Живи!

Нас привезли и завели в здание музея.

Серое, подавляющее своей казённой монументальностью, оно угрюмо нависало над нами. Стены обшарпанные, краска потрескалась и осыпалась, обнажая грязную штукатурку. Здесь явно давно не ступала нога ремонтника. Ступени разбиты, крошились под ногами, словно печенье, и каждый шаг отдавался гулким эхом в огромном, полупустом холле.

Слева гардероб, но одежду не принимают. Пустые вешалки покачивались, словно призрачные тени забытых посетителей.

За ним комната с вывеской “Сторож”. Дверь полуоткрыта, оттуда тянет затхлой сыростью и запахом дешевого курева. Наверняка там сидел какой-нибудь старикан, досматривающий свой век в этом забытом богом месте.

Справа лоток с сувенирами. Открытки с видами местных городков, отделанные под старину, очень симпатичные буклеты, брелоки и другая привлекательная мелочь. Продавец, женщина с усталым взглядом, равнодушно наблюдала за нами, почесывая щеку толстым пальцем. Ей явно было все равно, купим мы что-нибудь или нет. Впечатление, что в нас она видит не покупателей, а собственных надоевших родственников. Или же мы – такие же призраки, как и это место.

– Потом выберете, – торопила гид, – сейчас на верхний этаж. Экскурсия по замку!

Туристы удивленно переглядывались. Этот неказистый дом оказывается замок! Затопали за гидом. Под её бубнёж мы переходили из комнаты в комнату. В целом рассказ о знатном семействе, фамилию которых я не запомнила, понравился. А их портреты – нет. Родословную они вели от рыцаря, участника какого-то крестового похода. Рыцарь вернулся с неизвестным заболеванием. Прожил он недолго, но успел численность семьи увеличить и передать им некоторые ценности, добытые в походе, после чего тихо скончался. Семья разбогатела.

Наша гид приложилась к бутылочке с водой и с выражением продолжила:

–Мужчины этого рода… о, да, мужчины этого рода! Они были подобны воронам, кружащим над падалью, – мрачные, властные, с взглядом, прожигающим души. Их богатства сияли, словно золото в руках безумца, обещая власть и наслаждение. Женщины… ах, эти женщины! Лилии, выросшие на кладбище, бледные и хрупкие, с глазами, полными печали и обещания. Они манили в свои объятия, словно сирены, нашептывая о вечной любви, которая оборачивалась лишь пеплом и прахом.

И так много лет… столетия тянулись, словно бесконечная ночь, наполненная скрипом половиц и шепотом теней. Род процветал, подобно ядовитому плющу, обвивающему древний замок. Их имя шептали с благоговейным ужасом, их богатства росли, словно грибы после дождя, вскормленные кровью и слезами.

Но потом, как это обычно и бывает, в бочку меда кто-то засунул ложку первоклассного, забористого дегтя. Конец девятнадцатого – начало двадцатого века стали для этой семьи могильной плитой, выписанной готическим шрифтом. Родственники, эти милые, улыбчивые родственники, вцепились друг другу в глотки с таким остервенением, будто каждый претендовал на единоличное владение рецептом вечной жизни и секретом, как сделать деньги из воздуха. И знаете что? У них получилось. Деньги из воздуха они делать разучились, а вот пустить по ветру все накопленное – это, пожалуйста, с огоньком и креативом.

Разорение пришло не как тихий вор, а как пьяный слон, ввалившийся в хрустальную лавку. Никаких тонких намеков, никакой изящной игры полутонов. Просто – бац! – и все, приехали. Особняк, тот пышный памятник тщеславию предков, ушел с молотка. Акции, облигации, бриллианты – все рассосалось, как дым над казино после удачной раздачи. И что осталось? А остались лишь воспоминания о былом величии, да горький привкус разочарования на языке. Впрочем, кое-что еще осталось. Осталась та самая генетическая предрасположенность к неприятностям, которая, как подозревают наши местные краеведы, и сыграла главную роль в истории семьи. Ведь, как говорится, от осинки не родятся апельсинки. А если и родятся, то обязательно гнилые.

–Да вы настоящая писательница! Так рассказали, что сразу захотелось взять лопату и искать сокровища, спрятанные семейкой рыцаря! – Неожиданно вырвалось у меня.

–Да. Тут многие искали.

–И что? Нашли клад? – Это уже интересовались кто-то из экскурсантов.

