Живи!

Ирина Владимирова

Живи!

Глава 1

Пролог

А я всегда знал, что он чистоплюй! Вся их семейка такова была!

Их отец, мой тесть, в юности был дружен с нашим отцом. Их отец, их деды и прадеды состояли на дипломатической службе и приносили пользу государству. Но это было давно. Уж и государство, положа руки на сердце, давно не то.

Он единственный наследник. И что? На самом-то деле он не богат. Ну предок их вписан в какие-то там сословные книги. Сейчас это не модно. И даже опасно. Ну поместье в Восточной Пруссии. Ну замок там же. Да какой в принципе замок. Всё разрушилось от времени. Остался только небольшой дом. А вокруг деревня, да дачи понастроили.

Что моя жёнушка, что её братец! Щепетильные сверх меры. Имение продавать нельзя, его, видите ли, основал предок, рыцарь, который отвоёвывал Гроб Господень. Да уж! Воевал, воевал, а добра в семью и не принёс. Добыл какие-то реликвии, как утверждалось, очень ценные, но за века семейка почти всё прожила. Оставался один перстень с красным то ли стеклом, то ли дешёвеньким камнем плохо огранённым. Да и тот еврею-ювелиру продали почти даром, на лечение отцу деньги понадобились. А я-то перстень случайно, но нашёл. И забрал. Но даже перстень моего принципиального зятя не обрадовал. Нельзя силой отнимать, потому как принесёт несчастье. Вот как заявил, и брать отказался. Может, и прав был?

А ведь сначала зятю везло. На фронт не призвали. Остался в Королевском музее в Кёнигсберге. Присматривал за сокровищами в зале Московитов. Помню заезжал как-то к нему. А он такой деловой, весь занятой. Рассказывает, что к ним понемногу прибывают предметы из советских музеев, а он их переписывает, на учет ставит. С такой гордостью говорил, что спасают они старину мирового уровня от большевиков. Скоро выставки делать будут. И граждане будут посещать и приобщаться к искусству. Эх! Хорошие были деньки! Мы все в ожидании скорой победы, молодые, здоровые, честолюбивые.

Вспоминания о том вечере, когда они зашли в ресторанчик “Blutgericht”, перенесли его в суровые военные дни.

Вот они, молодые, бравые, посиживают на деревянных табуретах, вокруг люди в офицерских формах, официанты в синих рубахах и кожаных фартуках, клубы сигарного дыма. Помещение, превращенное в частичку мистической замковой жизни. Огромные винные бочки, украшенные прекрасной резьбой. Изображения сцен королевской жизни, старинные гербы, рога крупных оленей.

А запахи! Какие!

Ему по вкусу пришёлся фляк, густой, островатый. И клопсы. И большой выбор настоящих вин.

Он ясно видел как спешит к ним, улыбаясь, управляющий винным залом. Как бишь его звали? Файербан. И как по мановению волшебной палочки перед ними возникают бокалы с чем-то привлекательным. Например, “Блютгерихт № 7” – густым красным вином, пожалуй, самым популярным напитком.

Но любезное отношение было не из-за него, бравого военного, прибывшего с восточного фронта. А уважение к зятю Карлу, так как именно Карл является прямым потомком крестоносца. А на него, самого, управляющий смотрел с заметной усмешкой: всего лишь муж сестры Карла Клары. Выскочка, короче!

Поговаривали, что сам Файербан капитулировал вместе со всеми жителями и гарнизоном Кёнигсберга, а позже выехал в Америку. Но он-то знает, что это не так. Управляющий навсегда остался в глубинах погребов королевского замка охранять спрятанные в них сокровища.

Ах, Клара, Клара! Как я был влюблён и счастлив с тобой. Зачем ты вернулась в Дрезден? Или это моя судьба так отомстила за ваш фамильный перстень?

Ах, Клара, Клара! Как я был влюблён и счастлив с тобой. Зачем ты вернулась в Дрезден?

Ты, как и брат была щепетильна. Хотела сохранить коллекцию живопись для будущих поколений. И что? Коллекция сохранена. А тебя и двух сыновей судьба не сохранила!

Как хорошо, что я когда-то не стал слушать ни тебя, Клара, ни твоего брата Карла, ни своих сыновей и купил небольшой дом в глубокой провинции, в окрестностях Бонна.

Зачем, смеялись вы, зачем, если у нас имеется родовое гнездо в Восточной Пруссии? Совсем близко от Королевского холма.

