Хрупкий мир

Я заметила этот жест – чёткий и уверенный: «Я сам». Вино, густое, тёмно-рубиновое, с тихим шелестом наполнило хрустальные бокалы под его пальцами. Он поставил бутылку, протянул мне фужер. Наши пальцы соприкоснулись; его были прохладными от стекла.

– Не доверяешь чужим рукам? – спросила я, принимая бокал.

– Некоторые вещи, – Итан отвёл руку, и его взгляд на секунду стал серьёзным, почти откровенным. – Нельзя доверять никому. Только себе. – Он снова посмотрел на официанта. – Дюжину устриц «Фин-де-Клер». Со льдом, с лимоном. И классический соус.

Официант склонился и исчез. И снова мы остались одни. Я наблюдала за парнем напротив и думала, что вижу пятую или шестую его версию. Итан-нахал из столовой, Итан-рассказчик у озера, Итан-влюблённый из библиотеки, Итан-гид, а сейчас… Итан-соблазнитель. Искусный, уверенный, знающий цену каждому жесту и каждому слову. Тот, кто может очаровать. Кто очаровывал, вероятно, много раз. И кто начинал очаровывать меня.

Этот соблазнитель играл на уровне «эксперт».

– За что выпьем, куколка? – его рука с бокалом зависла в воздухе между нами.

– За твою, пока что, успешную попытку реабилитации, – сказала я, поднимая свой бокал и глядя прямо ему в глаза. – Надеюсь, ты не сорвёшься на финишной прямой.

– Иногда полезно свернуть с намеченного пути, – его глаза блеснули тем самым опасным огоньком. – Чтобы найти правильную дорогу, Морриган.

Бокалы встретились с чистым, высоким звоном.

♪ ♪ ♪

Передо мной лежала сервировочная тарелка из матового олова в форме гигантской раковины. На подушке из колотого льда, сверкая влажным блеском, покоились двенадцать устриц. Рядом – маленькая раковинка-соусница с красноватой жидкостью и мелко порубленным луком-шалотом.

– Классика: немного соуса поверх, – Итан взял крошечную ложку. – Самый сок.

Он капнул, аккуратно перемешал вилкой с двумя зубцами содержимое раковины, поднёс её ко рту и одним лёгким движением втянул моллюска внутрь. Ни одной капли. Чистая, отработанная техника.

– Ещё можно лимон, но это уже на любителя.

Я наблюдала, как за инструктажем по обезвреживанию бомбы. Одна ошибка и позор на всю жизнь. Я повторила движения: капнула соус, перемешала, но не стала втягивать, подцепила вилкой и отправила в рот. Мягкая, прохладная, солоновато-сладковатая масса.

– Странно, – заключила я. – Очень… океанически.

– Ты же Водолей, – он ухмыльнулся, принимаясь за следующую. – Разве тебя не должно тянуть к морскому?

Я чуть не прыснула от смеха. Итан Торренс, оказывается, не такой Всезнающий.

– Вообще-то Водолей – воздушный знак.

– Да? – на его лице промелькнуло искреннее смущение. – Всегда казалось, что морской…

– А тебя, значит, тянет к огню? – спросила я, отодвигая пустую раковину. – Не слишком ли опасно играть с… водой, Овен?

Я намеренно подыграла. Что ответишь, гуру астрологии?

– О, Морриган… – он отвёл взгляд, и его улыбка стала шире, почти мечтательной. – Если ты когда-нибудь решишь меня утопить… я буду счастлив пойти ко дну. Но если ты ветер… тогда у нас получится яркое пламя.

Что-то острое и сладкое кольнуло меня под сердце. Мысли в голове заплясали, нашептывая что-то стыдное и тёплое. Наш разговор катился по опасному склону. Нужно было срочно сменить тему, пока я не начала тонуть в его взгляде.

– Почему экономика? – сделала я глоток вина. – Кажется… скучновато для тебя.

– Диплом в нашем с Дженсеном случае – необходимая формальность, – Итан отпил из своего бокала. – Будущее было расписано с того дня, как нашу детскую покрасили в голубой цвет.

– И какое это будущее? – я взяла вторую устрицу. – То, о котором обычно мечтают мальчишки?

Итан не ответил сразу. Он молча наблюдал, как я справляюсь с раковиной. То ли контролировал, чтобы я не ошиблась, то ли подбирал слова. Когда я, сбрызнув соком лимона, наконец отправила устрицу в рот, он сказал:

– Отцу нужны преемники, а преемникам нужен легитимный вход. Диплом Принстона – это ключ. Золочёная бумажка в рамке на стене кабинета. – Итан повертел бокал в руках, глядя на винные слёзы, стекающие по стенкам. – Мистер Торренс уже выделил нам пакеты акций. Осталось выполнить последнее условие.

