Кто выбирает за вас. Авторская теория четырёх сил, объясняющая скрытую логику личных решений и исторических перемен

В этой главе мы определим «я» — эту сложную и изменчивую систему — как первое и самое основное «поле битвы», на котором действует «алгоритм человеческой природы». Все наши жизненные амбиции и страхи, вся наша стойкость и изменения, все те тревоги, из-за которых мы ворочаемся по ночам, и моменты, когда на рассвете вновь разгорается боевой дух, по сути своей являются внешним проявлением яростной борьбы четырех древних сил — силы расширения, силы сжатия, силы равновесия и силы эволюции — внутри нашего разума.

Действительно, то стремление, которое заставляет звездные туманности во Вселенной сгущаться, и та «сила расширения», которая побуждает человека стремиться к более высокой должности или большему дому, находятся в отдаленном созвучии. Та судьба, которая заставляет звезды в конце концов сгореть дотла и уйти в тепловую смерть, также оставляет глубокий отпечаток в каждой «силе сжатия», проявляющейся в страхе неудачи и привязанности к зоне комфорта. Ежедневная самодисциплина и привычки человека — это его внутренняя «сила равновесия», которая стремится поддерживать порядок в духовном мире, противостояя хаосу и росту энтропии. А каждый раз, когда человек учится на своих ошибках, каждый раз, когда он смело выходит из зоны комфорта, чтобы принять нового, лучшего себя, — это самые яркие моменты проявления «силы эволюции» в его жизни.

Эта глава призвана стать руководством по «внутреннему миру». Мы больше не будем использовать заумные психологические термины, а воспользуемся этой единой «моделью четырёх сил», чтобы чётко обозначить каждый уголок внутренней карты. Вместе мы увидим: как амбиции, желания и рост человека движутся благодаря мощному двигателю «силы расширения»; как за его тревогами, травмами и механизмами самозащиты стоит «сила сжатия», возводящая невидимую стену; как его самодисциплина, привычки и мировоззрение опираются на стабилизатор «силы баланса», благодаря которому он не теряет равновесие в бурных волнах жизни; и, наконец, как единственная возможность совершить качественный скачок в жизни — обучение, рефлексия и открытие «второй кривой[35]» —— как она зажигается трансцендентным кодом «эволюционной силы».

«Познай себя» — это уже не пустая философская поучительная фраза. Суть её заключается в чётком осознании этих четырёх внутренних сил, понимании их собственного языка и потребностей, а в итоге — в том, чтобы научиться ими управлять. Благодаря этому человек превращается из «марионетки», управляемой алгоритмами подсознания, в трезвомыслящего «всадника», держащего вожжи в руках и обладающего правом окончательного выбора.

А теперь давайте начнём с самой первоначальной и могущественной силы и посмотрим на того вас, который жаждет роста и стремится к превосходству.

Раздел 1. Вы — сила расширения: амбиции, желания и внутренняя движущая сила роста

I. Расширение в сфере карьеры и богатства

(1) «Мотивация к достижению»: внутренняя движущая сила, стремящаяся к совершенству и влиянию

За более чем тридцатилетнюю карьеру в сфере управления банковскими рисками я познакомился с тысячами предпринимателей и руководителей высшего звена. В ходе бесчисленных углубленных интервью я часто задавал один, казалось бы, простой вопрос: «Для чего вы, в конечном счете, всё это делаете?»

Ответы были самые разные, но, в конечном счёте, можно было чётко выделить две совершенно разные движущие силы. Одни люди очень прямо говорили, что делают это ради богатства, ради цифр, ради возможности демонстрировать перед окружающими свою покупательную способность. Их взгляд всегда устремлен на конечный результат в балансовом отчете. А у других, когда им задают тот же вопрос, глаза мгновенно загораются, и они начинают без умолку рассказывать о той технической задаче, которую решают, о тех деталях продукта, над которыми работают, о том, какую беспрецедентную бизнес-модель они надеются создать. Богатство для них, похоже, скорее является чем-то второстепенным — своего рода счетчиком, побочным продуктом, подтверждающим, насколько блестяще они играют в эту игру под названием «творчество».