–Что-то находилось. То продукты питания, типа домашних консервов. По разные предметы домашнего обихода. Но крупных кладов не находили. Краеведы считают, что больших кладов в нашем регионе нет. Потому что Пруссия была небогатой частью Германии. Но любители покопать находятся до сих пор.

– Как так могло случиться, что они достояние рода потеряли? Они же богатые, вы говорили – интересовались туристы.

– На этот счёт есть легенда. Якобы …, – гид назвала мудрёное имя, – Прибыл рыцарь с дальней стороны, неся в ладонях "сияющий осколок" – аграф, дар самого Шукрашаха-Ибн-Шимушина. Так в летописях указано! Завещал потомкам беречь сокровище, словно зеницу ока, и вручить истинному владельцу – тогда, дескать, благоденствие не покинет их род. Время шло, и "узы крови" превратились в клубок змей раздора. Один из потомков, дворянский сын из ветви неосновных наследников, "не обременённый мудростью", так указывал о том человеке летописец семьи, потребовал раздела драгоценности, жаждая единолично владеть частью богатства. Обратились к ювелиру, "мастеру золотых дел", который "рассек единое на части", отыскав и покупателей. "Ветры перемен" унесли проданные фрагменты, но один осколок, "словно искра угасшего костра", всё-таки остался в руках старой то ли баронессы, то ли маркизы. Легенда гласит, что жадные наследники, "опьяненные алчностью", оборвали её жизнь в стенах старинного замка. Но заветный фрагмент, "словно призрак", исчез бесследно. "Тайна сия велика есть", и даже "пытливые умы" местных краеведов оказались бессильны разгадать загадку исчезновения части аграфа.

–Да уж! Разбойно жили немцы! А ещё нас учить чему-то порываются.

–Такое поведение свойственно капиталистам!

– И давно старуху “пришили”?

– Перед войной. Первой мировой, если быть точной.

–И как они в этом доме все размещались? Вроде комнат-то мало.

–Раньше прусские дворяне неприхотливые были. Детей всех в одно помещение поселяли. Супруги – в отдельной комнате. Слуги жили в основном в подвалах, или, как сейчас, скажут, в цоколе. Пруссия никогда не считалась богатым регионом. Частенько бывали наводнения. Или болезни чуть ли не города полностью выкашивали. Голодные годы выпадали чаще, чем в других частях Европы. Вы в Калининграде в ресторане видели блюдо “ворона”?

–Настоящую ворону подают? Во дают!

–Нет, конечно. Но очень давно, здесь в Пруссии были “голодные” периоды, и немцам пришлось ловить ворон. Готовили их, к примеру, как уток, и ели их. Сохранились архивные записи, в которых указано, что в таких-то годах птиц в городах не было совсем. Ни воробьёв, ни ворон, ни голубей – всех съедали. Сейчас, для экзотики, сохранили название блюда “ворона”, а само жаркое готовят из перепела в ресторанах подороже, а в ресторанах более демократичных куриное жаркое подают.

Между собой туристы шушукались.

–Так до сих пор сокровища и ищут?

–А чего искать, столько времени прошло? Может, копатели давно нашли да и продали какому-нибудь коллекционеру. У вас здесь много чего находят. Я читал.

–Не находят, а находили. Эти земли всё время кто-нибудь роет. Слишком много трагических событий здесь происходило из века в век. А обеспеченные люди, убегая из своих поместий, всегда большую часть имущества прятали, надеясь когда-нибудь возвратиться. Или дети вернутся, так рассуждали раньше. И кто знает сколько тайн ещё хранит наша земля! У нас в России также было. Дворяне всё вывезти не могли и прятали. Кто в землю зарывал, кто в колодец отпускал, кто замуровывал в стены своих домов.

Туристы стали бурно обсуждать буржуазные нравы, внешность семейства, их материальное состояние по тогдашнему курсу, а на меня в очередной раз накатила тошнота. Я сбежала в туалет. Сколько времени я в виде вопросительного знака пребывала у унитаза не знаю. Сколько приводила себя в порядок после всего не знаю. Вышла. В помещениях лампы не горели. Уличного света хватало, чтобы не спотыкаться, осторожно идти музейными коридорами. Людей нет. Меня забыли!

Меня охватила беспомощность и тревога. Я одна внутри кажущегося теперь огромным здания, и каждая статуя и каждая картина подозрительно пристально смотрят на меня. Запах пыли и запустения въелся в воздух, ощущается физически, как шершавый налет на языке.

