Живи!

В выходной день заявился Антон.

–Оставьте нас с сыном наедине, – заявил Людвиг и кивнул сиделке на дверь.

Она, конечно, вышла, состроив на лице любезную улыбку. Но в коридоре плотно прижала ухо к дверному полотну, пытаясь услышать, что объявит старик сыну. Неслышно. Может, если подвинуться к щели между дверью и стеной, звук будет лучше? Нет, и здесь ничего не понятно, кроме бубнения на два голоса. А замочная скважина на что? Сиделка встала на колени и приникла глазом к отверстию. В зону видимости попался фрагмент туловища сына. И вдруг этот фрагмент развернулся и двинулся в направлении двери. Сиделка на четвереньках, стараясь не производить шума, юркнула, насколько позволял возраст, под диван. Под диваном было пыльно и пахло давно не стиранным покрывалом. Фрау Эмма закашлялась, стараясь не издавать громких звуков. Сердце колотилось, как пойманная птица, и этот стук казался оглушительным в тишине комнаты. Она чувствовала, как к щекам приливает жар, и на лбу выступила испарина. "Попалась, старая дура", – корила она себя, – "Зачем полезла подслушивать?"

–Фрау Эмма! Фрау Эмма, вы где? – Крикнул Антон, высунувшись в дверь. – Нет поблизости. Не отзывается.

–И хорошо. Спокойно поговорим, – голос больного напоминал скрип ржавых автомобильных деталей.

Дверь плотно закрылась. Разговор за ней продолжился. Теперь голоса звучали тише, и разобрать слова было невозможно. Фрау Эмма прислушивалась, напрягая и слух, и зрение в полумраке под диваном. Она ощущала, как по спине ползет щекочущий холодок, и мурашки бегали по рукам. "Интересно, о чем они там?" – думала она, – "Неужели о наследстве? Значит, у старого хрыча что-то припрятано."

Она в уме стала перебирать что бы это могло быть. Адамштайде-старший воевал в России, наверняка привёз оттуда что-нибудь ценное. Она припомнила, как её зять присылал домой в Германию пушистые и очень тёплые меховые пальто. Как-то с оказией передал столовое серебро, льняные скатерти с изящными вышивками. Но позже зятя убили какие-то злые партизаны, и посылочки с восточного фронта прекратились.

“Да уж! И у этого богатства припрятаны. Но где? И что он спрятал? Сколько в доме нахожусь, ни разу ничего такого на глаза не попадалось! Если это что-то маленькое, то скорее всего золотые монеты. Зарыл в саду, к примеру, – и порядок.”

Сиделка попыталась вылезти из-под дивана, но не получалось. Она предприняла несколько попыток, но тщетно. Диван был низкий, а фигура фрау Эммы – солидная. Пришлось остаться в пыльном плену, терпеливо поджидая окончания беседы. В животе предательски заурчало, напоминая о времени обеда. "Черт бы побрал этого старика и его сына", – про себя выругалась сиделка, – "Из-за них теперь голодать придется".

Вдруг разговор за дверью стих. Фрау Эмма замерла, боясь пошевелиться, а потом как рванула из заточения! И вырвалась на свободу. В пыли и грязи.

А когда выбралась, услышала гневный крик Антона:

–Зачем так долго молчал?!

Затем ещё какие-то звуки.

А затем дверь распахнулась, младший Адамштайде выскочил как сумасшедший, выкрикнул:

–Он, кажется, умирает!

И стремительно убежал из дома.

Фрау сиделка быстро стряхнула с фартука и рукавов комки пыли и заглянула в комнату. Старик лежал тихо.

–Господин Адамштайде! Как вы себя чувствуете? Я позвоню доктору?

Старик не отвечал. Сиделка вызвала доктора. Тем временем появился сын и полицейский.

–Да уж! – Глубокомысленно отметил полицейский, глядя на неподвижного старика.

Появился врач.

–Пульс есть, но слабый. Господин Адамштайде, я помещу вашего отца в городской госпиталь, как и полагается бывшему участнику боевых действий. Но положение тяжёлое. Сколько он проживёт неизвестно. Может, пару дней. Или вовсе несколько часов. Вы можете находиться с ним сколько пожелаете. Надеюсь, все дела приведены в порядок? Требуется ли нотариус?

–Нет, нотариус не требуется. Отец обо всём позаботился заранее.

–Да уж! Люди старой закалки такие: ни о чём не забудут, всё сделают вовремя.