Именно этот второй тип людей является типичным примером тех, кого движет мощная и чистая внутренняя сила расширения. В психологии у этой силы есть точное название — «мотивация к достижению» [36]. Она направлена не на внешнее, материальное вознаграждение, а на внутреннее — на безграничное стремление к совершенству, чувству контроля и саморазвитию. Это огромное удовольствие, возникающее исключительно от того, что «дело сделано хорошо».

За введение этого понятия следует поблагодарить психолога Дэвида Маклиланда[37]. В середине XX века, когда в основном психологическом сообществе всё ещё велись бесконечные споры между сторонниками фрейдистского психоанализа и бихевиористской теории стимул-реакция, Маклиланд начал увлекаться гораздо более масштабным вопросом: почему в один и тот же исторический период одни цивилизации способны были проявить поразительную жизнеспособность, создав великолепные культурные и экономические чудеса, в то время как другие цивилизации погрузились в стагнацию и упадок? Он остро осознавал, что ответ, возможно, скрывается в «коллективной мотивации», характерной для этих цивилизаций.

Чтобы измерить эту трудно поддающуюся количественной оценке внутреннюю мотивацию, Маклиланд и его коллега Джон Аткинсон творчески применили «тест на тематическую уявление» [38]. Они показывали испытуемым неоднозначные изображения — например, мальчика, смотрящего на скрипку, или нескольких инженеров, собравшихся вокруг чертежа, — а затем просили их придумать историю на основе этих изображений. Проницательность Маклиланда заключалась в том, что истории, которые люди придумывают, бессознательно отражают их самые сокровенные желания и страхи.

Путем систематического анализа тысяч и тысяч историй они выделили три основных внутренних мотива: «мотивацию к достижению», связанную со стремлением к совершенству; «мотивацию к власти», связанную с желанием влиять на других и контролировать их[39]; а также «мотивацию к привязанности», связанную со стремлением к любви и признанию со стороны окружающих[40]. При этом было обнаружено, что именно «мотивация к достижению» является движущей силой, наиболее тесно связанной с индивидуальным и общественным успехом.

Маклиланд обнаружил, что люди с высокой «мотивацией к достижению» обычно демонстрируют три весьма заметных поведенческих черты.

Во-первых, они предпочитают «умеренный риск». Это прямо противоречит распространённому стереотипу, согласно которому «предприниматель — это авантюрист». Человек с высокой мотивацией к достижению успеха не выберет ни легкую и не представляющую никакого вызова задачу, поскольку она не принесет ему чувства удовлетворения от достижения, ни задачу, зависящую исключительно от удачи и имеющую крайне низкие шансы на успех, поскольку она не позволит ему продемонстрировать свои способности. Им больше всего нравятся вызовы, в которых у них есть 50 % шансов на успех. Подобно отличному баскетболисту, который не будет бросать мяч прямо под кольцом и не будет беспорядочно бросать его с задней линии, он выберет точку броска, которая позволит максимально продемонстрировать его мастерство и в то же время будет полна вызовов. Такое предпочтение «контролируемых вызовов» обеспечивает их способность к росту, позволяя им всегда сосредоточиваться на «зоне расширения способностей», а не на «зоне азартных игр».

Во-вторых, они чрезвычайно жаждут четкой и своевременной «обратной связи» о своих результатах. Им нужны не пустые похвалы, а конкретная информация о том, «насколько хорошо они справились». Подобно отличному программисту, для которого самым счастливым моментом, возможно, является не конечный бонус за проект, а та самая прямая и честная обратная связь, которую дает компьютер после каждого успешного запуска кода и устранения каждой ошибки. Эта зависимость от обратной связи превращает каждый их шаг в микроцикл «тестирования и исправления», обеспечивающий, что их экспансионная деятельность всегда находится на траектории высокоэффективного итеративного процесса.