– Теперь понятно, откуда у тебя… такая лёгкость во всём этом, – я жестом обвела зал. – Ты в этом вырос.

Наши взгляды встретились. Ненадолго, но достаточно, чтобы иллюзия рассыпалась, как карточный домик. Передо мной сидел не загадочный бунтарь, а наследник. Типичный богатый мальчик, для которого даже Принстон – лишь этап в заранее прописанном плане. Его машина, его манеры, этот бар – всё это было частью мира, до которого мне никогда не дотянуться. Мы были из разных вселенных.

– Не надо. – Его голос, тихий, но твёрдый, прервал мои мысли, будто прочитал их. – Не сравнивай, не измеряй. – Итан отставил бокал. – Девушки из моего круга… Они умеют выбирать вино к ужину, знают, какая сумочка к какому платью… Умеют улыбаться, когда нужно, и молчать, когда требуется. – Итан говорил ровно, без злобы, но с лёгкой, едкой усталостью. – Они безупречны и пусты. Как…

– Куклы? – слово сорвалось с моих губ само, раньше, чем я осознала его.

– Да, – Итан кивнул, и в его глазах вспыхнула искра – горькая, признательная. – Как дорогие, идеальные куклы в витрине: их можно коллекционировать, но с ними нельзя… жить.

Итан наклонился чуть вперёд через стол, сокращая дистанцию. Его голос стал тише, гуще, лишённым всякой игривости.

– А ты… другая, Морриган. Ты фарфор. Настоящий, с изъяном, с историей, который бьётся, но из обломков которого можно собрать что-то ещё более красивое. Ты фарфор среди гор пластика.

Он откинулся назад, и его слова повисли в воздухе между нами, звучные, тяжёлые, как тот хрустальный звон бокалов.

«Фарфор среди пластика».

Даже если это была лишь хорошо отрепетированная линия, часть его пикаперского арсенала… Какая разница? Прямо сейчас, в этот момент, под приглушённым светом «Эннекса», эти слова пробили все мои защиты. Они врезались в самую сердцевину, оставляя после себя не рану, а странное, щемящее тепло.

И я поняла. Поняла со всей ясностью, от которой перехватило дыхание.

Я не просто делаю шаг навстречу, я не просто рискую.

Я падаю. Прямо сейчас.

И остановить это падение уже не могу, даже если бы и хотела.

ГЛАВА 17

19 сентября 2025 года.

– …И весь Принстон как на ладони…

Итан облокотился о холодные каменные перила, его пальцы сжали выступ. Я стояла рядом, чувствуя, как ветерок запутывает выбившиеся из хвоста пряди. Мы были на небольшой смотровой площадке на холме в паре миль от кампуса. Сюда мы приехали сразу после ужина, и я даже не спрашивала, как он проедет. Ответ был очевиден: «Потому что он Торренс».

– Всё кажется таким маленьким и неважным, – продолжил он, глядя вдаль, где огни университета тонули в бархатной тьме ночи. – Когда смотришь сверху.

Небо было чёрно-лиловым, без звёзд, лишь тусклый отсвет города на низких облаках. Готические шпили и башни внизу выглядели теперь не величественными, а игрушечными, как декорации из картона. Тишину нарушали лишь далёкий гул машин с шоссе и наше дыхание.

– Я думала, ты предпочитаешь быть в центре событий, – сказала я, следя за его профилем.

В полумраке его черты казались резче, взрослее.

– Зависит от событий, – он повернул голову, и его взгляд в темноте был нечитаемым. – Некоторые требуют, чтобы ты был внутри, нёсся в потоке, а другие… за ними лучше наблюдать со стороны. Чтобы увидеть картину целиком.

Весь этот вечер казался нереальным. Слишком правильным, слишком отточенным. Несколько раз я украдкой щипала себя за запястье под столом. Не, не сон. Он действительно такой. Способный быть грубым нахлебником в столовой и этим… этим безупречным, уверенным в себе существом, в котором чуялась скрытая, притягательная сила.

– А сейчас? – я повернулась к нему полностью, опираясь о перила рядом. – Ты внутри или снаружи?

