этом думала.

Он резко перевёл взгляд на меня, а рука застыла на полпути ко рту.

– И к какому выводу пришла? – Дженсен медленно поставил стакан на стол.

– Что ты что-то знаешь, – я помедлила, подбирая слова. – Что-то, чего не знаю я.

Он посмотрел на меня долгим и тяжёлым взглядом. В его зелёных глазах было что-то недосягаемо глубокое, какая-то закрытая дверь, которую я не могла открыть.

– Я знаю своего брата, – наконец сказал он. – А ты – нет. Это вся информация. Что с ней делать – решать тебе.

Он поднялся, отряхнул крошки с джинсов, и я поняла, что разговор закончен.

– Я отвезу тебя, – бросил он, выкидывая свой стакан в мусорное ведро.

Я тоже встала и убрала за собой. Но чувство недосказанности осталось в кармане.

– По дороге есть где купить пончики? С шоколадной глазурью? – спросила я, вспоминая «намёк» Дженн.

Дженсен уже тянулся к дверной ручке, но замер, медленно обернувшись. Одна его бровь поползла вверх, а на лице, обычно непроницаемом, как стена, отразилось незамутнённое удивление.

– «Пончики»? – переспросил он так, будто проверял, не ослышался ли.

– Да. Пончики, – повторила я, чувствуя, что краснею. – Это... долг чести.

Дженсен покачал головой, но на губах мелькнуло подобие улыбки, признающее абсурд происходящего.

– Понятно. Узнаю, – сказал он и вышел.

♪ ♪ ♪

– И ЭТО ВСЁ?! – выкрикнула Ада, размахивая пончиком, как вещественным доказательством. – Ты «просто переночевала»?!

Я сидела на кровати, зажатая между Лиз и Дженн, и чувствовала себя подсудимой на каком-то дурацком суде. Подруги смотрели на меня с таким требовательным любопытством, что хотелось провалиться сквозь пол.

– Мы поцеловались, – выдохнула я, выбирая частичную правду как единственное средство защиты. – Один раз в машине. И всё. Больше ничего не было, клянусь.

Лиз прикрыла рот ладонью, а её глаза за очками засияли, как у ребёнка, которому купили самую большую игрушку. Дженн, напротив, с самым довольным видом откусила пончик и прожевала с видом знатока.

– Ладно, «поцеловались» – уже событие, – важно изрекла она, облизывая шоколад с пальцев. – Вы теперь что, встречаетесь?

– Я не знаю, что мы, – честно призналась я и принялась разглядывать узор на одеяле, лишь бы не встречаться с их взглядами. – Мы нравимся друг другу, но это... это сложно. Он такой... импульсивный.

– О боги, она влюбилась в плохого парня! – Лиз приложила руку к сердцу, изображая страдальческую героиню мыльной оперы. – Я уже вижу название: «Грешная любовь музыкантки».

– Сюжет для дешёвого сериала, – добавила Ада, скривившись, но в её голосе слышалось скорее одобрение, чем осуждение.

– Кстати, Дженн, – я решила сменить тему, пока меня не начали пытать деталями. – Как зовут мою внезапно возникшую троюродную тётю?

Дженн даже не задумалась.

– Мэри! – выпалила она сходу. – Или Мэгги... Какая разница? Главное, что Джилл поверила!

Я засмеялась. Смех получился настоящим, лёгким, и в этот момент я впервые за всё утро почувствовала, что могу дышать свободно.

Хорошо иметь таких подруг. Они врут за тебя, не спрашивая разрешения, и ждут только весёлых подробностей взамен.

Допрос свернули. Ада умотала на тренировку, Лиз – в библиотеку, а Дженн заявила, что пойдёт «побродить по магазинам», и исчезла за дверью. Я осталась одна.

В комнате вдруг стало тихо. Слишком тихо. Я отправила Джилл свой номер в мессенджере, чтобы избежать личной встречи и неловких вопросов о тёте Мэри. Потом откинулась на подушку и почувствовала, как с плеч спадает тяжёлый груз.

Первый акт сыгран.

♪ ♪ ♪

Вечером я приняла горячий душ и наконец позволила себе не думать. Просто чувствовать, как вода обжигает плечи, как пар застилает глаза, и как смываются остатки нервного напряжения, чужой запах духов, чужой простыни и чужого утра. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли обрывки: мерцание экрана в машине, давление его губ, твёрдая рука на моём бедре, а потом – холодный взгляд Дженсена, оценивающего ситуацию у двери общежития.