И наконец, что самое главное, они, как правило, больше сосредоточены на самом «выполнении задачи», а не на внешнем вознаграждении после её завершения. Само чувство достижения является для них наивысшей наградой. Это объясняет, почему многие великие учёные, художники и предприниматели, уже давно обретшие финансовую свободу, по-прежнему посвящают себя своей работе с почти аскетическим самоотвержением. Их движет уже не расширение баланса, а расширение границ своего сознания и возможностей. Каждое преодоление препятствий, каждое создание беспрецедентного произведения, каждое воплощение собственной идеи в реальном мире приносит им глубокий, не поддающийся описанию «опыт достижения вершины». Этот опыт является самым чистым и крайним проявлением «силы расширения» на духовном уровне личности.

Эта сила расширения, проистекающая из «мотивации к достижению», и есть самое непосредственное проявление инстинкта «отрицательной энтропии» [41], рассмотренного в первой части, в человеческом разуме и социальной деятельности. Жизнь, как «объект отрицательной энтропии», противостоящий потоку роста энтропии во Вселенной, по своей сути призвана создавать и поддерживать «порядок». А личность с высокой мотивацией к достижению успеха именно через свою работу придаёт хаотичной реальности больший порядок, превращает посредственные продукты в выдающиеся, а расплывчатые представления — в чёткие. Каждый созданный им совершенный инструмент, каждый написанный им тщательно проработанный отчет, каждая построенная им эффективная система — все это вносит в этот мир свой скромный, но ценный вклад в виде узла «отрицательной энтропии».

Поэтому, наблюдая за способностью к расширению человека, команды или даже целого предприятия, мы должны научиться различать «мотивационный фон», лежащий в их основе. Расширение, движимое исключительно материальными желаниями и тщеславием, зачастую оказывается хрупким и неустойчивым: при столкновении с неудачами оно очень легко и быстро сжимается из-за дисбаланса «соотношения вложений и результатов». А экспансия, движимая «мотивацией к достижению», обладает мощной внутренней устойчивостью. Ведь она стремится к самому вызову. Неудачи и поражения для таких людей — не конец пути, а самая ценная «обратная связь», необходимая ступень на пути к окончательному успеху.

Это более глубокая и более устойчивая сила расширения. Она не стремится к мимолетной яркости, а направлена на то, чтобы зажечь пламя, горящее из глубины души и не угасающее никогда. Это пламя освещает не только личный профессиональный путь, но и вечное стремление всего человечества к непрерывному самосовершенствованию.

(2) «Мотивация власти»: инстинктивное стремление к контролю над ресурсами и руководству другими

Если «мотивация к достижению» — это диалог в душе человека о «мне и деле», суть которого заключается в «контроле над задачей и достижении совершенства», то «мотивация к власти», которую мы сейчас рассмотрим, представляет собой игру «я и другие», суть которой заключается в «контроле над другими и реализации своей воли». Эти две экспансионистские силы, подобно двум сторонам одной монеты, вместе составляют полный спектр человеческих амбиций.

В истории человеческой мысли увлечение властью и её анализ почти так же древны, как и сама цивилизация. От безжалостного описания искусства правления, данного Николо Макиавелли в «Государстве», до того, как Фридрих Ницше возвысил его до уровня «воли к власти»[42] — высшей философии, — власть всегда оставалась ключом к пониманию структуры человеческого общества и поведения отдельных личностей. Ницше даже считал, что воля к власти — это не просто человеческая мотивация, а самый первоначальный и фундаментальный инстинкт экспансии всего живого, космический импульс, постоянно стремящийся преодолевать препятствия, высвобождать силу и накладывать свой отпечаток на мир.

Однако именно Дэвид Маклиланд преобразовал эту грандиозную философскую концепцию в психологическую переменную, пригодную для научного исследования. По его мнению, мотивация власти, то есть стремление к тому, чтобы собственное поведение оказывало влияние на других, является врождённой. На самом первоначальном уровне плач младенца является проявлением его самого инстинктивного мотива власти: посредством подачи сигнала он влияет на поведение матери, чтобы удовлетворить свои жизненные потребности. По мере социализации личности этот первоначальный импульс эволюционировал в две совершенно разные, можно даже сказать, кардинально отличающиеся друг от друга формы проявления. Маклиланд точно обозначил их как «персонифицированная власть» и «социализированная власть».