Старый Людвиг умер в госпитале ночью. Тихо, никого не побеспокоив.

Стены палаты, некогда белые, казались теперь мертвенно-серыми в призрачном свете луны, проникавшем сквозь узкое окно. Запах лекарств, смешанный с запахом старости и разложения, висел в воздухе, словно саван, окутывающий все живое и мертвое. На жесткой койке, под тонким одеялом, покоилось тело Людвига, иссохшее и съеденное временем, словно старый пергамент, небрежно выброшенный хозяином в помойную кучу и изгрызенный крысами.

Его лицо, впалое и морщинистое, напоминало маску, вырезанную из слоновой кости, с глубокими тенями, скрывающими тайны прожитых лет. Закрытые глаза, словно два темных колодца, хранили бездну воспоминаний, жестоких и крайне неприятных. В последний раз он взглянул на мир – и этот мир оказался слишком жесток, слишком безразличен к нему.

Фрау Эмма, с ее вечным недовольством и змеиным языком, уже наверняка распространяла самые невероятные слухи о кончине старого скупердяя, шептала о его грехах и пороках своим товаркам.

А сын, единственный наследник, наверняка уже подсчитывал барыши, не проронив ни единой слезинки по отцу.

Но Людвигу было все равно. Теперь он был за пределами досягаемости этих мелких дрязг и ничтожных страстей. Он стоял на пороге вечности, перед лицом Истины, ожидая своего часа. Вскоре он должен был предстать перед Главным Судьей, и ничто – ни деньги, ни связи, ни мольбы – не могло изменить вердикт. Каждый поступок, каждая мысль, каждое слово – все будет взвешено на весах справедливости, и ему придется нести ответственность за свои деяния.

И в этом мрачном ожидании, в предчувствии грядущего возмездия, старый Людвиг, уже мертвый и в то же время еще живой, ощущал леденящий ужас, проникающий в каждую клетку его существа. Ужас перед неизвестностью, перед неизбежностью, перед ценой, которую придется заплатить за прожитую жизнь.

И в этой тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц и тихим шепотом ветра за окном, он ждал своего часа – часа, когда он, наконец, предстанет перед своим Творцом и будет судим по всей строгости закона.

Закон, который не знает пощады и не прощает ошибок.

Закон, который вечен и неизменен, как сама смерть.

После похорон отца и расчёта сиделки Адамштайде-младший, а теперь единственный, позвонил по номеру, оставленному отцом.

–Я от Людвига Адамштайде. Помните такого? Он интересовался, какая погода в Гамбурге, по-прежнему ли безоблачное небо?

–Почему вы говорите в прошедшем времени? Где же сам герр Адамштайде? Он нуждается в благотворительной помощи? Почему бы ему самому не позвонить в нашу контору?

–Сожалею, но сам он уже никогда не позвонит. Он умер. Недавно. Я его единственный сын.

В телефонной трубке повисла пауза.

–Перед смертью отец дал мне поручение. И я пообещал всё передать вам, – Антон помолчал и добавил. – Поручение такого характера, что я не могу озвучить его по телефону, оно требует личной встречи.

–В таком случае вам надлежит приехать к нам. Адрес на визитке, – очень сухо сообщил голос в трубке и отключился.

Разговор окончен.

Адамштайде-младший потирал руки. Он радовался, что удалось добиться встречи довольно легко.

С той стороны телефонного провода разговор обсуждался.

–Я прекрасно помню Адамштайде, Людвига. То ещё старый лис!

–Не тот ли это Адамштайде, которого отправляли вывозить реликвии, собранные Розенбергом в России? Как раз в конце 1943-го? И он выполнил порученное?

–Тот самый! Он, хитрец. Да, что-то он доставил. В самой России во времена войны он побывал раза два или три. Не помню точно. Но с поставленными задачами справлялся. Хотя в последнюю поездку его преследовали неудачи. В 1944 он должен был, в том числе, эвакуировать некие очень важные документы. И тогда возникли сложности. Почти всю эвакуационную группу уничтожили партизаны, а документы исчезли.

–Есть предположения, что за документы?

–Слышал краев уха, это был полный архив на агентов, оставленных в России, до востребования, так сказать. Русские многое узнали бы из этих бумаг! И удивлялись бы, что те, кого они считали сподвижниками, оказываются на самом деле врагами. Эти бумаги дорого стоят. Кое-кто за них заплатил бы миллионы фунтов или долларов.