Наши взгляды встретились. В его глазах, тёмных и неотрывных, было больше, чем он сказал бы словами – терпение, ожидание… любопытство. Мой вопрос не требовал ответа, он был провокацией, брошенной на ветер. Я хотела увидеть его реакцию. Увидеть зелёный свет.

Итан не ответил. Просто смотрел. Расстояние между нами – сантиметров двадцать – вдруг стало физически ощутимым, как натянутая струна. Мой взгляд скользнул с его глаз на губы, задержался там. Я медленно наклонилась вперёд, сокращая эту пустоту.

– Кажется… сейчас я молча наблюдаю, – прошептал он, и его голос прозвучал низко, почти хрипло.

– Вот и заткнись, – выдохнула я, и это прозвучало не как приказ, а как просьба, как последний якорь здравомыслия, который я сама отпускала.

Он замер. Всё внутри меня сжалось в тугой, трепещущий ком. Я закрыла глаза и преодолела последние сантиметры.

Его губы встретили мои сначала осторожно, почти нерешительно, будто пробуя на вкус, проверяя разрешение. Но эта нерешительность длилась мгновение: ответный нажим стал увереннее, твёрже. Его руки нашли мою талию, притянули ближе, пока наши тела не соприкоснулись всей длиной. Я почувствовала, как бьётся его сердце – часто, сильно, сквозь слои ткани. Или это стучало моё? Всё смешалось.

Поцелуй углублялся, становился жарче, настойчивее. Его язык коснулся моей губы, прося входа, и я разрешила, ощущая головокружение от этой близости, от этого полного отказа от контроля. Мои руки поднялись, упёрлись ему в грудь, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы ощутить эту реальность. Он дышал тяжело, прерывисто, его дыхание обжигало мою кожу.

Первый настоящий поцелуй.

«Повторим, когда ты будешь готова».

Случилось. И я была готова. И не была. Одновременно.

– Куколка… – его губы оторвались от моих на сантиметр, слово прозвучало прямо в моё дыхание, влажное и горячее. – Я могу потерять контроль…

«Я теряю контроль».

Фраза из сна эхом отозвалась в голове. Тогда, во сне, я хотела поддаться. Сейчас, наяву, я этого боялась. Боялась того, что будет после, когда исчезнет этот пьянящий туман. Боялась стать просто ещё одной главой в его истории.

Я сделала шаг назад, прервав контакт. Наши губы расстались с тихим, влажным звуком. В груди было пусто и гулко, как после обрыва.

– Не торопись повышать уровень сложности, – сказала я, и мой голос прозвучал хрипловато, но в нём была твёрдость, которую я сама в себе не чувствовала.

Я попыталась улыбнуться – получилось что-то между усмешкой и гримасой.

– Попробуй сначала уверенно играть на «эксперте», прежде чем метить в «мастер».

Он фыркнул, его руки всё ещё держали меня за бока, но хватка ослабла.

– А ты, значит, любишь игры, Морриган? – его лицо озарила хищная, знакомая ухмылка. – Надо же…

– Прямо как ты.

Я окончательно выскользнула из его объятий, отступив ещё на шаг. Прохладный воздух ударил в разгорячённую кожу.

– Ты затеял эту игру, но правил не озвучил. –я склонила голову набок. – Значит, придётся играть по моим.

– Надеюсь, ты хорошо их продумала, – его голос приобрёл лёгкий, игриво-угрожающий оттенок. – Иначе… я найду исключение. Любая система имеет изъяны.

♪ ♪ ♪

«22:40». Я сидела на пассажирском сиденье, глядя на освещённый вход в «Мэйти». Мы только что заехали на парковку. Фонарь за окном отбрасывал на нас полосатые тени, создавая иллюзию уединения, интимности, которой сейчас быть не должно.

В голове, поверх гула в ушах от того поцелуя, шла бешеная работа. Я пыталась сформулировать правила. Первое пришло сразу, наивное и смешное: «Один поцелуй в день». Как будто это можно было регулировать.

– Подбросить тебя завтра? – Итан заглушил двигатель, и тишина навалилась ещё плотнее. – В Лейквуд. Сорок минут против полутора часов в душном автобусе.

– Нет, – ответила я слишком быстро, почти отрывисто. – У меня билеты. Туда и обратно. Я сама.

– Во сколько возвращаешься? – он повернулся ко мне, его лицо наполовину в тени.

Вопрос застал врасплох. Я не привыкла отчитываться. Даже родителям говорила лишь приблизительное время.

