Хрупкий мир

Хрупкий мир

ОТ АВТОРА

«Чтобы найти верную дорогу, сначала надо заблудиться». Бернар Вербер

Всем тем, кто ошибался с выбором, желаю найти своего человека – ту самую верную дорогу.

Внимание: книга содержит сцены, которые могут быть тяжёлыми для некоторых читателей.

Основные триггеры:

• Психологическое и физическое насилие

• Газлайтинг, манипуляции, эмоциональные качели

• Употребление психоактивных веществ

• Депрессивные эпизоды, ПТСР

• Сцены, связанные с травмой и её последствиями

• Кровь, телесные повреждения

Пожалуйста, позаботьтесь о себе во время чтения.

ПРОЛОГ

Я всегда находила в зеркале себя.

Видела себя уставшей после ночной зубрёжки, когда под глазами синели круги, а в них самих стоял туман от недосыпа.

Видела себя счастливой – с теми самыми ямочками на щеках, которые появлялись только от смеха, которого не могла сдержать.

Видела взволнованной перед экзаменом и злой на несправедливость мира или собственную глупость.

Видела отражение дочери, которая скучала по дому, подруги, готовой поддержать, студентки, погружённой в конспекты, и даже начинающей музыкантши с гитарой в руках и робкой мечтой в сердце.

Я всегда видела Морриган.

А сейчас в отражении стояла незнакомка.

Я смотрела в её глаза, а она смотрела в мои. В этой тишине, мы искали в глубине друг друга хоть что-то общее. Хоть клочок той прежней девушки, которая могла бы фыркнуть над нелепостью происходящего или, сжав кулаки, броситься в бой.

Но её не было.

Я отвернулась от зеркала, но знала: незнакомка не исчезла. Она осталась там, в стекле, и теперь будет поджидать меня каждое утро, как безмолвный свидетель и вечное напоминание.

Голова опустилась вниз, взгляд уставился на безупречно белую эмаль раковины, а в отражении осталась только эта девушка.

И мы обе не знали, что делать дальше.

ГЛАВА 1

1 сентября 2025 года.

– Рада приветствовать вас в Принстонском университете, дорогие студенты!

Голос прозвучал откуда-то сверху, с кафедры, где стояла женщина в белоснежном костюме-тройке. В её фигуре чувствовалась такая уверенность, будто она родилась уже в этой позе: прямая спина, подбородок чуть приподнят, а руки спокойно сложены на трибуне. Президент Элис МакБраун, как я поняла из обрывков фраз, которые долетали до моего сознания. Двадцать первый президент. Я машинально отметила, что у неё идеально уложенные волосы и минимум косметики, а сама она выглядит так, словно управляет университетом ещё со времён основания.

Но её слова я слушала краем уха. Не потому, что было неинтересно – просто голова шла кругом от самого факта происходящего. Взгляд гулял по залу сам по себе: тёмно-бордовые кулисы по бокам сцены, первые ряды, где расположились преподаватели, и эта огромная хрустальная люстра. Она висела низко, метрах в пяти над нашими головами, и я поймала себя на мысли, что если её крепления вдруг не выдержат, то мы все превратимся в одну большую композицию из стекла и крови.

Мрачновато, конечно, но голова всегда рисует такие картины, когда нервничаешь.

– Наш университет основан в далёком тысяча семьсот сорок шестом году и по сей день выпускает специалистов в самых разных областях...

Миссис МакБраун – или всё-таки мисс? – вернула меня к реальности. Я попыталась разглядеть у неё кольцо, но расстояние было слишком большим.

В аудитории набилось, наверное, человек пятьсот, если не больше – вчерашние школьники, которых сегодня нарядили в форму и велели сидеть смирно. И все мы такие одинаково-разные: кто-то смотрит в телефон, кто-то в блокнот что-то строчит, а кто-то глазеет на хрусталь так же, как я.

Где-то на третьем ряду я приметила группу, которая выделялась из общей массы. Форма на них была какая-то особенная, издали не разглядеть, но чувствовалось, что это не новенькие. Они сидели спокойно, без телефонного ёрзанья, и внимательно смотрели по сторонам.

«Советники». Студенческий совет, элита и правая рука администрации.