А я пользуясь редкой возможностью перевозил в новый дом самые ценные предметы нашей семьи.

И братец твой хорош! От эвакуации из Кёнигсберга отказался. Заявил, что здесь, видите ли, его корни, здесь предки похоронены, и он никуда не поедет, потому что, видите ли, он остался единственным из их рода. Да ещё женился на не пойми ком!

Хотя кто пошёл бы за художника-инвалида? Кому в то время нужна была бы такая обуза?

Клара, ведь ты не знаешь, что твой брат пострадал при бомбардировках в 1944? Тогда почти все погибли, а Карлу повезло в очередной раз. Он выжил. Обгоревший, без руки. Но живой.

Карл не любил говорить об этом, а я и не спрашивал. В ту последнюю короткую ночь, когда мы делили одну бутылку шнапса на двоих, я видел в его глазах отражение того ада. Ни крики, ни пламя, а эту звенящую пустоту после, когда даже смерть кажется спасением. И он сказал, что запах гари преследует его до сих пор. Не в кошмарах, нет. Он просто чувствует его, когда идет дождь или светит солнце, когда в воздухе влажно или сухо. Говорил, запах стал его неотъемлемая часть. Он не научился с ним жить.

Без руки он стал другим Карлом. Рисовать стало почти невозможно. Его устроили работать сторожем здесь же, в музее.

Ночи напролет он сидит среди картин и русских икон, фарфора, старинного оружия и смотрит на них. Ищет ответы. Ищет Бога, который допустил все это. Или, может быть, надеется увидеть там лица тех, кто остался в руинах той проклятой бомбежки.

Скажу тебе правду, Клара, я не стал доносить на него, потому что уже видел, чем закончится эта война. Карл ранен этой войной. У него шрамы и снаружи, и внутри. И его шрамы честнее. Он не пытается их скрыть.

Что-то подсказывает мне, что и сейчас он жив.

И фамильный перстень, Клара, знай, я нашёл его!

И я уверен. Всё, что я ему передал, он сохранит. До нужного момента.

Я написал письма двум своим сослуживцам. Лихие были коллеги. Помогут мне забрать всё!

Встану, встану на ноги и поеду. Пора забрать всё!

Надеюсь, ты будешь рада мне, Клара, когда мы встретимся?

Глава 2

Глава 1

Настоящее время. Калининградская и Московская области

“Да что ж это деется?! Докатилась! Спасите-помогите! Караул!”

Мысли весёленькими воробушками прыгали в моей голове.

А я, Марфа Юрьевна Кириллова, женщина возрастная, москвичка, приехавшая в этот уютный курортный западный городок сменить обстановку, привести нервы в порядок и отдохнуть, валялась возле кованной скамьи, расположенной между изящной беседкой и берегом озера.

Падение было неожиданным. Еще секунду назад я любовалась видами озера Тихого – местной достопримечательности. И тут произошло нечто! И я завалилась!

Озеро Тихое, знаете ли, и в первый раз не поразило меня своими размерами, но зато в нем есть что-то… что-то такое, что заставляет вас почувствовать себя так, словно вы нашли секретный карман в старом отцовском пиджаке, полный леденцов и давно забытых детских воспоминаний.

Ещё на карте мне бросилось в глаза его название. "Тихое". Вроде бы намекает на спокойствие и умиротворение. Оно и правда тихое. Настолько тихое, что если кто-то вдруг решит шлепнуть по воде ладонью, то, наверно, переполошит всех местных уток, пару лебедей да и, чего греха таить, сам немного испугается от собственной дерзости. Но это обманчивое спокойствие. Как тишина перед грозой. Или улыбка сотрудника банка, который только что обчистил вас до нитки.

По берегам озера, словно толстые ленивые коты, расселись сосны, ивы, акации. Чуть далее дубы и буки. Они, полагаю, видели еще те времена, когда прусские короли и рыцари приезжали сюда на охоту и наверняка помнят пару-тройку пикантных историй, которые никогда не расскажут простым смертным.

Ветви ив, словно бороды старых мудрецов, свисают над водой, отражаясь в ней и создавая впечатление, будто под поверхностью скрывается еще один, зеркальный мир, где все немного… наоборот.