– Днём, – ответила я уклончиво, оборачиваясь к нему. В полутьме его глаза казались совсем чёрными. – Почему ты спрашиваешь? Мы, вроде бы, не встречаемся, чтобы отчитываться перед тобой о каждом шаге.

– Никак не могу понять тебя, – тихо начал Итан, и в его голосе не было насмешки, только это странное, пристальное любопытство. – Такое чувство, будто в тебе живёт несколько людей. И они… вечно дерутся друг с другом.

Да, Итан. Ты попал в самую точку. Одна рвётся броситься тебе на шею и забыть обо всём, другая хочет убежать и никогда не оглядываться, а третья – самая измученная, – пытается удержать их обеих, строя хлипкие плотины из правил и иронии.

– Узнаёшь себя? – наши взгляды скрестились в темноте. – Ты такой же.

На его лице мелькнуло неподдельное удивление, быстро сменившееся хищным азартом. Его взгляд опустился на мои губы, задержался. Желание снова поцеловать его было физическим, почти болезненным, но я не двинулась с места.

Не показывай, насколько он может тебе нравиться. Не давай ему всю власть.

– Мне пора, – я потянулась к ручке двери, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

– Подожди. – Его пальцы легли на моё запястье. – И это всё?

Я не стала оборачиваться. Если обернусь и увижу его лицо, его губы – всё кончится. А я хотела, чтобы сегодня закончилось вот так. На моих условиях. Хоть на этих.

– Первое правило, Итан Торренс, – я мягко, но настойчиво высвободила запястье. – Один поцелуй в день.

Не дожидаясь ответа, я открыла дверь и вышла на прохладный ночной воздух. Звук захлопывающейся двери прозвучал как точка. Глухой, отчётливый стук каблуков по дорожке к общежитию разносился эхом в тишине. Кампус спал. Я почти бежала, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях и странную, смешанную пустоту.

За моей спиной зажглись фары, осветив путь. Потом послышался низкий рокот заводившегося двигателя. Я не оборачивалась, но улыбка сама собой тронула губы.

Интересно, как быстро он найдёт исключение? Ведь первое правило было придумано наспех… И я вообще не уверена в том, что не зачеркну его сама же.

♪ ♪ ♪

20 сентября 2025 года.

Мои утренние сборы проходили под пристальным, многозначительным молчанием трёх пар глаз. Вчера, вернувшись, я застала в комнате тишину, взрывавшуюся немыми вопросами. Рассказ о свидании: устрицы, вино, «Эннекс» – вызвал округлившиеся глаза; история про поцелуй на смотровой площадке – восхищённые ахи; а мой рассказ о том, как я оборвала всё на пике и ушла, выдвинув дурацкое правило… Это повергло комнату девятнадцать в состояние лёгкого шока, быстро сменившегося активным, жестикулирующим непониманием.

Дженн смотрела на меня с искренним интересом, будто я редкий психологический феномен. В её взгляде читалось: «Жестоко. Эффектно. Но не переиграй, а то останешься одна с правилами». Ада явно мысленно называла меня идиоткой, но делала это с любовью. Лиз же просто демонстративно покрутила пальцем у виска и уткнулась в ноутбук. Внутренняя бабочка тоже бунтовала. Морриган, когда ему надоест за тобой бегать, виновата будешь только ты сама.

Разум попытался защититься. Возможно, но я не умею иначе. Я никогда не была той, кто бросается в омут с головой. Даже если сейчас этот омут манил меня как никогда.

– Чем займётся трибунал сегодня? – спросила я, закидывая в сумку зарядное устройство.

«Верховный суд» в составе Симмонс, Реннар и Чандлер вчера вечером устроил негласное слушание по делу «Баттлер против собственного счастья». Подсудимая отделалась строгими взглядами.

– Остаёмся в совещательной комнате для вынесения приговора, – парировала Ада, не отрываясь от телефона, потом смягчилась. – Шутка! Просто не понимаю тебя иногда.

Не нужно было спрашивать, что она там рассматривает. Страница Мэтта Роуэна, без сомнения, уже изучена вдоль и поперёк.

– Может, сходим куда-нибудь, – предложила Дженн, нарезая овощи для позднего завтрака. – Суббота же.

– Поняла. Ладно, мне пора, – я закинула сумку на плечо. – Буду скучать по вашим недовольным лицам.

Дженн улыбнулась, и я вышла, оставив за дверью их молчаливое, а может, и не очень, осуждение.