Первый тип — это «индивидуальная власть».

Это эгоцентричное представление о власти, основанное на принципе игры с нулевой суммой. Основная цель личности, движимой такой мотивацией, — «заставить других почувствовать себя слабыми, чтобы самому почувствовать себя сильным». Они рассматривают власть как частную собственность, как инструмент, который можно использовать для самоутверждения, удовлетворения тщеславия и установления превосходства над другими. В их глазах мир — это арена со строгой иерархией, где каждое взаимодействие с другими представляет собой потенциальную борьбу между доминирующим и подчиняющимся. Их счастье напрямую зависит от покорности и подчинения окружающих.

За время моей карьеры банкира мне не раз приходилось иметь дело с такими предпринимателями. Их офисы, как правило, обставлены с чрезмерной роскошью, а в их речи и манерах чувствуется непререкаемый авторитет. На совещаниях с подчиненными они наслаждаются не столкновением идей, а молчанием подчиненных, вызванным страхом. Каждое их деловое решение, скорее, направлено не на долгосрочное развитие компании, а на то, чтобы доказать: «Я прав». Такая персонифицированная мотивация власти представляет собой чрезвычайно «хрупкую» экспансионную силу. Поскольку она не способна по-настоящему сплотить людей, она, напротив, постоянно порождает внутри организации угнетение, недовольство и скрытую «контракционную силу». Эта иллюзия власти, построенная на страданиях других, подобна замку из песка на пляже: он кажется величественным, но не выдерживает ни малейшего удара волн, и его окончательный обвал практически предрешен.

Второй тип — это «социализированная власть».

Это концепция власти, ориентированная на «нас» и основанная на игре с положительной суммой. Основная цель человека, движимого такой мотивацией, заключается не в том, чтобы заставить других чувствовать себя слабыми, а в том, чтобы «помочь другим почувствовать себя сильными, тем самым укрепив себя и весь коллектив». Они рассматривают власть как ответственность, как ресурс, доверенный им другими для достижения общих целей. Они стремятся к влиянию не ради личной славы, а для того, чтобы более эффективно мобилизовать ресурсы и раскрыть потенциал команды, чтобы осуществить более грандиозное дело, выходящее за рамки индивидуальных возможностей.

Мне также посчастливилось встретить таких лидеров. Они, как правило, больше озабочены вопросом «Как мы можем вместе решить эту проблему?», а не «Почему вы до сих пор не решили эту проблему?». Они поощряют дискуссии и защищают тех подчинённых, кто осмеливается высказывать несогласие, поскольку понимают, что истинная мудрость рождается в столкновении разнообразных точек зрения. Они умеют сдерживать свою жажду самовыражения и с радостью приписывают заслуги команде. Они глубоко осознают, что их высшее достижение как лидеров заключается не в личной мудрости и гениальности, а в способности построить мощную систему — организацию, которая даже после их ухода сможет самостоятельно функционировать и продолжать создавать ценность.

Именно в этом заключается подлинная сила и устойчивость роста. Путем «расширения возможностей» других людей эта сила интегрирует их потенциал роста в собственную сферу влияния. Это не «черная дыра», поглощающая энергию, а «звезда», способная генерировать ещё больше энергии. Такая социализированная мотивация власти, по сути, расширяет границы «я» от узкого индивидуума до всей организации, которой он руководит. Успех организации — это его личный успех; рост команды — это реализация его личной ценности.

Поэтому, анализируя внутреннюю «мотивацию власти» человека, мы видим не только интенсивность его экспансионной силы, но и её «качество». Процесс умственного созревания человека в значительной степени представляет собой процесс трансформации его мотивации к власти от «индивидуалистической» к «социальной». Этот процесс сам по себе является глубокой «эволюцией». Он означает, что человек начинает осознавать: истинная сила проистекает не из подавления других, а из их достижений.