И как же без легенд? Говорят, в озере Тихое живет не то русалка, не то средневековая прачка, которая покончила с жизнью, когда местный мельник передумал на ней жениться, не то просто очень крупная рыба. И они любят пугать прохожих. То ли серебристый хвост смачно шлёпает по водной глади, то ли прачка, выйдя на бережок ясной лунной ночью бежит за случайным путником и охаживает его мокрой простыней.

Я ещё не видела ни русалок, ни прачек, хотя специально выходила несколько раз на прогулки поздним вечером.

Но зато видела, как какой-то турист, усердно делающий фото, уронил в воду свою бейсболку. Вот вам и местная легенда!

В общем, озеро Тихое – это просто небольшое, скромное озеро, которое, тем не менее, обладает своим собственным, неповторимым очарованием. И если вы когда-нибудь окажетесь в Светлогорске, не поленитесь прогуляться по его берегам. Может быть, вам даже удастся услышать шепот сосен, камышей, узнать их тайны. Как же без тайн на озере, на берегах которого чудили разнообразные крестоносцы?

Может, вам повезёт увидеть русалку?

Или просто полюбоваться отражением облаков в тихой воде?

Только, прошу вас, не шлепайте по воде ладонью!

И что же окружающие могут увидеть сейчас? А, пожалуйста!

Приличная дама с серенькими короткострижеными волосами, небольшими серыми глазками, пухлыми щеками валяется возле скамеечки. Рот открыт. Глаза выпучены.

По непонятной для меня причине пятка левой ноги оказалась на скамье. И я отчётливо видела левую кроссовку с лопнувшим шнурком и задранные левую штанину и полы удлинённой ветровки.

Я повела глазами.

Со стороны берега озера никого нет, даже рыбаков. Справа вдали детская площадка. На ней тоже пусто. И это понятно. Родители ещё не собрали ребятню из детских садов. Повезло, что нет свидетелей моей маленькой неприятности.

Слева скамья. С ажурной спинкой, по которой вальяжно перебирал лапками Он. То есть черная крупная птица с крепким клювом. Чёрная птица передвигалась как модель на подиуме. Лапа, или нога, выносилась вперёд и ставилась четко перед другой лапой, или ногой. Хвост при этом ритмично двигался вправо-влево. Именно Он стал причиной моего падения.

–Аха-хах-аха-хар-р-р-кар-р-р! Ошар-р-рашились? Пер-р-репугались, судар-р-рыня? Что, гр-р-ражданочка, пр-р-рисели отдохнуть?

“Скорее прилегла! Ой, что это я с птицей разговариваю. Так! Спокойно! Главное это дышать медленно на счёт 5 через нос, а выдыхать на счёт 10 через рот. Спокойно. Дыши. Дыши. Я знала, что мой диагноз далёк от оптимизма. Но не до такой же степени!”

И тут с моим сознанием что-то произошло. Потому как окружающее исчезло.

И реактивным самолётом пронеслись воспоминания о моей болезни.

Безо всякой хронологии.

Болезнь подкралась незаметно. И поспешила я к врачу только по одной причине.

Однажды ночью я проснулась. И увидела высокую фигуру в длинной серой хламиде, которая смотрела на меня с неприкрытой злобой. Фигура располагалась между входной дверью в комнату и ближайшим к двери окном. Лицо я не смогла разглядеть. Может, потому, что на голове фигуры был низко опущенный капюшон?

Фигура молчала и зыркала в мою сторону. Меня парализовало от страха. Мне казалось, что через мгновенье это страшное существо окажется рядом с моей постелью. Сердце билось у как у профессионального бегуна-марафонца, погибающего не добежав до финиша. Кровь прилила к лицу. Я пугалась, что лопну от страха.

Фигура не двигалась. И тут я заметила, что между мной и неизвестной сущностью находится икона. Образ святителя Николая попал ко мне случайно. Стоял он то на комоде, то на книжной полке. А недавно я, занятая генеральной уборкой, переместила её на подоконник, возвратить на полку забыла.

И тут я смогла вздохнуть.

А фигура исчезла.

Что это было? Сон? Явь? Морок или ещё что?

Вот настоящая причина посещения врача. И болезнь обнаружилась, и уже в серьёзной стадии.

К этому воспоминанию я частенько возвращалась.

А другие события навещали меня как-то сами по себе.

И сейчас.

Зима, гололёд, госпиталь за городом. За окнами высоченные, припорошенные снегом ели.

–Ой! Запеканочка!