♪ ♪ ♪

До станции «Принстон» было пятнадцать минут неспешным шагом. В первый день мне пришлось торопиться на такси, но сейчас я могла себе позволить прогуляться. Утро было прохладным, солнечным, пахло скошенной травой и осенью. Я засунула в уши наушники. The Neighbourhood – Sweater Weather. Саундтрек к путешествию домой, к старой жизни.

По дорожкам кампуса лениво бродили такие же, как я, студенты – кто с книгами, кто в наушниках, кто группами, планируя выходные. Я прошла мимо них, чувствуя себя островком в этом потоке. Пять песен спустя я уже стояла на бетонной платформе станции, среди запаха дизеля и звука объявлений.

«13:30». На третью платформу, шипя тормозами, подкатил сине-белый автобус с табличкой «Принстон-Лейквуд». Я показала водителю электронный билет на экране телефона и заняла место у окна. Пока остальные пассажиры рассаживались, я открыла мессенджер. За неделю так и не получилось предупредить Джилл официально. Времени всегда не хватало.

Морриган Баттлер пишет сегодня в 13:36:

Привет, Джилл. Я сегодня уезжаю домой на выходные. Забыла предупредить официально. Нужно скинуть тебе билеты?

Значок «онлайн» загорелся почти мгновенно. Она прочитала.

Джилл Мейсон пишет сегодня в 13:37:

Привет. Всё нормально. Сбрось, когда будет время.

«Нормально». Её любимое слово. Я тут же нашла в почте два PDF-файла – электронные билеты туда и обратно, подтверждающие моё отсутствие с «13:40 сегодня» до «16:30 завтра». Прикрепила, отправила. Дело сделано. Автобус тронулся с места, платформа поплыла за окном.

Полтора часа пути. Я ненавидела долгие поездки, но между сорока пятью милями в час в автобусе и восьмьюдесятью на машине с ним… я всё равно выбрала первое.

Страх больше не был паникой. Он стал фоновым шумом, лёгким, но постоянным давлением за грудиной. Воспоминание всплывало обрывками. Визг тормозов, звон разбитого стекла, всепоглощающий ужас, а потом – пустота. Я не помнила детали, только чувство: жизнь могла оборваться в одно мгновение. И виной тому была скорость. Чья-то чужая, неконтролируемая скорость.

От этих воспоминаний меня отвлекла лёгкая вибрация в кармане. Уведомление. Я разблокировала телефон. В мессенджере – новое сообщение. Круглая аватарка, знакомое лицо с зажатой сигаретой в губах.

Итан Торренс пишет сегодня в 13:47:

Подумай над правилами, куколка.

Я уже нашёл исключение)

Я не смогла сдержать улыбку. Это было поражение моего хлипкого первого правила. И странным образом – моя победа. Потому что я хотела, чтобы он его нашёл. Хотела, чтобы игра продолжалась.

Я потратила пару минут, глядя в окно на мелькающие деревья, прежде чем ответить. Нужно было найти баланс между игрой и отстранённостью.

Морриган Баттлер пишет сегодня в 13:50:

Спасибо за обратную связь. Ваше обращение принято к сведению.

Хорошего дня (и вечера), мистер Торренс.

Отправила. Второе правило, сформулированное где-то на подкорке, успешно внесено: «Хорошей быть нельзя, быть стервой».

Я не знаю, какое исключение он придумал, но уверена: над этим вторым правилом ему придётся поломать голову. Потому что запятую в этой фразе ставила я, а не он.

Автобус нёсся по шоссе, увозя меня от Принстона, от его машины, баров, его опасных улыбок. Но сообщение на экране телефона ярко горело в полутьме салона, напоминая, что дистанция – понятие относительное.

ГЛАВА 18

20 сентября 2025 года.

Дверь открылась ещё до того, как я успела достать ключ.

– Милая!

Мама сжала меня в объятиях так, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Лёгкий цветочный аромат её духов и знакомое тепло родного дома накрыли с головой. Я зажмурилась, позволив себе на секунду расслабиться.

– Мам, ты меня раздавишь, – пробормотала я, но не пыталась вырваться.

– Прости, прости. – Шеннон Баттлер отступила, держа меня за плечи на расстоянии вытянутых рук; её лицо светилось радостью. – Просто не верится, что ты уже здесь. Двадцать дней, как двадцать лет!

Я улыбнулась. Я тоже соскучилась. Но сейчас, стоя на пороге, я вдруг остро ощутила разрыв. Почти три недели самостоятельной жизни – и вот я снова здесь… а завтра снова уеду. Эта мысль набросила лёгкую тень на радость встречи.