–Жаль, что семейку Адамштайде упустили из вида после войны. Возможно он располагал сведениями о местонахождении документов. Надеюсь, именно это он успел сообщить сыну перед смертью.

–После войны считалось, что старый Людвиг тяжело болен, ранения давали о себе знать. Поговаривали, что ему осталось считанные дни. Не ожидал, что он так долго смог протянуть.

–Его кто-нибудь из наших навещал, не знаете?

–Знаю. Из наших никто. А вот из его старых соратников приезжал один. Из Аргентины, кажется. Тогда Людвиг ещё передвигался самостоятельно. А гость провёл у него три дня, в один из которых они съездили в Гамбург, разыскивали некого Брасдорфа, во время войны с Советами служил на низших должностях в политической полиции, и даже был награждён. Но не нашли. Вернее, нашли на кладбище. Приятель погиб за полгода до их приезда.

–Тоже от боевых ранений?

–Можно сказать и так. Был убит в подворотне, поздно вечером, недалеко от своего дома. Семьи у Брасдорфа не было. Комиссар полиции полагал, что убийство связано с деятельностью Брасдорфа во время войны. Крепко насолил кому-то. В квартире убитого ничего ценного, тайников также не обнаружили. Зачем они его искали, никто уже не объяснит.

–Убийство расследовали?

–Конечно! Но преступника или преступников не нашли.

–Что-нибудь известно о приезжем из Латинской Америки? И не связаны ли прошлые события с нашими делами?

–Кто знает, что там связано? А о давнем госте известно, что самолёт, на котором он возвращался к себе, упал в океане. Ни пассажиры, ни экипаж не выжили. И это всё, что нам известно.

–Что ж! Если младший в курсе, возьмём его в оборот. Надеюсь, он последователь своего отца.

–Придётся, придётся…новые молодые люди нам очень нужны. Мы, ветераны, – это мозг и разработки планов операций, а молодёжь – исполнители.

А наследник семейства Адамштайде оформил кратковременный отпуск без оплаты и отправился по известному ему адресу.

Вильгельмштрассе располагалась в пригороде Бонна.

Указанный дом представлял собой кажущимся небольшим особняк, еле видный из-за роскошной зелени. Калитку отворил старик-садовник и молча указал на гравийную извилистую дорожку. Антону Адамштайде показалось это место как бы затерянным во времени. Но как только он оказался внутри дома, иллюзия исчезла.

Открывший дверь швейцар проводил посетителя в холл, оформленный как приёмная в солидном министерстве. Секретарь (или помощник) за письменным столом, телефоны на столе, за спиной – стандартный шкаф для документов. Посетители, только мужчины от молодого до среднего возраста, рассажены на обычные жёсткие стулья. Каждый жест, каждое движение здесь были взвешены, обдуманы. Словно ждали выстрела. Мужчины в ожидании. Солидные двери перед глазами. В воздухе висело напряжение, густое и осязаемое, как дым от дешевых сигарет.

Тик-так часов на стене казался похоронным маршем, отсчитывающим не только минуты, но и шансы.

Антон кидал взгляды по сторонам. Внимание привлекли двери. Одинаковые.

Кто-то исподволь поглядывал на двери, словно ожидая милости или приговора. Другой погрузился в чтение газеты, будто мог найти там ответы на свои вопросы. Но в газетах не было ответов, там были лишь истории о других, о тех, кому повезло больше.

Присутствующие были похожи на солдат, ожидающих приказа. Или на игроков, сделавших последнюю ставку. Молодые, с едва пробивающимися усами, и те, кто уже успел познать горечь жизни – всех их объединяла одна тревога, читаемая в глазах. Тревога перед неизвестностью.

Один, с безупречным пробором и дорогим костюмом, отложил «Berliner Illustrierte Zeitung» и нервно поправил галстук.

Другой, в поношенном пиджаке, с интересом разглядывал дыру на своем ботинке, словно спрашивал, а что, собственно, дальше?

Один из мужчин, с залысинами на висках и потухшим взглядом, теребил в руках помятую папиросу. Он казался самым старым из них, хотя, вероятно, ему было чуть больше пятидесяти. Война отпечаталась на нем глубже, чем на остальных. Она украла его молодость, его мечты, его надежды. И теперь он ждал, что одна из дверей вернет ему хотя бы часть украденного.

Где-то там, внутри этого особняка, вершились судьбы, решались вопросы, определялись жизни. И каждый из этих мужчин понимал, что он – всего лишь винтик в огромной машине, которая может раздавить его в любой момент.