От «мотивации достижения», основанной на стремлении быть замеченным миром, до «мотивации власти», основанной на стремлении влиять на мир — эти две мощные экспансионные силы совместно формируют основные черты нашего пути к карьере и богатству. Они переплетаются, то усиливая друг друга, то противореча друг другу, и вместе сочиняют бесконечную внутреннюю эпопею роста каждого из нас.

II. Расширение знаний и ума

(1) «Любопытство»: вечное стремление к неизвестной информации

1. Первоначальный импульс разума: «любопытство» как главная движущая сила экспансии

В этом обширном и сложном внутреннем вселенной индивидуальной жизни, если «сила расширения» — это вечно горящая звезда, дарящая свет и тепло, то «любопытство» — это тот первозданный свет, пронзивший хаос в момент зарождения этой звезды. Это не изысканное увлечение, приобретённое впоследствии, и тем более не лишнее интеллектуальное украшение, а глубокий, почти инстинктивный, самый первоначальный импульс разума. Это первый и самый верный представитель «силы экспансии» в сфере человеческого познания, неиссякаемая первоочередная движущая сила, которая побуждает границы нашего духовного мира постоянно расширяться вовне.

В рамках нашей концепции «алгоритма человеческой природы», основанной на четырех силах, любопытство занимает совершенно особую нишу. Оно непосредственно служит инстинкту расширения, но при этом часто выступает предвестником сил равновесия и эволюции. Ум, полный любопытства, от природы сопротивляется стенам «зоны психологического комфорта», возведенным «силой сжатия». Он всегда бродит по краю той освещённой и безопасной территории, которая называется «известным», и неустанно вглядывается за стену, в тот глубокий и завораживающий тёмный лес, который называется «неизвестным». Именно этот взгляд, это неудержимое желание войти в темноту и зажечь факел, и составляют всю тайну развития человеческого разума.

Чтобы по-настоящему понять силу любопытства, нам необходимо, подобно тому, как мы ранее прослеживали истоки модели «четырёх сил», провести глубокую «археологию мысли». В долгой истории человеческой мысли само «любопытство» прошло извилистый путь от «падения» до «священности», что как раз отражает процесс углубления человеческого осознания собственного инстинкта расширения сознания. В золотой век древнегреческих философов любопытству отводилось высшее место. Аристотель в начале своей «Метафизики» записал то бессмертное утверждение: «Стремление к знанию присуще природе всех людей»[43]. По его мнению, исследование мира и понимание законов, по которым движутся все вещи, не преследуют никаких утилитарных целей, а проистекают из присущей глубине души чистой любви к мудрости как таковой. Это стремление «знать ради знания» и является самой благородной и чистой формой любознательности.

Однако, когда средневековая теологическая мысль охватила Европу, любопытство подверглось драматическому осуждению. Его назвали «легкомысленным любопытством», связали с такими негативными качествами, как «легкомыслие», «шпионаж» и «бессмысленный вызов божественному порядку», и даже рассматривали как «разврат ума», способный привести человека к падению. Теолог Августин в своих «Исповедях» глубоко проанализировал это «бесполезное любопытство», описав его как «желание искать опыт через чувства», считая, что это желание побуждает людей наблюдать за кровавыми боями гладиаторов, вынюхивать пустые мелочи о соседях, стремиться к знаниям, не имеющим никакого отношения к спасению души, что в итоге приводит к тому, что душа теряется в многообразии мирских иллюзий и отдаляется от благоговейного созерцания Бога[44]. От «высшей природы» Аристотеля до «искушения грехопадения» Августина — любопытство прошло через то же самое, что и человеческая цивилизация: резкие колебания между двумя духовными состояниями — «расширением» и «сжатием». Цивилизация, стремящаяся к внешнему исследованию и открытая для бесконечных возможностей, неизбежно провозглашает любопытство своим высшим принципом; в то же время система, устремлённая внутрь себя и ищущая единственную истину, неизбежно рассматривает его как опасное отступничество.