На сайте университета эта тема была обозначена парой общих фраз, но в кулуарах форумов о них ходили легенды. К третьему курсу туда мечтают попасть почти все. Приглашение – это как получить ключ от города: вроде бы знаешь, что открывает он какие-то двери, но какие именно – никто толком не объясняет. Критерии отбора держатся в секрете, и от этого звание кажется ещё более желанным.

Я занимала место на девятом ряду справа, а позади оставалось ещё семь рядов плюс балконы, тянущиеся по всей ширине зала. Я оглянулась: балконы были почти пустыми, но на одном из них, ближе к центру, маячили несколько фигур.

Речь президента тем временем текла по накатанной, а я ловила только обрывки про традиции, про гордость, про то, что мы все теперь часть чего-то великого и бла-бла-бла. По залу расползался тихий гул – народ устал от официального тона и перешёл на свои шепотки. Где-то за спиной щёлкали смартфонами, кто-то подавил смешок, и мисс или миссис МакБраун наконец взяла паузу. Она обвела зал взглядом, словно проверяя, все ли ещё живы, и объявила, что сейчас мы проследуем в главный двор кампуса для краткой экскурсии и распределения по общежитиям.

Я с облегчением поднялась, незаметно потянулась и развернулась к выходу, но взгляд сам собой зацепился за балкон. Мельком, на пару секунд, но я успела разглядеть: четверо парней в форме, с галстуками. Учились они здесь явно не первый год – держались свободно, с лёгкой снисходительностью и смотрели на нас, на толпу первокурсников, которая сейчас валом валила к выходу. На лицах у них читалось что-то вроде интереса, будто они за муравьями наблюдали.

Забавно. Про такую «гвардию» на сайте ни слова.

Выйдя на улицу, я впервые за несколько часов по-настоящему вдохнула. Воздух Принстона оказался совсем не таким, как в дома. В Лейквуде пахло озером и бензином от газонокосилок, а здесь – старым камнем, скошенной травой и чем-то неуловимым, от чего внутри разливалось странное тепло.

Сам кампус в сентябрьском солнце выглядел как открытка, которую кто-то слишком усердно ретушировал: неоготические фасады из красного кирпича, увитые плющом, изумрудные газоны, ухоженные до последней травинки, и арки, за которыми угадывались тенистые дворики. Красиво. Но красота эта казалась строгой, будто шептала: «Ты здесь гость. Веди себя соответственно».

Расселение походило на военную операцию. МакБраун, которая на сцене говорила высокопарно, а тут стала деловитой и жёсткой, командовала при помощи той самой «свиты» в чёрном.

– Чтобы начать процесс расселения по общежитиям, вы должны присоединиться к группе с названием вашего направления, – голос президента теперь звучал буднично, без пафоса. Она опустила глаза в список. – Начнём с «Естественных наук». Поступившие на это направление, проследуйте к соответствующей табличке...

Направлений было всего четыре, а мы напоминали стадо баранов, которое медленно перегоняют из одного загона в другой. Я прикинула, что до нашей очереди дойдёт не скоро, и мысленно приготовилась ждать. Но полчаса пролетели быстрее, чем я ожидала – возможно, потому, что я разглядывала других студентов, пытаясь угадать, кто откуда приехал и что будет изучать.

– Гуманитарные науки и искусство!

Наконец-то.

Я двинулась вместе с толпой вперёд, туда, где стояла девушка с деревянной табличкой. Медно-рыжие волосы, с таким оттенком, который не получишь из коробки с краской. Чёрный пиджак, юбка чуть выше колена, и деловой взгляд, устремлённый куда-то поверх голов. Светлая, почти прозрачная кожа, тонкие дуги бровей, миндалевидные глаза орехового цвета, и пухлые губы, покрытые бледно-коричневой помадой – неброской, но придающей лицу законченность. На лацкане её пиджака красовалась нашивка: чёрная академическая шапочка на золотом фоне и россыпь белых звёзд.

Символ принадлежности.