Но, несмотря на страх и отчаяние, в глазах сидевших в холле еще теплилась искорка надежды. Надежды на то, что справедливость существует, что им дадут шанс, что жизнь еще может повернуться к ним лицом. Надежды, которая держала их на плаву в этом море неопределенности. Надежды, которая заставляла их сидеть и ждать, в тишине , нарушаемой лишь шелестом газетных страниц и тиканьем часов, и неподвижности.

Секретарь (или помощник) подал вошедшему чистый бланк:

–Заполните.

–Я пришёл сделать сообщение для…

–Заполните! Таковы правила нашей благотворительной организации.

Вот те раз! Какая-то благотворительная организация! Пришлось, притулившись за уголком стола, заполнить.

–Давайте!

Секретарь (или помощник) быстро пробежал глазами написанное, нажал на кнопку. Почти мгновенно правая дверь распахнулась и появился старый, похожий на мумию, господин, которому и передали заполненный лист. Старик исчез за дверью.

Адамштайде присел на свободный стул. От нечего делать он поглядывал на присутствующих.

Резко зазвонил телефон. Присутствующие подняли глаза на секретаря (или помощника), а секретарь (или помощник) поднял телефонную трубку. Выслушав что-то, он указал трубкой на Адамштайде-младшего и сказал:

–Пройдите! По коридору прямо, – трубка указала на левую дверь, которая автоматически открылась.

Угу! Подумал Адамштайде. Коридор. Другая дверь. Другая приёмная. Но посетителей нет. Он единственный.

Стол с телефонами и бумагами. В кресле за столом тот самый, старая мумия.

–Так вы и есть сын моего старинного друга Людвига? – Проскрипел старик. – Ну-с, рассказывайте, как жил мой старинный приятель все эти годы?

Адамштайде рассказывал, мумия постоянно задавала вопросы. Иногда Антону казалось, что старый пень тут же забывает всё, что ему рассказали. Но, показывая хорошее воспитание, что-то повторял, к каким-то событиям возвращался ещё и ещё.

–Документы, говорите? Не уточнял ли мой старинный друг какого рода документы?

–Нет. Но он несколько раз в разговоре подчеркнул, что документы важные, содержат государственную тайну.

–Почему же он так долго молчал?

–Я тоже задавал такой вопрос отцу.

–И он ответил?

–Он сказал, что ждал, когда я стану состоявшимся человеком. И он полагал, что мы вдвоём могли бы добыть эти документы.

–С целью?

–С целью передать заинтересованным лицам.

–И теми лицам могут быть враги Германии?

–Да нет же. Документы должны попасть только к патриотам Германии! А вознаграждение, это я не совсем правильно высказался. Чтобы разыскать необходимое, требуются финансовые вложения, впоследствии их должны компенсировать. Это логично.

Мумия вновь забормотал о своём знакомстве с Адамштайде-старшим. Антон слушал старца и не слушал. Речь его убаюкивала, глаза потихоньку слипались. Неожиданно в мозгу засвербела мысль, а не догадались ли эти люди, что он кое-что утаил?

Вдруг он понял, что от него ждут ответа. О чём его спросили? На всякий случай брякнул:

–Мне надо подумать!

–Подумать? Мы полагали, что вы более ответственный молодой человек! О чём же думать? Условия вам предлагаются прямо-таки отличные. Числитесь журналистом солидного издания, командировка за счёт фирмы, питание, проживание, накладные расходы – всё берут на себя ответственные люди. Вы даже получите подъёмные! Я и сам с удовольствием выполнил бы такую работу, но увы…

Выдавил самую обаятельные на его взгляд улыбку Адамштайде-младший заявил:

–Я согласен!

–Отлично! Вот адрес, где вас ждут и решат все организационные вопросы.

И вскоре, как по мановению волшебной палочки, Адамштайде-младший, а теперь единственный превратился в репортёра толстого журнала “Сельское хозяйство и мы”, получив красивое тёмно-зелёное удостоверение, в котором чёрным по белому было указано не менее красивое слово “корреспондент”.

Он ничего не смыслил в сельском хозяйстве. Но как ему объяснили этого и не надо. Ему вручили листы с напечатанным текстом, предложили текст выучить, после чего листы сжечь.

Самой приятной частью стало получение командировочных. Как пояснил бухгалтер, на эти деньги следовало приодеться в соответствующий стиль. То есть как творческая личность. Но в разумных пределах.