Я должна была остановить Итана раньше. Могла. Но не сделала этого. И теперь это «почти» висело между нами, как невысказанная тайна. Сладкая и стыдная одновременно. Он делал вид, что ничего особенного не случилось. И я делала вид. Мы оба притворялись, и в этом притворстве была своя, извращённая интимность.

А Дженсен... Его поведение было загадкой, которую я не могла разгадать. От враждебности к помощи. От резких колкостей к утреннему кофе и поднятой брови в ответ на «пончики». Он был таким же сложным, как и его брат, только его сложность была скрыта не под слоем харизмы, а под бронёй безразличия.

Я выкрутила кран, завернулась в полотенце и вышла в комнату.

Телефон на тумбочке уже вибрировал от незнакомого номера, но я знала, чей он.

– Эй, куколка, как дела? – голос Итана прозвучал так, будто он улыбался.

Я быстро выскочила в коридор и прикрыла за собой дверь, потому что быть в центре внимания подруг во время этого разговора я не могла.

– Всё в порядке, – ответила я, прислоняясь к стене. – Осваиваюсь после вчерашнего.

– Слушай, я звоню извиниться, – сказал он, и в его голосе впервые появились нотки не игривости, а чего-то похожего на искреннее сожаление. – Я совсем забыл про комендантский час в твоей тюрьме. Надеюсь, Дженсен не напугал тебя ещё сильнее? Если что, я ему руки откручу.

Я усмехнулась.

– Всё обошлось, – сказала я, и мои слова прозвучали двусмысленно даже для меня. – С Джилл проблем не было, девочки меня прикрыли.

Итан хмыкнул.

– Если что, я с ней давно знаком. Могу поговорить, в случае чего.

Предложение помочь от человека, который и создал проблему, было одновременно трогательным и раздражающим.

– Возьму на вооружение, – сказала я с лёгкой язвительностью. – Но пока твои услуги не требуются.

– Жаль, – он сделал паузу. – А ты... не пожалела, что поехала со мной?

Вопрос повис в воздухе, а моё сердце странно ёкнуло. Я понимала, что он спрашивал не о фильме, а о том, что было после. О том, что было между нами в машине.

– Я не понимаю, о чём ты, – сказала я, и в моём голосе невольно зазвучали те же кокетливые нотки, что и у него. – Фильм был отличный, в баре – весело... Так что нет, не жалею.

Он низко рассмеялся.

– Понял, принял. Увидимся, куколка.

– Увидимся, Итан.

Я стояла в полумраке коридора, прижимая телефон к груди, и ощущала, как глупая улыбка расползается по лицу. Чувства метались, как птицы в клетке: стыд от вранья, головокружительное волнение от его внимания, тягостное знание, что я что-то скрываю, и назойливая мысль о Дженсене – о его молчаливой помощи и невысказанном предостережении.

Итан чувствовал вину и хотел всё исправить. И он явно не собирался делать вид, что ничего между нами не произошло. Напротив, он всё время возвращался к этому, как магнитом. Это было опасно... и восхитительно.

Но самое пугающее было то, что в тихом коридоре общежития, пахнущем едой и дешёвым освежителем воздуха, я ловила себя на мысли, что ни о чём не жалею.

ГЛАВА 10.1

13 сентября 2025 года.

Я зашёл в квартиру и даже не стал возиться с вешалкой – просто стянул куртку с плеч и бросил на пол у порога. Потом пересёк комнату и рухнул на кровать лицом в подушку. Матрас прогнулся подо мной, издав тихий, жалобный звук, а я так и не понял, то ли это он стонет, то ли у меня наконец-то вырвался тот самый выдох, который я зажимал внутри всю дорогу.

Пытаться выспаться в машине, когда сиденье откинуто в самое неудобное положение, которое только можно придумать, – это даже не отдых, а насмешка над самим понятием сна. Но прошлой ночью даже такой вариант казался мне спасением, потому что другой вариант под названием «ехать в «Элис»» был просто невозможным. Итан, наверняка, сидел бы с видом человека, который только что получил всё, что хотел, и, что хуже всего, опять бы травил свои байки. А у меня не было ни сил, ни желания слушать что-либо. Особенно от него. Проще было остаться здесь, на своей территории, пусть и за закрытой дверью.

Всю ночь и весь сегодняшний день в голове крутилась одна и та же мысль.

Что я, блять, делаю?

Внятного ответа я так и не нашёл.