Когда группы окончательно сформировались, нас повели в разные стороны. «Естественные науки» отправились на юг, к Уилсон-Холл и Батлер-Холл; «социальные науки» – в Форбс-Холл, который раньше был гостиницей; инженеры – в современный Уитман-Холл. А мы, гуманитарии, двинулись в Мэйти-Холл, расположенный на северо-западной окраине кампуса.

Здание поражало своей внушительностью: три этажа неоготической архитектуры, с узкими окнами-бойницами и массивными дверями. Я задрала голову, разглядывая шпили, и чуть не споткнулась о корень дерева, выпиравший из газона.

У самого входа рыжеволосая девушка остановилась, развернулась к нам лицом, и я впервые услышала её голос.

– Меня зовут Джилл Мейсон, – сказала она, и в её интонациях было что-то от президента, но с большей резкостью. – Я ваш куратор и ответственная за общежитие Мэйти-Холл. Ваш дом на ближайшие четыре года. Если, конечно, не отчислят.

На последней фразе её губы дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались абсолютно серьёзными. Она не шутила. Или шутила, но так, что смеяться не хотелось. Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло, как напоминание о том, что мы здесь не в летнем лагере, а в месте, где каждый шаг будет оцениваться.

Джилл повернулась к нам спиной и толкнула тяжёлую дубовую дверь. Та поддалась с низким гулким звуком, и мы гуськом потянулись внутрь.

Вестибюль встретил нас панелями из тёмного дерева, паркетом «ёлочкой» и тишиной, которая давила на уши. Только наши шаги, собственный стук каблуков и чей-то неловкий кашель нарушали эту тишину. Джилл, не замедляя шага, принялась перечислять, как экскурсовод в музее, где что находится, а голос её звучал ровно и без интонаций, словно заученный текст, который она произносила в сотый раз.

– Как я уже сказала, первый этаж для всех, – она обвела рукой коридоры. – В левом крыле – лестница в женские комнаты и обеденная зона с буфетом. В правом – лестница в мужское крыло и комната отдыха. В каждом общежитии есть всё необходимое для комфортного проживания. Санитарные помещения – как общие, так и индивидуальные в комнатах, – она сделала паузу и вдруг посмотрела на нас внимательнее, будто впервые увидела. Взгляд её стал более цепким. – Комнаты рассчитаны на четырёх человек... Определяйтесь, с кем будете жить. У вас есть десять минут.

И всё. Никаких подсказок, никакого «поможем подобрать соседей». Просто бросила нас, как щенков, и разбирайтесь сами.

В воздухе повисла паника. Тихая, почти незаметная, но я чувствовала её каждой клеткой. Вокруг уже начали сбиваться в стайки те, кто успел перекинуться парой фраз в очереди или узнал друг друга по соцсетям, а я стояла одна, остро осознавая, что эти десять минут определят многое.

Выбор соседа – это не просто человек, с кем делить комнату. Это человек, с которым будешь завтракать, обсуждать лекции и спать по соседству. Придётся терпеть чужие привычки, и если ошибусь – четыре года превратятся в испытание.

Мысленно я отсекала варианты, пока осматривалась.

Никаких готок – слишком мрачно, я и сама могу с утра быть чернее тучи. Никаких чересчур весёлых – меня выматывает постоянная энергия... И уж точно никаких «королев драмы», которые превратят бытовые мелочи в театр абсурда.

Взгляд упал на девушку в светлых джинсах и белом топе, которая стояла чуть в стороне от остальных, запрокинув голову, и разглядывала лепнину на потолке.

Не напряжённо-деловая, не истерично-весёлая. Просто... нормальная. Ну, была не была.

Внутренний голос вопил, что это слишком прямолинейно, что надо сначала завести разговор о погоде или расписании, но я перебила его и подошла ближе.

– Привет. Я Морриган. Не хочешь заселиться в одной комнате, пока не поздно выбрать кого-то менее странного?

Девушка повернулась ко мне, скользнув карими глазами с искоркой любопытства. Она разглядывала меня не меньше, чем я её, но во взгляде не было напряжения – скорее лёгкий интерес.

– Ада, – представилась она и чуть склонила голову набок. – А почему я должна тебя считать странной?

В её голосе мелькнула насмешка, но не злая. Скорее проверочная: шутишь ты или серьёзно?