– Детка, ты там вообще ешь? – мама потрепала меня за щёки, её взгляд стал пристальным, аналитическим. – Щёки пропали… Или это учёба так выматывает?

– Мам, у меня щёки пропали ещё в шестом классе, когда я перестала быть булочкой, – мягко освободила я своё лицо. – Всё в порядке. Просто ты отвыкла.

Она фыркнула, но позволила мне войти.

Дом пах, как всегда: кофе, старая древесина, средство для мытья полов с лимоном. Всё было на своих местах: фотографии в рамках на стенах, потёртый, но уютный диван в гостиной, коврик у лестницы цвета слоновой кости, по которой я в детстве скатывалась на подушке. Но сейчас это знакомое пространство ощущалось иначе, будто я смотрела на него сквозь тонкое стекло. Я видела любовь, вложенную в каждый предмет, но сама уже немного выпала из этой картины. Здесь я была гостьей. Временной.

– Я напекла блинчиков! – голос мамы донёсся из кухни, сопровождаемый звоном посуды. – Папа приедет к вечеру, у него срочный вызов в Лейкхерст. Так что до семейного ужина у нас есть время посплетничать за чаем, как взрослые девчонки!

Мы с мамой не всегда сходились во взглядах. Она хотела, чтобы я выбрала что-то «посерьёзнее» музыки, и чуть не поседела, когда в семнадцать я пришла с идеей о пирсинге. Но мы всегда находили общий язык. Она была моей самой надёжной подругой – той, с которой можно было делиться всем. Почти всем.

Я швырнула сумку на диван в гостиной и последовала за ней в кухню. Всё то же самое: жёлтые занавески в клетку, деревянный стол с царапинами, полка с её детективами в черновых вариантах. Но смотрела я на это теперь другими глазами. Глазами человека, у которого есть своя, отдельная жизнь.

– Ну, рассказывай! – мама ставила на стол чайник, и её руки двигались с привычной, энергичной точностью. – Как Принстон? Преподаватели? Нагрузка? Подружки появились? Или уже парень?

Вопросы вылетали, как пулемётные очереди. Старая профессиональная привычка: «Брать интервью». Она до сих пор не могла от неё избавиться даже дома.

– Мам, по одному, – попыталась я её остановить, наливая себе чай. – Принстон… он прекрасен. Готика, атмосфера, всё такое. Ты бы оценила. Живу в комнате на четверых, девочки отличные. С одной, Адой, мы на одном факультете. Занятия сложные, но интересные. Музыка – это именно то, что я хотела.

Я рассказывала о лекциях, о профессоре Грейди с его вдохновенными тирадами, о библиотеке, о первом провале на ансамблевой практике. Говорила подробно, опуская лишь одно, самое важное. Не потому что стыдно, а потому что не знала, как назвать то, что происходит между мной и Итаном Торренсом. Мы не встречаемся и… мы не «просто друзья».

– А как твой роман? – спросила я, перекусив блинчик с клубничным джемом. – Продвигается? Или убийца всё ещё скрывается в тумане творческого кризиса?

– Туман потихоньку рассеивается, – мама отхлебнула чаю, и на её лице появилось облегчение. – Кай подкинул идею насчёт мотива. Ты же знаешь, он в этом варится каждый день, а я лишь вдохновляюсь, глядя со стороны.

– И в списке подозреваемых по-прежнему все, кроме настоящего убийцы? – уточнила я с улыбкой.

– Юная леди, хороший детектив должен держать в напряжении до последней страницы, – она сделала строгое лицо, но глаза смеялись. – А очень хороший детектив не даёт читателю собрать улики раньше сыщика. У меня есть несколько… перспективных кандидатов на роль злодея. К финалу решу, у кого причины весомее, а алиби призрачнее.

Это было необычно. Мама всегда писала «от конца к началу». Сначала придумывала развязку, а потом выстраивала к ней путь. «Чтобы все пазлы сошлись, нужно видеть картинку целиком», – говорила она. Слышать, что убийца ещё не выбран – новинка.

Помыв посуду, я поднялась в свою комнату. Усталость от дороги накрыла приятной волной, смешанной с сытостью и чувством глупого, безмятежного счастья.

Моя комната была единственным местом, где я не чувствовала себя гостьей. Я плюхнулась на кровать, ощущая тот же мягкий матрас, то же лёгкое одеяло, знакомый запах чистого белья. Полный покой. Чистая квинта. Абсолютный консонанс после принстонского диссонанса.