Самый внятный из всех невнятных вертелся где-то на краю сознания и звучал примерно так: она попала в ситуацию, которую отчасти слепил своими руками мой брат, а я просто оказался рядом в тот самый момент. Следом перед глазами всплыло её лицо – не испуг даже, нет, а паника, смешанная с какой-то сжатой в кулак растерянностью.

Бросить её с этим одну? Можно, конечно. Но тогда потянулись бы звонки, расспросы, чьи-то ненужные вмешательства – весь тот мусор, который я всегда стараюсь избегать. Так что я просто выбрал путь, где меньше всего громких последствий. Никакого геройства. Остаётся надеяться, что она достаточно соображает, чтобы держать язык за зубами. Не то чтобы я боялся, что Итан устроит сцену – его истерики меня скорее утомляют, чем пугают. Бояться его должна она.

Мой брат – ходячая проблема. Избалованный, уверенный, что мир вращается вокруг его сиюминутных желаний. Его моральный компас сломался давно, а каждый цветной стикер, который он глотает, будто стирает ещё один кусок реальности в его голове. Он не слышит никого. Только эхо собственных мыслей, которые становятся всё громче и бессвязнее. И самое мерзкое: он сам не понимает, как далеко заехал. Или делает вид, что не понимает. С ним одинаково бесполезно и спорить, и молчать.

Я упёрся глазами в стену и пережёвывал эту привычную, до тошноты знакомую жвачку, когда на кухне что-то резко дзынькнуло. Я заставил себя подняться, прошёл к острову и взял устройство. На экране горело одно слово: «Родственник».

Итан. Конечно.

Родственник:

> Салют, гений.

> Ты вчера ей мозги не пудрил?

Ну, классика. Сначала вляпывается в историю, а потом несётся защищать свои владения, как пёс, который вдруг вспомнил, что у него есть кость.

Я усмехнулся, откидываясь на спинку стула, и набрал ответ, чувствуя, как в уголках губ проступает кривая усмешка.

Я:

> Проблемы в раю?

> Хрупкая игрушка, брат.

> Обращайся аккуратнее.

Отправил и положил телефон перед собой, наблюдая, как гаснет экран. Ответ прилетел через пару секунд, будто он сидел и ждал, вцепившись в экран.

Родственник:

> Не смешно. Я на полном серьёзе.

> Держись от неё подальше.

«Итан на полном серьёзе» – само по себе звучит как анекдот.

Я представил его лицо в этот момент: наверняка сидит, набычившись, и челюсть сжал так, что желваки ходят.

Интересно, он вообще хоть раз пробовал смотреть на себя со стороны? Хотя, вряд ли. Такие, как он, не умеют... Надо бы разрядить обстановку, пока он не начал писать простыни с угрозами.

Я:

> Ок. Буду тайно любоваться её фотками.

> Или тебе нужен подробный отчёт о моих фантазиях?

> Для братской солидарности)

Я отправил и даже не стал прятать ухмылку, представляя, как он сейчас читает эти строки и резко выдохнет носом, потому что в такие моменты он всегда дышит, как разъярённый бык.

Пауза на этот раз вышла длиннее. Я уже подумал, что он решил не отвечать, демонстративно заткнуться, чтобы показать, как он обижен, но нет – экран моргнул снова, и я увидел всего один эмодзи «средний палец».

Предсказуемо.

Я заблокировал экран и небрежно отшвырнул телефон на край столешницы. В комнате снова стало тихо, но это спокойствие быстро сменилось тяжестью где-то в груди. Усталость накатывала волнами, и я отлично знал эту ловушку.

Если сейчас упаду обратно в кровать, то просплю до самого вечера, а потом буду до полуночи мучиться, пытаясь заснуть. И главное – мысли никуда не денутся. Её образ и этот дурацкий разговор с братом останутся со мной, будут плавать в голове, как жирные пятна на воде. Нужно двигаться, чтобы мозг переключился на что-то простое.

Я поднялся, стянул через голову футболку и полез в шкаф за спортивными штанами и чистой чёрной майкой. Наушники валялись на полке у зеркала – я захватил их, проверил заряд и сунул в карман. Обувь стояла у порога, рядом с брошенной курткой. Поднял её, повесил на крючок – уже машинально, без мыслей.

Сквер у «Лоренс» – одно из немногих мест в округе, которое я ещё терплю. Его разбили, когда достроили эти апартаменты. Напихали саженцев, разложили дорожки, понатыкали скучных клумб с одинаковыми цветами. Днём там обычно не протолкнуться – мамочки с колясками, парочки, вечно кто-то торчит на лавках с кофе. Но вечером, когда включаются светодиоды, встроенные прямо в плитку, дорожки начинают светиться причудливыми узорами, и место становится совсем другим. Пустым. Тихим. Предсказуемым. Вот за это я его и люблю.