– Потому что я выбираю соседей по принципу «не похожа на персонажа из плохого сериала», – я пожала плечами. – Ты вроде не из этих.

Ада открыто рассмеялась, и я улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает.

– Что ж, тогда мы сработаемся, – сказала она. – Я тоже терпеть не могу плохие сериалы.

К нам почти сразу присоединились ещё две девушки. Первой примкнула невысокая Элизабет с небрежной русой косой, переброшенной через плечо, и умными глазами, которые, казалось, запоминали всё вокруг с фотографической точностью. А после Дженнифер – с идеальным чёрным каре, острым подбородком и решительным взглядом человека, который привык добиваться своего.

Мы обменялись растерянными улыбками, быстрыми «ты откуда?», и через пару минут уже чувствовали себя не случайными попутчиками, а почти командой. Джилл, как только все группы определились, раздала ключи и отпустила нас на самостоятельные поиски.

Мы поднялись на второй этаж. На стене висела табличка с номерами комнат и наша четвёрка двинулась вдоль длинного коридора с бежевыми деревянными панелями и ковролином на пару тонов темнее.

– Девятнадцатая, – Дженнифер указала на дверь в конце коридора. – Идёмте.

Я толкнула дверь, и мы вошли внутрь. Комната оказалась куда больше, чем я ожидала.

Не келья, а почти полноценная студия.

Небольшой коридорчик вёл в основное помещение, а в нише этого помещения угадывалась аккуратная мини-кухня с высокой столешницей, напоминающей барную стойку. Четыре кровати, тумбочки, общий стол. Светло, чисто и пахнет лёгкой свежестью, как в хорошем отеле.

– Никто не против, если я займу место у окна? – Дженнифер уже поставила сумку на тумбочку рядом с кроватью, которая стояла ближе всего к свету. – Для вдохновения, – добавила она с полуулыбкой.

– Тогда я вот эту, – Элизабет выбрала кровать перпендикулярно, ближе к стене. – Чтобы свет от окна не бил в экран ноутбука.

Мы с Адой переглянулись и одновременно пожали плечами – что оставалось, то и взяли. Мне досталась кровать у дальней стены, напротив входа. Не самое лучшее место, но вид из окна всё равно был виден, если повернуть голову.

Пока мы разбирали вещи, разговор сам собой перетёк в знакомство. Я открывала сумки, раскладывала футболки и джинсы, а краем уха слушала.

– Ну, кто куда? – спросила Дженнифер, развешивая в шкафу удивительно взрослые блузки и платья. – Я зачислилась на Историю искусств. Мечтаю когда-нибудь открыть свою галерею. Или работать в крупном музее. Пока не решила.

– Литература, – отозвалась Элизабет, аккуратно расставляя на полке стопки книг. – Хочу в редакцию, чтобы однажды, когда буду брать интервью у нобелевских лауреатов, не теряться и знать, о чём спрашивать.

– Музыкальная композиция, – сказала я, укладывая последнюю пару кроссовок в нижний отсек.

– О, соседка по цеху! – Ада отвлеклась от своего чемодана и улыбнулась мне. – Тоже композиция. Надеюсь, наши мелодии не будут драться насмерть посреди ночи. Хотя, если что, у меня есть беруши.

– Договорились, – я усмехнулась. – Беруши на случай, если я начну наигрывать что-то депрессивное в три утра.

– А если я начну наигрывать что-то депрессивное в три утра? – Ада притворно нахмурилась.

– Тогда я присоединюсь. Устроим джем-сейшн для бессонных.

Дженнифер закатила глаза, но с улыбкой, а Элизабет фыркнула и уткнулась в телефон, делая вид, что не слушает.

Мы болтали обо всём: почему выбрали Принстон, что оставили дома, какие моменты на церемонии показались самыми нелепыми. Ада казалась мне весёлой и прямой – она не боялась смеяться над собой и не стеснялась задавать неудобные вопросы. Лиз – Элизабет сходу попросила называть её именно так – выглядела остроумной и начитанной. Она то и дело вставляла цитаты классиков к месту и не к месту, но так, что это всегда было уместно. Дженнифер производила впечатление целеустремлённой и немного светской – в её манере говорить чувствовалась привычка к вниманию, но без высокомерия.