Это были мои первые слова после наркоза, на которые сестра-хозяйка решительно заявила:

–Раненым запеканка не положена!

Сравнение с раненым немного скрашивало действительность. А в пластиковом судочке под прозрачной крышкой, как в витрине музея провинциальной кулинарии, покоилось нечто, что имело наглость не быть запеканкой. Нет, формально, оно занимало тот же объем, и даже умудрялось испускать легкий, почти призрачный аромат, намекающий на молочные продукты, но на этом сходство заканчивалось. Это было скорее заявление, концептуальное искусство в мире обеденных перерывов.

Цвет заслуживал отдельной оды. Это был оттенок бежевого, с присутствием редких малюсеньких крапинок жёлтого, а сверху полоски светло-коричневого. Но в целом цвет настолько блеклый и унылый, что он мог бы с успехом использоваться для покраски стен в доме престарелых. В текстуре угадывались некие фракции, чье происхождение оставалось загадкой. Ложечка, коварно поблескивающая в свете больничной лампы, манила меня в мир кулинарных приключений. С каждой секундой я все больше убеждалась, что передо мной не просто еда, а философский трактат о бренности бытия, замаскированный под обед.

Ирония судьбы заключалась в том, что желудок, в отличие от разума, требовал простых и понятных решений, а эта… субстанция явно не собиралась упрощать мою жизнь.

–Вам омлет положен! -Заявила сестра-хозяйка и вышла.

Впрочем, я приврала.

Пробуждение после операции и первые слова были иными.

–Марфа Юрьевна! Вы меня узнаёте?

Услышала я и увидела женщину в белом халате и очках, склонившуюся надо мною. Её рыжеватые крупно завитые локоны весело поблескивали. Она слегка дотронулась до моей руки.

Конечно, я помнила всё. Но в этот момент мне захотелось её малость попугать.

– Ой! Да-да. Очки какие-то знакомые.

Женщина в белом вздрогнула. Очки её чуть покосились и она решила их поправить. Попытка вышла не совсем удачной, очки упали прямо на перевязку, там их немедленно подхватила докторица.

Это было похоже на сцену из старого чёрно-белого французского фильма, где кто-то случайно бросает ключи в костёр, и все в ужасе замирают.

Она быстро подняла очки, но выглядела так растерянно, словно только что обнаружила, что забыла дома выключить утюг.

Докторица растеряно молчала. Также молчала и медсестра стоящая рядом с моей кроватью, но с другой стороны. Эта сестричка привезла меня из операционной, быстро перемотала эластичным бинтом, подсоединила “грушу-гармошку” и поставила капельницу. Она же аккуратно замотала меня одеялом, когда заметила, что меня знобит.

Да, слишком много людей в белых халатах, слишком мало поводов для смеха.

Молчание висело в воздухе, густое и тягучее. Я решила его прервать.

–Да узнала я вас, узнала! Вы анестезиолог, вы делали мне наркоз сегодня, – проскрипела я.

Послышался стук каблучков. Хирург вошла стремительно.

–Как вы? Хочу вас порадовать. Сегодня вы можете есть всё!

Она смотрела на меня и улыбалась. Я сделала вывод, что не всё потеряно!

“То-то счастье, – подумала я. – Обрадовала.”

Медики удалились, а я лежала и размышляла о своей жизни.

Как я теперь буду, такая ассиметричная, такая страшная? Как общаться со знакомыми? А зарабатывать?

Пару лет назад на первой консультации онколог порекомендовал купить парик.

– Волосы выпадут сразу. Вы женщина молодая, приобретите парик.

Назвать меня молодой женщиной мог только закоренелый оптимист.

– А я видела объявление на процедурной, что есть специальная шапочка, чтобы волосы не выпадали после процедур. Может, мне эту шапочку во время курса оплачивать?!

– Нет. Это не в вашем случае. Настраивайтесь на то, что лечение будет долгим. Скорее всего, не поможет. То есть, я хочу сказать, что операция неизбежна, и орган придётся удалять целиком, – он вытащил из недр огромного письменного стола несколько листов. – Вот инструкция. Если возникнут какие-либо вопросы, загляните в неё. Хотя, химиотерапия – дело такое, непредсказуемое. Некоторые переносят легко. А некоторые очень тяжело.

Как оказалось, мой организм определил меня в группу последних.