–Имейте ввиду, что большая часть у вас пойдёт на расходы там. В СССР. Билеты вот, оплачены. Проживание в гостинице оплачено. Питание поскромнее, не шикуйте, не бросайтесь в глаза. Не скупитесь на вознаграждения для людей, которые у вас указаны в списке. Впрочем, в списках указано кому сколько. Они нам – информацию, вы им – деньги.

–Какую информацию? Как я узнаю, что это то, что надо, я же ничего в таких делах не понимаю?

–Они знают какую. Ваше дело несложное. Доставить информацию сюда. И сувениры не забудьте! Вам там подскажут какие.

После всех разговоров Адамштайде забежал в магазин, где шустрые продавцы превратили его в личность творческую. То есть натянули на него штаны узкие сверху и расширенные внизу, рубашку ярко-салатового цвета, канареечные ботинки. Один из продавцов лихо навертел на шею пёстрый, в клеточку шарфик. И вручили расписной пакет, в котором лежали ещё одни брюки, более скромные. Всего лишь розовато-бежевые. В компании с ними дополнительная пара рубашек, таких же ярких, попугайских.

Модным франтом он приехал в свой дом в Альфтер.

И первой, кого он встретил, была соседка фрау Шульце.

–Знаете новость? Ваша бывшая сиделка попала под машину.

–Что вы говорите? Под машину? – Он не мог сообразить как реагировать на новость.

–Да. Сразу насмерть.

–Какая нелепость! И это в нашем таком тихом, таком спокойном городке. Простите, фрау Шульце, но я тороплюсь. Меня повысили по службе, мне срочно надо уехать.

Он понял, что в его словах нет логики. Подумал, добавил:

–Вы, я вижу, тоже торопитесь?

–Да так. По делам, – неопределённо заявила соседка и пошла. Через плечо маленькая сумочка, в руках сумка большая.

Странная она сегодня, подумал Адамштайде. И побежал по своим делам.

А фрау Шульце, сообразив, что гибель сиделки неспроста, уехала к сыну в Народную Германию налегке, оставив практически все вещи дома.

И правильно поступила. Потому что ночью её ухоженный и надёжный дом неожиданно сгорел дотла.

Глава 5

Глава 4

Настоящее время. Москва

В тот день Марфа планировала отбыть в командировку. Три дня. Утром она стремительно собрала дорожную сумку на колесиках, приготовила лёгкий завтрак для себя и мужчины, которого уже значительное время считала своей половинкой. Она старалась проделать обычные утренние дела тихо и аккуратно, чтобы не побеспокоить спящего Игоря. Марфа полагала, что его сон – это святое, и ничто не должно было его потревожить.

Но вот всё сделано: дорожная сумка стоит у двери, ключи в кармане, запасные ключи висят на привычном месте, лёгкий завтрак ожидает своего часа на столе, и она, наконец-то, выскочила из дома.

И впервые Игорь Домашевский остался в её квартире за главного. Он делал вид, что спит, спокойно и равномерно сопел пока Марфа металась по квартире, шуршала чем-то, звякала посудой на кухне, стучала каблучками, хлопнула дверью.

–О-о-о! Я один! Как хорошо! – Пробормотал мужчина.

Он перевернулся на спину, погрузившись в мягкость шелкового постельного белья, которое нежно обвивало его тело. В этот момент мужчине пришла в голову мысль, что судьба улыбнулась ему: целых три дня, когда Марфа не будет маячить перед глазами, как надоедливый призрак. Наконец-то у него появилась возможность сосредоточиться на своей задаче, не отвлекаясь на ненужные разговоры, обсуждение журнальных статей, просмотров фильмов, уговоров посетить какую-нибудь заумную выставку или модный концерт. Сколько раз он мечтал об этом?

Он потянулся и замер, прислушиваясь к дождю, который равномерно стучал по окнам, создавая атмосферу уюта и спокойствия. Состояние безмятежности окутывало его, как теплый плед. В этот момент он почувствовал, что может не спешить вылезать из постели. Сегодня торопиться некуда, зная, что подруга уезжает, он взял отгулы.

–Эх! Почувствую себя барином!

Душ. Пушистое полотенце. Завтрак, который Марфа успела приготовить, предвещал утро, полное приятных ощущений:хрустящие тосты, окорок, ароматное кофе и свежие фрукты ждали его на кухне.