Когда последняя футболка легла на полку, я плюхнулась на кровать и уставилась в потолок. Разговоры соседок превратились в фоновый шум, а в голове вдруг стало пусто. Я потянулась за телефоном.

Мама, наверное, уже ждёт звонка.

– Да, мам, всё в порядке, я уже разложила вещи и познакомилась с девочками, – я говорила тихо, чтобы не мешать остальным, но они сами приглушили голоса, давая мне пространство. – Завтра у меня социология, теория музыки и искусствоведение. Да, да, поела. Не волнуйся. Поцелуй папу от меня.

Мама задала ещё с десяток вопросов, а я терпеливо отвечала, чувствуя, как в груди разливается тепло от её голоса. Но когда я сбросила вызов, это тепло быстро сменилось щемящей пустотой. Комната в Лейквуде, с её знакомым беспорядком и запахом маминой выпечки, казалась сейчас чересчур далёкой. Родители платили за эту мечту. Папа верил в меня безоговорочно, а мама – с надеждой, что я одумаюсь и выберу что-то «серьёзное». Юриспруденцию, например. Или бизнес. Но я снова и снова выбирала музыку, как заезженная пластинка, которая не умеет играть другую мелодию.

Я тряхнула головой, прогоняя мысли: лучший способ не раскисать – заняться делом. Я взяла косметичку, полотенце и ушла в душ.

Горячая вода помогла. Пока я стояла под струями дольше обычного, давая мышцам расслабиться, голова прояснилась. Потом начался обычный ритуал: уход за кожей и сушка волос, которые упорно отказывались расти ниже лопаток. Когда я вернулась в комнату, на часах было начало десятого.

Дженнифер уже забралась на свою кровать с телефоном руке и что-то бормотала под нос, листая расписание. Из душа доносилось приглушённое напевание Ады, которая что-то мурлыкала. А Лиз сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, и её пальцы летали по клавиатуре ноутбука с такой скоростью, будто она писала роман века. Или вела войну по переписке.

Я легла на кровать и уставилась в потолок. Свет в комнате был приглушённым – Дженнифер включила настольную лампу, и тени от предметов тянулись по стенам, создавая уютный полумрак.

Старый мир остался в Лейквуде. Там – привычные улицы, мамин голос по утрам и папины шутки за ужином. Здесь же начинается новая жизнь. Комната девятнадцать с тремя почти чужими девушками, завтрашние лекции и чувство, что я стою на краю чего-то огромного.

Завтра всё начнётся по-настоящему.

Мысль пугала, но одновременно от неё в животе разливался тот самый трепет, ради которого я и уехала из дома. Страшно и невыносимо интересно – именно так, наверное, чувствует себя человек, который стоит перед закрытой дверью и знает, что за ней его будущее.

ГЛАВА 2

2 сентября 2025 года.

Первый учебный день начался с ощущения, будто меня перезагрузили в новую, слишком детализированную реальность.

С утра всё шло как в тумане. Коридоры, лестницы и таблички с названиями аудиторий, которые я запоминала с третьего раза, пока Ада не ткнула пальцем в нужную дверь. Профессор Джуд ждала нас в главном корпусе – старом здании, от которого по кампусу расходились дорожки к специализированным постройкам. И, как только группа собралась, эта молодая женщина с дерзкой стрижкой пикси ринулась вдоль коридора. Тёмно-синее платье прямого кроя мелькало впереди, как ориентир, пока мы едва поспевали за ней.

– Сначала дам краткий экскурс по крылу Искусств, – бросила она через плечо, не сбавляя шага. – Потом вернёмся в лекционную.

Мы прошли мимо конференц-зала, двух основных аудиторий и свернули в коридор. Профессор открывала двери одну за другой, и увиденное мелькало перед глазами, точно слайд-шоу.

– Музыкальный, театральный, танцевальный, художественный, – перечисляла Джуд, а я крутила головой, стараясь запомнить каждую деталь. – Ваши мастерские. Вникайте.

В музыкальном зале у меня внутри всё ёкнуло. В просторной аудитории стояли стулья с подставками для нот, пара фортепиано, а на стеллажах вдоль стены я заметила электронные приборы, назначения которых даже не могла угадать.