И несмотря ни на что, я выжила. Эти два года химиотерапии! Сколько я претерпела! В период лечения меня больше всего пугала врач-химик, молодая девица с яркой внешностью, темноволосая, коротко постриженная, выпуклые глаза, полные яркие губы. В старых советских фильмах так изображали богатых евреек. Меня пугала не её внешность, конечно, а также ярко выраженная нелюбовь к славянскому облику пациента. Общаясь со мною она все время брезгливо поджимала губы и в течение приёма бросала только одну фразу:

–Ой! Не выдумывайте.

Но мужчин кавказской внешности она одаривала любезными улыбками. Пока часами ждёшь очереди в диспансере, замечаешь многое.

К третьей неделе моей борьбы за жизнь, отпала шевелюра. Проснулась, и – о ужас! Подушка, усеяна остатками былой красоты. Да, годы оставили свой след, но мои волосы – густые, длинные, ухоженные – были моей гордостью, моей визитной карточкой, причиной тихой зависти многих женщин. А теперь… лишь воспоминание о них на наволочке в мелкий цветочек!

Это ранило глубже, чем я могла представить. Это было словно предательство собственного тела. Глядя в зеркало, я видела не только отражение болезни, но и утрату частички себя, частички моей женственности. Потеря, которую ничем не восполнить, рана, шрам от которой останется навсегда. Или не останется?

Я не плакала. Была готова к подобному, меня ведь предупредили.

Боль утраты смешивалась с отчаянием и страхом перед будущим. Как жить дальше, когда болезнь отнимает не только здоровье, но и красоту, уверенность в себе, саму суть того, что делало меня женщиной? Крик души и тихий шепот надежды. Смогу ли я снова увидеть в зеркале отблеск былой красоты, символ моей победы над болезнью?

Позже на моей лысенькой головушке проявились пятна эффектного кофейного цвета. Ну чисто черепаха! Смотреть на себя в зеркало некоторое время не могла. Совсем.

Почти сразу за этим от запаха любой еды пришли тошнота и рвота. В этом я нашла для себя положительный момент, если так можно высказаться. Похудею! Ах, эта диета аристократов! Никаких тебе смузи из сельдерея и медитаций о пользе киноа. Только чистая, незамутненная ненависть к еде, вырывающаяся наружу бурными фонтанами. Завидная легкость бытия! Что может быть изящнее силуэта, достигнутого не в тренажерном зале, а в муках очищения от самой мысли о пище?

Примерно в середине лечения стало скрючивать пальцы и выпадать ногти. Ну, это же просто подарок судьбы! Кто вообще придумал эти утомительные маникюры и педикюры? Теперь природа сама создает неповторимый образ, превращая конечности в авангардную инсталляцию. Этакий сюрреализм от медицины. И потом, как удобно стало печатать! Никаких зацепок за клавиатуру, никакого риска сломать ноготь в самый ответственный момент. Просто идеальное слияние человека и машины. А вы говорите, прогресс! Да он у меня на ногтях, вернее, на том, что от них осталось.

Мои руки! Совсем недавно они были предметом моей гордости. Как красиво они изгибались, почти как у профессиональной балерины, исполняющей танец лебедя.

В детстве, как и многие девочки, я ловко жонглировала тремя мячиками. Повзрослев посещала танцевальную секцию в фитнес-клуба. В результате чего руки подтянулись, приняли изящную форму и сами по себе могли очаровывать!

А теперь? Теперь не только скрюченные пальцы, но и проклятая "гречка" на кистях.

"Маргаритки смерти", как сказали бы эти эстеты из Парижа. Звучит красиво, конечно, но суть от этого не меняется. Теперь я беспомощно наблюдала как мои руки, мои верные союзники, предательски покрывались этими… пятнами. "Маргаритки смерти", значит? Ну, знаете ли, смерть вообще дама коварная, предпочитающая являться в самый неподходящий момент, но чтобы еще и в виде веснушек? Это уже какой-то возрастной боди-позитив в духе мрачного французского юмора.

–В конце концов, все мы стареем, – уговаривала я себя, стряхивая с лица фальшь энтузиазма. – Ну ничего. “Маргаритки смерти", говорите? Мы еще посмотрим, кто кого. С моим возрастом мне ещё жить и жить, а болезни и диагнозы – это мелочи жизни.