Квартиру любовницы он рассматривал как личное тайное убежище. И никому из близких знакомых о квартире не рассказывал по причине, чтобы в гости не напрашивались. Это могло усложнить его задачу. Вдруг кто-то произведёт впечатление на Марфу, и она решиться изгнать любовника?

И сослуживцы уже и не напрашивались в гости, а лишь иногда обсуждали обновки, которые Марфа ему покупала, что не мешало ему в среде сослуживцев называть любовницу неудачницей.

Впрочем, на работе он в таких случаях заявлял, что вещи присланы отцом, живущим в Праге. То к празднику чешскому или российскому, то к дню рождения, то просто для поддержания благосостояния сына.

–Там всё можно купить дешевле, чем у нас, – гордо заявлял Домашевский, – и выбор лучше.

–Какой выбор? Ты ж здесь находишься, – изумлялись простодушные коллеги.

–А каталоги на что? – Гордился Игорь своей находчивостью.

Старинный дом, в котором жильё любовницы находилось, напоминал Игорю о временах, когда люди из общества занимали этажи полностью, и жизнь у них текла медленно, размеренно и богато. Высоченные потолки давили своей торжественностью, а паркет, пусть и истёртый за десятки лет, поскрипывал под ногами и помнил наверняка шаги не одного важного чиновника или известной дамы полусвета.

Узкие окна, выходящие в тихий и темноватый переулок, пропускали скупой дневной свет в любое время года. Который, казалось, боялся потревожить сон этого застывшего во времени места. Массивные деревянные двери придавали этому месту особый шарм. В воздухе витал запах старины, пыли и чего-то неуловимо ускользающего, как воспоминания о давно ушедшей эпохе.

Однако, как бы он ни ценил это жилье, рядом находилась женщина-владелица, не молодеющая, а наоборот, с чьим мнением ему приходилось мириться. Наслаждаться этой идиллией не получалось! В последнее время, каждый раз, при встречах с Марфой, Игорь чувствовал, как его накрывает волна лёгкой неприязни, которую скрывать было всё труднее. Хотя, конечно, он себя сдерживал. Но его мужской покой-то нарушался!

Теперь, когда она убыла в командировку, он мог позволить себе наслаждаться тишиной и пространством. Вокруг царила атмосфера свободы, и он решил воспользоваться этой возможностью по максимуму. Впереди были три дня, полные задуманных планов и никаких обязательств. Он вздохнул глубже, готовясь к новым свершениям и расслаблению.

–Наконец-то займусь дело. А то клиент недоволен. Надеюсь, эта лохушка не забила морозилку пельменями?

Как любой несемейный мужчина он имел аллергию на пельмени. Не то чтобы прямо вот высыпало, зудело и доктор строго-настрого запрещал. Нет. Аллергия эта была душевная. Как посмотрит он на тарелку с этими, с позволения сказать, “изделиями”, так тоска его заедает. Вроде бы и есть хочется, и на вид ничего, а вот не лезет в горло.

А все почему? Потому что пельмени – это символ одиночества. Ну сами посудите. Семья, она что делает? Лепит пельмени сообща! Бабы катают тесто, мужики фарш крутят, детишки – мелкие пельмешки. Гвалт, смех, запахи на всю квартиру!

Он помнил, как бабка лепила их, целыми тазами, в целях экономии, когда он был мальчишкой. Вся семья: бабка, дед, мать и её младший брат с женой и он, собиралась за большим столом, и стоял гомон, смех, шутки. Пельмени тогда пахли хлебом и луком больше, чем мясом.

А теперь он что? Стоит у плиты, как сыч, над кастрюлей этой проклятой.

Сварит себе горстку, выложит на тарелку. Маслица плеснет, уксуса капнет, да сметанки ложечку. И сидит, жует, как будто повинность отбывает. Никто ему доброго слова не скажет, никто его не похвалит за то, что он, дескать, не пропал с голоду. Одна тишина вокруг, да телевизор бубнит.

Теперь же пельмени пахли разочарованием, несбывшимися надеждами, холодом неуютной кухни в многоэтажке на окраине Москвы. Пельмени же были чем-то навязанным, чем-то из прошлого, чем-то, от чего он не мог убежать.

Он закрыл глаза и позволил себе погрузиться в мысли о том, как же приятно провести утро в тишине, без раздражителей. В голове складывались образы: он сидит за столом, наслаждаясь хрустящими тостами с клубничным вареньем и чашкой ароматного кофе, а за окном дождь мелодично стучит по подоконнику, создавая успокаивающий фон для его размышлений.