“Что делать? Главное – без паники! ”

Ближайшая незапертая дверь впустила меня в небольшой зальчик, оформленный как кабинет. Здесь царила атмосфера удушающей старины, словно сама вечность раскинула свои костлявые пальцы над каждым предметом, отравляя воздух густым запахом тлена и забвения. Кресло, обитое выцветшим бархатом, зияло прорехами, обнажая нутро, набитое конским волосом, казавшимся прядью волос мертвеца. Бюро, словно склеп, хранил в своих ящиках тайны давно ушедших поколений, тайны, которые, казалось, шептали мне о неминуемом конце всего сущего. Массивные книжные шкафы, подобно мавзолеям, возвышались вдоль стен, их полки ломились от томов, чьи пожелтевшие страницы источали смрад веков. Камин, пустой и холодный, словно сердце, из которого вырвали огонь жизни, напоминал о былом тепле, которое никогда не вернется. Диван, запятнанный неведомыми пятнами, казался ложем, предназначенным для мук и кошмаров. Картины, развешанные по стенам, изображали мрачные пейзажи и лица, искаженные страданием. Их глаза, казалось, следили за мной, преследуя меня своим немым укором. Я оказалась в окружении лиц весьма непривлекательных. Носы фамильные висят как сливы, глаза выпуклые, рты бледные и узкие. Они на самом деле были такими или такие художники были наняты? Экскурсовод рассказывала о внешности владельцев поместья совсем иное!

Ощущая себя пленницей, обреченной на вечное заточение в царстве теней и призраков, я осмотрела помещение. Каждая деталь этого места говорила о распаде и гибели, о неумолимом приближении к пропасти небытия. И в этом ужасном великолепии я чувствовала незримое присутствие… чего-то… зловещего, наблюдающего за мной из темноты, выжидая момент, чтобы поглотить меня целиком.

– Что вам надо? – Громко вопросила я изображения на всякий случай. Портреты молчали.

“Уже хорошо, что молчат! Не надо волноваться. Просто какое-то готическое настроение у меня. Это же музей. Здесь нет ничего мистического. Марфа, держи себя в руках! Это просто твои фантазии. Здесь предметы после реставрации, всё целое, без пятен и дыр. ” Так успокаивала я себя. Пришло решение, что если я пробуду здесь до утра, неплохо бы поспать. И время пройдёт, и есть не захочу.

Я сняла свою куртку, положив её в кресло, храбро подошла к дивану, присела на него. Удобно! Диван чуть скрипнул, а я подвинулась поглубже, поёрзала, желая найти удобное положения для сна. Диван ещё раз скрипнул, но громче. Крякнул. И я провалилась.

Не то чтобы я ожидала попасть в Нарнию, но перспектива обрести второе дно у предмета мебели, претендующего на звание «уютное дворянское гнездышко», меня как-то не прельщала. Сначала я подумала, что это спектакль, разыгранный сотрудниками музея специально для меня, рассеянной, потерявшейся экскурсантки, в декорациях типового помещичьего дома прусского поместья. Но нет, это был всего лишь диван. Диван, обладающий, судя по всему, способностью к трансгрессии в иные измерения. Или, по крайней мере, к хранению забытых цивилизаций из пыли, крошек и затерянных носков. Падение было не то чтобы стремительным – скорее, унизительно медленным. Словно диван решил растянуть момент моего позора, акцентируя внимание на каждом скрипе пружин, каждом вздохе ветхого наполнителя.

Вокруг меня поднялось облако пыли, такое густое, что я на мгновение почувствовала себя шпионом-разведчиком, обнаружившим тайник, который искали все кто только мог. Только вместо секретных материалов или драгоценностей меня ждали клубки пыли перемешанной с шерстью домашних животных, фантики от конфет, чей срок годности, вероятно, истек еще до моего рождения, одинокий пульт от чего-то, что я не могла опознать.

Ирония судьбы заключалась в том, что я считала себя человеком, способным находить выход из любой ситуации. А тут – бац! – и застряла в диване. В этом пыльном, скрипучем, проклятом диване, который, клянусь, сейчас начал подозрительно ухмыляться! Ну ничего, подумала я, выбираясь из плена. Я ему еще покажу этому адскому изобретению кузькину мать! Когда-нибудь.

Выбиралась наружу я долго. После чего убедилась в потерях: слегка порван рукав пуловера и отсутствует золотая цепочка на шее. А полусапожек с левой ноги как-то умудрился соскочить и валялся на полу.