Когда-то очень давно, в самом сердце Парижа меня занесло в какое-то старомодное полупустое кафе, в котором среди прочих посетителей я увидела старуху с морщинистым лицом, блестящими, живыми глазами и большим носом с горбинкой. Эта очень старая женщина была, что называется, “с изюминкой”. По цвету кожи и глазам, я не признала её за француженку, скорее, подумалось мне, армянка или арабка, давно здесь проживающая.

Она сидела одна на веранде за столиком по соседству с пушистым розовым кустом и читала потрепанную книгу. Вся из себя такая! В шляпке. В розовато-бежевом костюме хорошего качества, от Шанель. Бежевые туфли-лодочки на каблуке средней высоты. В чулках. Изящные перчатки лежали на столике.

Я обратила внимание на её руки. Они также были в морщинах. А кроме того, покрыты большим количеством пигментных пятен. И они совсем не вязались с костюмом, чулками, туфлями.

Она подняла глаза и, заметив мой взгляд, заговорила неожиданно по-русски:

–Знаете, я думаю, что "маргаритки смерти" – это символ мудрости. Каждое пятнышко – это история, урок, пережитая эмоция. Это карта моей жизни, написанная прямо на коже. Да-да. Я русская. Хотя и родилась здесь во Франции. Родители мои также здесь родились. А их родители эмигрировали сюда из России. Бабушка моя была баронессой, а дед, соответственно, барон.

Подумать только! Баронесса! Барон! На меня повеяло старыми советскими духами “Красная Москва”. Неспроста. Во времена бабушки этой парижской мадам запах назывался “Букет Императрицы”. И была с ним какая-то неприятная история. Некий химик-парфюмер, сбегая из революционной России, формулу-то украл. Поговаривают, что во Франции этот запах прославился под именем другой мадам, некой француженки Шанель, личности одиозной.

Я читала когда-то, что французы мадам не любят, хотя признают это имя в мире моды. Впрочем, тогда были иные времена, времена, в которых предательство не одобряли. Мадам с двойным, а может, и тройным дном, так я сказала бы.

Мадам всегда обладала редким чутьем на перемены. Не то, чтобы она была умна в традиционном смысле слова, но ее инстинкты были остры как бритва, а алчность – как никогда. Она видела, куда дует ветер истории, и умела вовремя подставить свой парус.

В далёких 1930-х годах она сделала ставку на нацистов. Можно ли сказать, что мадам в тот сложный период жила припеваючи? Можно!

Ее салон, расположенный в самом сердце Парижа, стал чем-то вроде негласного штаба для немецких офицеров и французских коллаборационистов. Здесь плелись интриги, заключались сделки, предавались идеалы и рушились судьбы. Мадам принимала всех с одинаковой любезностью, разливая шампанское по бокалам и внимательно слушая откровения своих гостей, передавая всё, что слышала, туда куда надо. Она была великолепной хозяйкой, умеющей создать иллюзию безопасности и комфорта.

Ее роскошные наряды, драгоценности и густо накрашенные брови контрастировали с аскетизмом и лишениями, которые испытывали простые парижане. Голод, страх и отчаяние стучались в каждую дверь, но в салоне мадам царила атмосфера беспечного веселья.

Материально она совершенно не пострадала, а даже наоборот. Пользуясь новыми законами, у неё получалось “отжимать” у богатых французских евреев значительную долю в успешных предприятиях.

Когда война подошла к концу, ее ждала совсем другая игра. Игра, в которой инстинкты и алчность могли уже не помочь. Парижу предстояло очиститься от скверны, и судьба тех, кто сотрудничал с врагом, висела на волоске.

Чужое имущество пришлось возвратить. Но прибыли-то остались.

В 1945 она спряталась в нейтральной по тем временам Швейцарии. Официальная Франция в результате простила её. Полагаю, это была сделка.

Запах под №5. Такое дела! И почему всё время нас, русских людей, пытаются обмануть, обворовать? И обманывают. И обворовывают. А мы прощаем.

Мы с баронессой немного поболтали. Я не поверила в баронов, но всё равно было интересно послушать старушечьи воспоминания. Или фантазии? А потом я ушла, потому что торопилась присоединиться к своей туристической группе. Ночным автобусом мы покидали Париж.

–Возьмите, молодая дама, мою визитку. И следующий раз прошу ко мне заходить безо всяких церемоний, по-родственному.

В моей руке оказался кусочек картона. Готические буквы. Вензеля. И обязательный герб. Визиточку я машинально засунула в карман брюк-капри и благополучно забыла о ней.