Я вышел на дорожку, вставил наушники, пролистал плейлист до агрессивного электронного трека с жёстким ритмом, сделал глубокий вдох и побежал. Шаг за шагом.

Первые круги даются тяжело, особенно когда тело ещё помнит, что последние сутки оно провело в позе креветки на водительском сиденье. Но потом мышцы начинают работать сами, дыхание подстраивается под ритм, и мысли потихоньку отступают.

Она. Итан. Ненужные вопросы.

Я гнал их прочь, вытаптывая вместе с каждым шагом, и всё это оставалось где-то в за спиной, в темноте, которая сгущалась между фонарями.

На тринадцатом кругу наступило то самое состояние. Тело перестало быть просто телом, а стало механизмом, который работает сам собой. Жжение в мышцах превратилось в ровный, почти приятный жар. Ритм дыхания, стук сердца, мелькание деревьев по краям дорожки – всё слилось в простой, чистый сигнал. Я знал, что эйфория бегуна и временное перемирие с самим собой долго не продлятся, но именно сейчас это было именно тем, что нужно.

Вернулся я уже затемно. В квартире было душно, но я даже не стал открывать окна – просто скинул кроссовки прямо там, где стоял, и прошёл на кухню. Майка прилипла к спине, по лицу тёк пот, но чувствовал я себя почти нормально. Почти.

Вода. Ледяная, чтобы перебить этот солёный привкус во рту.

Я распахнул холодильник, выхватил бутылку, с хрустом открутил крышку и залпом осушил половину. Холод обжёг горло, разлился по груди, и на секунду показалось, что всё встало на свои места. Но в этот момент экран телефона вспыхнул белым светом.

Я бросил взгляд мельком, думая, что Итан не успокоился и решил добавить ещё что-то, но это было не сообщение, а системное оповещение из социальной сети. Тот самый тип уведомлений, которые обычно пролистываешь, не глядя, только здесь я замер, потому что мозг успел прочитать текст раньше, чем я успел осознать, что вообще смотрю на экран.

«Возможно, вы знакомы с Морриган Баттлер?»

Бутылка в моей руке вдруг показалась не такой холодной, как пару секунд назад. Я стоял посреди кухни, смотрел на этот дурацкий вопрос, который алгоритм выплюнул, казалось бы, ни с того ни с сего, и чувствовал, как внутри поднимается какое-то странное, липкое беспокойство. Словно кто-то заглянул в щель между моими мыслями и решил ткнуть пальцем в самую неудобную из них.

Я поставил бутылку на столешницу, вытер тыльной стороной ладони губы и всё ещё смотрел на экран. Имя горело белым по чёрному фону, и чем дольше я на него смотрел, тем чётче перед глазами всплывало её лицо. Только не то, искажённое паникой у двери общежития. Нет. Спокойное, чуть задумчивое, каким оно было за утренним кофе. Или немного смущённое, когда она так спросила про пончики, будто это был самый важный вопрос на свете.

Я развернулся и пошёл в душ, даже не подумав забрать телефон.

Ледяная вода – вот что мне сейчас нужно. Чтобы смыть и пот, и усталость, и это дурацкое имя, которое теперь почему-то не выходит из головы.

ГЛАВА 11

15 сентября 2025 года.

– ...и именно поэтому жанровое многообразие оперы до сих пор поражает воображение...

Голос миссис Кирх, статной женщины с идеальной осанкой и седыми волосами, собранными в тугой узел, вибрировал в тишине аудитории. Её пальцы с массивными серебряными кольцами отстукивали ритм по пюпитру.

– Помимо привычных лирических, комических или веристских, существуют куда более современные формы. Рок-опера, например. Или опера-балет, – она обвела взглядом студентов, и её пронзительные серые глаза остановились на поднятой руке в первом ряду. – Да, мисс Доусон?

– Какая опера, на ваш взгляд, самая сложная для вокалиста? – спросила блондинка с идеальным макияжем.

Миссис Кирх склонила голову к плечу, и солнечный свет, упавший из высокого окна, заскользил по её серьгам-гвоздикам, выхватывая грани.