Так. Обувь надела. Рукав – ерунда, в отеле зашью. Цепочку жаль. Что ж я такая невезучая? Придётся лезть внутрь дрянного дивана и искать там. Диван не казался повреждённым. Кое-как я стащила с него подушки. Подсвечивая смартфоном, заглянула через решётчатое основание. И чихнула. И ещё раз, И ещё. Ой, сколько пыли!

Лёгкое сверкание. Ура! Порванная цепочка найдена. Что-то заставило меня продолжить осматривать антикварные внутренности. Ещё что-то сверкает. Стекляшка? Вытащила непонятный предмет. Камень в помятой оправе. Похоже, кольцо. Вроде похожее я видела на одной таком китайском сайте, на нём продаются подделки известных ювелирных брендов. Повертела в руках. Примерила. Подошло на мизинец. Странно, но подошло. Видимо, не только меня это громоздкое чудовище-диван сваливал на пол!

Привела диван в относительно прежнее состояние, но устраиваться на нём снова не решилась. Посижу-ка в кресле. Задумавшись, крутила кольцо на пальце. В голове каруселью неслось “помогай, продвигай, пять, пятнадцать, двадцать”. Что ж я сижу в таком случае? Надо поторопиться, а то расселась тут!

Надев куртку, вышла из комнаты, осторожно, подсвечивая смартфоном, побрела к выходу. Странно. Не заблудилась. В комнате сторожа попахивало алкоголем. Сам мужчинка спал и храпел.

“Помогай, продвигай, пять, пятнадцать, двадцать”.

Подошла к входной двери. Повезло. Не заперто. И трофей из дивана со мной! Вышла на улицу и обнаружила, что успеваю на последнюю электричку.

Колечко оставила на память о приключении.

“Помогай, продвигай, пять, пятнадцать, двадцать”.

Тут осознание настоящего времени вновь возвращается ко мне. И что ж?

В настоящий момент я валяюсь на земле, а с ажурной спинки скамьи на меня с насмешкой взирает чёрная птица! А кто не завалился бы увидев и услышав говорящего ворона?

–Судар-р-рыня, позвольте отр-р-рекомендоваться! Кар-р-рл! Экспер-р-рт по необычным делам.

И он поправил пёрышком правого крыла на голове мини цилиндр, вроде как снимал передо мной шляпу в знак приветствия.

“Ворон в цилиндре! Что же это такое?!”

– Да что ж это делается, – каркнул ворон. – Интеллигенции совсем не осталось. Даже "здравствуйте" не говорят!

– Вы… вы… говорите?

Ворон возмутился:

– А что мне, молчать, что ли? Сижу тут, жду тр-р-рамвая. Между прочим, номер-р-р одиннадцатый. Вы не знаете, опаздывает он сегодня или нет?

И он опять вальяжно прогулялся по ажуру.

Я попыталась сесть на скамью.

– Трамвай? Говорящий ворон ждет трамвай? Да я, наверное, сплю!

Птица была старая. Перья, когда-то вороные, теперь отливали скорее графитом с редкими вкраплениями ржавчины.

И вот, старый ворон снова заговорил. Причем так, будто всю жизнь провел в МГУ.

–Ну и погодка, я вам скажу, – он глядел на меня сверкающим глазом. И я заметила, что смотрит он через монокль!

–Прямо-таки душа просит стаканчик горячего глинтвейна и томик Гофмана. Или, знаете ли, хорошую жирную гусеницу. Что подвернется первым.

Он помолчал, будто ожидая моего мнения. Когда я не ответила, он фыркнул:

–Молчите? Ну-ну. Наверное, размышляете о смысле жизни. Занятие, достойное лишь самых скучных смертных. Поверьте старому ворону, смысл жизни – это вовремя стащить блестящую вещицу, пока никто не видит. И желательно, чтобы это была вещица побольше.

Он взмахнул крылом, чуть не свалившись со спинки скамьи, и захохотал:

–Ах, гравитация! Вечный враг элегантности. Ну ничего, переживем. Как говорил один мой знакомый филин… впрочем, не важно, что говорил этот старый хрыч. Он всегда был склонен к пессимизму.

–Знаете, – продолжил ворон, пытаясь продолжить разговор таинственным шепотом, – я видел такое… такое, что вам и не снилось…

Он замолчал, глядя на меня с хитрой ухмылкой.

–Что, не верите? А зря. Я старый ворон, я много чего знаю. И, между прочим, знаю, где зарыт клад. Но это уже совсем другая история. И за рассказ о кладе, знаете ли, полагается хорошее вознаграждение. Например, горсть блестящих пуговиц. Или, знаете, колбаса. Колбаса – это всегда хорошо.