Целые миры звуков, спрятанные в этих коробках с проводами.

Танцевальный класс встретил нас зеркалами от пола до потолка. Наши отражения двигались синхронно, и на секунду показалось, что я смотрю немое кино про группу растерянных первокурсников.

Это больше, чем я ожидала. И пугающе реально.

Когда вернулись в лекционную, профессор Джуд забралась за кафедру. Она поправила квадратные очки в тонкой оправе, которые всё время сползали к кончику носа, и выпрямилась. В её строгости чувствовалась какая-то скрытая энергия, будто она вот-вот сорвётся с места и побежит дальше, но сдерживается ради нас.

– Начнём, – Профессор обвела аудиторию взглядом. – Наверное, вы уже задаётесь вопросом: зачем творцам социология?

Я мысленно кивнула.

Действительно, зачем?

– Честно? – она позволила себе паузу. – В ваши годы я задавалась тем же.

По рядам прокатился приглушённый смешок. Профессор Джуд улыбнулась краешком губ, и эта улыбка сделала её ещё моложе.

– Отвечу так: вам важно не просто создавать, а понимать, в какое общество вы выпускаете своё творение. Потому что с этим обществом вам не разминуться. Это будущие коллеги, критики, меценаты... И да, публика.

Она сделала шаг в сторону и скользнула взглядом по рядам. Я машинально опустила глаза к тетради, но её голос остановился прямо надо мной.

– Как думаете, можно ли считать публику, скажем, фанатов рок-группы, отдельным обществом? – она смотрела на меня, и в её янтарных глазах горел искренний интерес. – Мисс...?

Я почувствовала, как щёки начинают нагреваться, но быстро взяла себя в руки – спасибо всем школьным докладам, которые заставляли выступать перед классом.

– Баттлер. Морриган Баттлер. – я расправила плечи, чтобы казаться увереннее. – Безусловно. Если опираться на Маркса, то общество – исторически сложившаяся система отношений. Любая группа с общими интересами и правилами игры уже образует социум. Будь то поклонники оперы, футбольные фанаты или мы с вами в этой аудитории.

Профессор Джуд медленно кивнула, а в уголке её губ затаилось что-то похожее на одобрение.

– Благодарю, мисс Баттлер. Точечное попадание.

Она провела пальцем по экрану планшета, и на интерактивной доске высветился заголовок: «Понятие общества: виды и характерные черты».

– Как вы верно заметили, сегодня мы начинаем именно с этого.

Дальше лекция полетела как по накатанной. Я записывала, слушала, иногда ловила на себе взгляды других студентов – видимо, моя маленькая вспышка смелости их удивила, а Ада сидела рядом и черкала что-то в тетради, изредка кивая моим мыслям.

Когда прозвенел звонок, я выдохнула с таким облегчением, будто только что сдала экзамен.

– Ну ты даёшь, – Ада толкнула меня плечом, когда мы вышли в коридор. – Марксом припечатала. Я думала, Джуд аплодировать начнёт.

– Перестань, – я скинула сумку на другое плечо, пряча улыбку.

– Серьёзно. У меня мурашки пробежали, – она подхватила меня под локоть. – Ладно, героиня социологии, предлагаю отметить это в кафетерии. Я умираю. Если я сейчас не поем, то рухну прямо здесь.

– Единственный здравый план на сегодня, – согласилась я.

Мы спустились на первый этаж и направились в буфет.

Высокие окна в этом просторном и светлом помещении выходили на газон. Плитка на полу была выложена в шахматном порядке, а в воздухе висела густая смесь запахов: кофе, свежей выпечки и чего-то очень сытного.

Мы с Адой прошлись вдоль стойки, как два стервятника, высматривая добычу. Я взяла «Цезарь» в прозрачном контейнере, круассан с шоколадом и большой капучино. Ада нагрузила поднос основательнее: курица с рисом, булка, бутылка колы и пара пирожных про запас. Столик нашли у выхода, в небольшой нише. Я села спиной к проходу, а Ада устроилась напротив. Она пододвинула к себе тарелку и с наслаждением вонзила вилку в курицу.