– Вопрос без простого ответа. Каждая опера – как алмаз, который требует определённой огранки. Голос должен совпасть с эпохой, стилем, с тем дыханием, которое композитор вложил в партию, – она помолчала, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти смущённое. – Если опираться на личный опыт... мой дебют – «Кавалер розы» Штрауса. Я тогда выходила на сцену с мыслью, что это невозможно спеть. И до сих пор эта опера остаётся самой любимой. Потому что она про нас. Про человеческие отношения, которые бывают нелепыми, абсурдными и при этом до боли настоящими.

«Про нас. Про человеческие отношения». Какая ирония слушать это сейчас.

Я перевела взгляд на конспект, но строки расплывались. В голове, поверх слов преподавателя, звучал низкий голос, спрашивающий, не пожалела ли я. Ада ткнула меня локтем так, что я чуть не оставила ручку на полях, и мы переглянулись.

На первой лекции эта женщина казалась нам академическим монстром в строгом твидовом костюме и с безупречными манерами, который высосет все соки своим предметом. Но уже через несколько занятий стало понятно, что под этой оболочкой скрывается бывшая оперная дива, которая до сих пор чувствует сцену каждой мышцей. Она не просто пересказывала учебники – она жила музыкой. И это меняло всё.

– Однако, леди и джентльмены, мы отвлеклись! – миссис Кирх хлопнула ладонью по пюпитру, возвращая внимание. – Ваша задача – научиться слышать. Слышать жанр. Опера коварна: её легко перепутать с опереттой или с мюзиклом, если не знать, куда именно слушать. Домашнее задание: слушать, анализировать, записывать. Следующая тема – «Оперетта: ключевые отличия». Всё.

Столы загрохотали, студенты зашелестели, собирая вещи, и мы с Адой вышли в прохладный коридор, залитый осенним солнцем.

– Так, значит, сегодня у Грейди опять это... слушание? – спросила Ада, поправляя ремень сумки.

– К сожалению. Хотя какое это слушание? – я вздохнула. – За пять занятий мы так и не сыграли ничего, что можно было бы слушать без содрогания. Просто шум.

Ада скривилась, соглашаясь. Наша группа походила на сборную солянку из индивидуалистов, где каждый считал себя если не гением, то точно самым талантливым. Профессор Грейди с его добрыми глазами и романтическими историями о студенческой группе был убеждён, что гармония родится сама собой, точно по волшебству. Пока что рождался только хаос.

– Может, все вместе попросим его провести разбор? Конкретно? – предложила Ада, прибавляя шаг. – Чтобы он показал, где лажаем, а не ждал, когда нас осенит.

– Он уже ясно дал понять: «Научитесь слышать друг друга», – я передразнила профессорскую интонацию. – Наши репетиции напоминают мне сцену из «Аристократов», где котёнка учат играть на трубе.

Ада фыркнула так громко, что проходивший мимо парень обернулся.

– Тулуз? Тот, который дунул и всё? – Она схватила меня за рукав. – О, боже, да! А Грейди у нас – тот самый кот Пеппо, только без шепелявости!

Мы расхохотались, делая шаг вниз по лестнице. Солнечный свет в коридоре стал вдруг ярче, и я поймала себя на мысли, что смеяться вот так, по-дурацки, вместе с подругой – это, наверное, и есть та самая нормальная студенческая жизнь, о которой я мечтала.

♪ ♪ ♪

Двор кампуса встретил прохладным ветром, который гнал по газону первые пожухлые листья. Середина сентября – время, когда лето уже не возвращается, но осень ещё не вступила в свои права по-настоящему.

Мы устроились на скамейке у старого дуба. Ада сразу уткнулась в учебник по истории искусств, шевеля губами, а я запрокинула голову и закрыла глаза. Солнце светило сквозь веки оранжевым, и сразу же, будто только этого и ждало, воображение подсунуло картинку: тёмный салон машины, чужое запястье, которое держит моё, и губы, пахнущие мятой и чем-то опасным. Я уже перестала врать самой себе и всё-таки признала – Итан нравился мне. Сильно.

Если он продолжит давить с той же настойчивостью, я сдамся. Но не так. Не в машине, не наспех. Не как случайный эпизод, о котором потом буду жалеть или вспоминать с неловкостью. Первый раз должен быть решением. Осознанным.

От этой мысли по спине побежали мурашки. В старшей школе, пока одноклассницы обменивались полушёпотом историями о своих похождениях, я отмалчивалась. Для меня это всегда было не просто физиологией, а чем-то, что требует уверенности на все сто процентов. Но следом за тёплым желанием приполз холодок.