И он так свирепо захохотал, этот старый, разговорчивый ворон, так что под ним жалобно скрипнула скамейка.

В этот момент в центре озера показался трамвай, с пассажирами.

Ворон обрадовался:

– О, кажется, мой! Ну, бывайте, судар-р-рыня. И в следующий р-р-раз, когда увидите говор-р-рящую птицу, постарайтесь держать себя в р-р-руках. А то мне тут, знаете ли, и без вас нер-р-рвов хватает.

Чёрная птица взмахнула крылами и исчезла. Трамвай с пассажирами тоже испарился. А я сидела на скамье и пыталась понять, а что это всё значило? Что-то мешалось в ладони. Ого! Как оказалось я сжимала в руке визитную карточку, на которой готическим шрифтом сообщалось “Карл фон Кларофф. Эксперт и вратарь”.

Глава 4

Глава 3

Много лет назад. Западная Германия.

Частные домики с садами и в розовых кустах выглядели настолько уютно, что многие живущие тут старательно забывали о закончившейся всего …сколько-сколько? … 23 года назад кровавой войне.

Альфтер. Скорее уютная деревенька, чем город.

Розы здесь цвели так же пышно, как и двадцать три года назад, когда по этим самым улицам неторопливо двигались американские танки. За ними очень скоро приехали шустрые американцы-младшие офицеры, которые бойко занялись обменом, или торговлей. За малое количество консервированных продуктов эти шустряки принимали ювелирные изделия или произведения искусства. И вряд ли они сами разбирались в живописи или тонкостях старинного фарфора. Обмен производился на вес и размер. Пейзаж французского художника девятнадцатого века отдавали за коробку лежалой американской тушёнки и большой пакет эрзац-кофе. А дефицитные женские капроновые чулки отдавались за вечерок с ласковой молодой, а иногда и не совсем молодой, фрау. Выгодная сделка! Ведь фрау потом переходила на территории той, другой, народной Германии и совершала выгодные обмен чулок на муку, сахар, чай или мыло.

Такие дела.

Каждое лето, когда городишко накрывало этой сладкой, дурманящей волной аромата, прошлое отступало, пряталось в темных углах памяти, вытесненное обещанием нового урожая, тихих вечеров на веранде и ленивых бесед с соседями.

Розы цвели особенно пышно в этом году, прямо как тогда, когда всё начиналось. Парадокс, правда? Кровь и удобрение, вот и весь секрет. Говорят, лучшее удобрение – кости. Наверное, поэтому у местного мясника всегда такой богатый урожай томатов. Шутка. Хотя…

Вечерами, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона, его свет проникал сквозь розовые лепестки, отбрасывая на стены домов причудливые тени. Эти тени напоминали силуэты солдат, призраки прошлого, не желающие уходить на покой. Они шептали о потерянных надеждах, о сломанных судьбах, о любви, преданной войной. Никто, разумеется, не признавался в этом. Все делали вид, что видят только розы.

В трактире «У старого Фрица» всегда шумно. Там собираются ветераны, торговцы, да и просто зеваки, желающие забыться в алкоголе и громкой музыке. Бесконечные споры о политике, о футболе, о женщинах. Но о войне старались не говорить. Это было табу, негласное правило. Слишком много боли, слишком много потерь. Иногда, правда, кто-нибудь, перебрав лишнего, начинал вспоминать. Тогда его быстро затыкали, успокаивали, выводили на улицу. Общественное мнение – вещь серьезная.

А по утрам, когда солнце поднималось над горизонтом, и розовые кусты начинали источать свой пьянящий аромат, город просыпается. Люди идут на работу, дети бегут в школу, торговцы открывают свои лавки. Жизнь продолжается. Как ни в чем не бывало. Словно и не было никакой войны. Словно розы всегда цвели так пышно.

И только старики, сидя на скамейках в парке, по-прежнему помнят. Они смотрят на молодые лица, на детские улыбки, и в их глазах читается тихая печаль. Они знают, что память – это долг. И они платят этот долг каждый день. Молча. Тихо. Чтобы не нарушить эту хрупкую идиллию, эту тщательно охраняемую иллюзию мирной жизни. Потому что знают – за каждую розовую розу заплачено слишком дорого. И забывать это было нельзя. Никогда.