К счастью, наступление эпохи Возрождения и Просвещения в итоге «реабилитировало» любознательность. От всеобъемлющих и неутомимых исследований Да Винчи до Вольтера, Дидро и других, которые, вооружившись разумом и знанием, объявили войну мракобесию, любознательность вновь утвердилась в качестве двигателя прогресса человечества и стала предпосылкой для запуска «эволюционной силы» на уровне разума. Она перестала быть опасным желанием и превратилась в самое благородное интеллектуальное качество, которое стоит ценить и развивать.

Эта продолжавшаяся на протяжении тысячелетий интеллектуальная полемика раскрыла перед нами одну глубокую суть: То, как мы определяем «любопытство», в итоге определяет, как далеко мы позволяем своему разуму зайти. Рассматривая его как неугомонный порыв, мы сами создаем себе тюрьму; а воспринимая его как священный призыв, мы обретаем возможность взирать на звездное небо. За более чем тридцатилетнюю карьеру в сфере управления банковскими рисками я видел слишком много компаний, потерпевших крах из-за недостатка любознательности. Их основатели, как правило, после достижения успеха быстро возводили для себя прочную «когнитивную барьерную стену», опираясь на прошлый опыт. Они перестают интересоваться новыми нишами рынка, перестают интересоваться мелкими, но меняющимися потребностями клиентов и тем более не проявляют интереса к новым технологиям и моделям, которые, казалось бы, не имеют отношения к их основному бизнесу. Такая закрытость ума, такое угасание способности к расширению гораздо более губительны, чем любой дефицит в финансовой отчётности. Ведь финансовые пробелы ещё можно исправить, а потеря любопытства означает, что способность компании как «коммерческого вида» адаптироваться к окружающей среде и саморазвиваться уже на генетическом уровне начала необратимый упадок.

2. Недостаток познания и компенсация желаний: психологический «двигатель» любопытства

Если философский и исторический анализ любопытства рисует нам его грандиозный образ в масштабах цивилизации, то углублённое изучение его внутреннего устройства и механизмов, определяющих, «как оно работает» на уровне индивидуальной психики, позволяет нам ещё ярче ощутить его силу, подобную работе точного «двигателя». Исследования современной психологии, особенно когнитивной психологии, дают нам самые глубокие на сегодняшний день понимания, и среди них наиболее объясняющей силой обладает «теория информационного дефицита» [45], предложенная когнитивным психологом Джорджем Левинштейном.

Основная идея «теории информационного разрыва» лаконична и глубока: любопытство проистекает не из того, чем мы обладаем, а, напротив, из осознания того, чего у нас «нет». Когда в какой-либо интересующей нас области мы обнаруживаем явный «разрыв» между нашими «имеющимися знаниями» и «знаниями, которые мы хотим получить», в нас возникает «чувство когнитивного дефицита», схожее с чувством голода или жажды. Этот разрыв подобен «обязательству» в балансе нашего интеллектуального капитала: он создаёт неприятное напряжение, которое побуждает нас активно искать информацию, чтобы «заполнить» этот разрыв и «погасить» это когнитивное обязательство. Как только разрыв заполняется, мы испытываем глубокое чувство удовлетворения и радости.

Изощрённость этой теории заключается в том, что она превращает любопытство из нечёткого, романтизированного «стремления к исследованию» в конкретный, поддающийся анализу «механизм компенсации». Она прекрасно объясняет, почему мы не испытываем одинакового любопытства ко всему неизвестному. Нечто неизвестное, не имеющее к нам никакого отношения и слишком сложное (например, последние достижения в области квантовой хромодинамики), поскольку находится слишком далеко от нашей существующей системы знаний, просто не может сформировать четкий «пробел» и, следовательно, не способно вызвать у нас ощущение когнитивного дефицита. Напротив, когда мы дочитали до середины детективного романа и скоро станет известно, кто убийца; когда в сложном проекте логика ключевого звена ещё не прояснилась; когда в исторической загадке мы знаем весь контекст, но не знаем окончательного исхода — в этих ситуациях «информационный пробел» ощущается явно, и любопытство мгновенно разгорается до предела.