Пахнет цветами и яблочным вареньем. Белые стены вилл. Красно-коричневые черепичные крыши. Высокие каминные трубы. На некоторых гнёзда аистов. Резные двери, возле которых обязательный уличный фонарь. Аккуратные жалюзи. Кружевные занавески – похвастушки каждой хозяйки.

В садах фруктовые деревья со зреющими плодами. Вьётся виноград. А у кого-то хмель. Вдоль дорог кивают яркими, всех оттенков красного головками маки. В рукотворных прудах плещутся утки и гуси.

Семейка Адамштайде ничем от других не отличалась. Хотя, одно отличие было. Они не любили общаться с соседями. И даже сейчас, когда старый Людвиг сдал совсем и тихо умирал в своей постели. Можно было бы добавить, в кругу семьи. Но семьи давно не существовало. Остался только средний сын Антон, который давно жил отдельно и работал в Кёльне в некой таинственной полукоммерческий, полукриминальной структуре. У постели умирающего днём появлялась сиделка, которая также выполняла функции домашней работницы. Она же с лихвой контактировала с соседями, особенно с фрау Шульце, жившей в маленьком доме через улицу от Адамштайде. Раз в неделю проведать старика и дать медицинские советы приходил врач.

В один из обычных осенних дней фрау сиделка позвонила сыну Адамштайде.

–Отец желает вас увидеть. Приезжайте, не затягивайте. Возможно, ему осталось совсем немного, – объявила она.

–В ближайшие выходные буду, – недовольно отозвался Антон.

Сиделка недовольно поджала губы. Придётся тащиться на работу ещё и в выходной, но вдруг в семействе произойдёт какое-нибудь важное событие, а ей хотелось быть в курсе всего.

Информацией о желании старика срочно увидеть сына сиделка поделилась с фрау Шульце.

–А как вы? Скучаете, наверно, по сыну?

–Конечно. Мне трудно жить отдельно от них. Ни невестку, ни внуков я не видела до сих пор. Зову к себе, а они не хотят приехать.

–Неужели вашему сыну так нравится жить в той Германии?

–В письмах он говорит, что слишком много плохого, мы, немцы, сделали для других и для себя самих. Он хочет искупить свою вину. Он рассказывает, что жена у него очень добрая, работает на заводе, детей днём отправляют в детский сад, там за ними присматривают и кормят три раза.

–А сам он что делает?

–Он тоже работает на заводе, но в другом цехе. Он сказал, – тут фрау Шульце понизила голос, – он сказал, что руководство завода в следующем году выделит квартиру в новом доме для него и его семьи!

–А сколько это будет стоить?

–Не поверите! Квартиру дадут бесплатно! Несколько комнат, своя кухня, отдельная ванная. Большой балкон. Он видел этот дом. Там много квартир. И все они будут переданы рабочим завода! Представляете?

–Не представляю! Может ваш сын что-то не так понял?

–Не знаю. Хлопочу вот о поездке туда. Вдруг им потребуется моя помощь? По хозяйству или деньгами. Не нужны ли вам фарфоровые статуэтки? Продаю коллекцию фигурок моей бабушки. Ещё хрустальные штучки. Мой дед в своё время привёз их из Франции. Говорил, что принадлежали каким-то очень известным французским аристократам. И вензель французской семьи вот здесь. Сами видите. И достались деду совсем дёшево.

Сиделка полюбовалась и на хрустальные вазы, на подсвечники, статуэтки, тарелки, чашки с блюдцами. По её мнению все предметы были очень привлекательны. Даже удивительно, что фрау Шульце сберегла такую хрупкую красоту через войны и революции.

–Я обязательно что-нибудь из этого у вас приобрету. Мне пора. Побегу к больному.

Фрау Эмма возвращалась в дом Адамштайде со странным чувством. С одной стороны она была довольна, что соседка продаст её кое-что недорого. С другой стороны она была поражена. Подумать только целая большая квартира каком-то там работяге! Что делается! Разве это порядок? Работяга должен жить просто. Как и раньше. Общий коридор. Общая кухня. Комната на семью. А что им ещё надо? Этим грубым, пропахшим машинным маслом, с руками в мозолях. Что они понимают в чистой и изящной жизни?

Конечно, она не поверила соседским россказням о сыне, но вслух ничего не сказала.

И фрау Шульце не сказала, что складывает самые дорогие сердцу и памятные для семьи вещи в багаж, подыскивает покупателя на свой дом, потому как желает воссоединиться с сыном и его семьёй там, в близкой с одной стороны, и такой далёкой народной Германии.