Живи!

Пришла болезнь, и вспомнились её слова о пигментных пятнах.

И, честно говоря, глядя на эту “красоту”, начинаешь верить, что страдания возможно действительно облагораживают, а возможно и нет. Но, по крайней мере, делают тебя более… необычным.

Глядя на свои руки, я увидела книгу своей жизни. И пожалуй я напишу еще не одну главу. Истории, которые не стыдно будет предъявить окружающим.

Истории, особые, с терпким или горьковато-сладким вкусом. Слегка напоминают парфюм Шанель, не правда ли?

Вкусом жизни.

Моя битва за выживание только начинается!

Однако окружающих я не хотела пугать, поэтому надевала перчатки.

Время шло. Болезнь расставляла многое по местам.

Встречи со знакомыми сошли на нет. Многие стали меня сторониться, вдруг заболевание заразно? Кто ж точно может сказать? С немногими остальными я обходилась редкими звонками. Я ссылалась на занятость, но не рассказывала о заболевании, они ссылались на занятость, но не интересовались мною. То, что я так надолго выпала из круга общения, никого не встревожило.

Но совсем отгородиться от окружающего мира невозможно.

Для посещения магазина, когда позволяло состояние здоровья, я надевала парик. На руки – тканевые перчатки. Парик я выбрала средней длины, а цвет совпадал с моим натуральным. Форма стрижки напоминала каре. Незнакомыми людьми мой новый облик воспринимался естественно, но знакомых-то не обмануть! Так что весенне-осенний период я пользовалась искусственной прической, а с чувствительным похолоданием надевала шапку.

Общение с окружающим миром свелось к посещению онкологического диспансера, прохождению медицинских исследований, разговорам на соответствующие темы с такими же как я пациентами. Я привыкла к тому, что кое-кто из медперсонала пугался моего внешнего вида, эти люди натягивали на лица маски и быстро выходили из помещения. А однажды, гардеробщик в диспансере поглядел на меня и упал в обморок, и куртка моя завалилась вместе с ним. И как вам такое?!

В следующий раз другая гардеробщица сделала мне деловое предложение:

– Хотите я вам шляпку свяжу, будете носить?

– Какую шляпку?-Я безмерно удивилась.

– Как в церковь некоторые дамы одевают. У меня неплохо получается.

Я отказалась, а работница гардероба обиделась.

– Как чувствуете себя? – Спросила как-то врач на плановом обследовании и направила на мой организм сложное оборудование.

Прибор слегка заурчал, как сытый домашний кот. Замигал зелёными лампочками. По экрану шустро побежали какие-то непонятные мне картинки.

– Подыхаю! – Проскрипела я.

– А что вы хотите?– Неожиданно она посмотрела на меня с энтузиазмом.-Мы же в вас яд вводим, организм ваш сопротивляется. Перетерпите. Сейчас многое лечится. И ваше заболевание тоже!

Оптимистка, однако. Но именно такие врачи-оптимисты и настраивают пациентов на волну выживания.

Надеюсь, что лечение химией пользу всё-таки принесло, но от операции не спасло. Я могла бы по истерить, но зачем? Всё самое худшее произошло. А зачем швыряться негативом в окружающих? Они-то в произошедшем не виноваты. Так же как и я.

И вот. Свершилось!

Я с трудом повернула голову. Перед глазами поплыло, но я разглядела стандартную палату на двух человек. Две кровати, две тумбочки на колёсиках. Холодильник. На стене следы от кронштейнов, видимо, когда-то здесь висел телевизор. Почти гостиничный номер. Эдак звезды на четыре. Вошла моя соседка, молодая женщина, с такой же проблемой, как и у меня.

Она представилась:

– Лилия.

– Марфа Юрьевна. Но можно просто, без отчества. Вы давно тут?

– Уже четыре дня. Я после операции. В этой части отделения все послеоперационные.

– А мне врач сказала, что выписывают на четвёртый или пятый день. А дальше дома долечиваться. А сюда только на перевязки.

– Это по протоколу. А если осложнения, то держат сколько надо. Вот у меня осложнения, какое-то воспаление началось, поэтому не выписывают.

–Осложнение чем вызвано?

–А кто знает? Мне не говорят. А я думаю, что это здесь внутрибольничная инфекция ходит.

Что-то поскрипывало, приближаясь к нам. Стойка медицинских пузырей с растворами. К соседке прибыла капельница.

Накатила тошнота. Я кое-как смогла подняться и направилась в туалетную комнату. Зеркало, этот беспристрастный судья, встретило меня взглядом, полным нескрываемого ужаса. В отражении плескалось нечто, напоминающее жертву неудачного эксперимента. Освежившись, я посмотрела на мир немного яснее.

И пришла к выводу, что не всё ещё потеряно. Многие считают, жизнь – это не зебра, а скорее американские горки: то вверх, то вниз, то тебя тошнит. Надо взять себя в руки.

“А не пройтись ли мне по коридору, посмотреть что и кто здесь? И развлекусь заодно!”

В казённой сорочке, белой с мелкими синенькими горошками, пошатываясь, опираясь на стены, я двинулась изучать отделение. Остаточное действие наркоза и каких-то ещё лекарств, а также скрюченные стопы мотали меня от стены к стене.

– Женщина, да куда же вы идёте? Вы ж только после операции! Вам отдыхать надо!– По узкому и длинному коридору неторопливо перемещались несколько пациенток.

– Если вам что-то надо, то скажите. Мы принесём к вам в палату. Кефир на полдник принесли. Хотите я вам сейчас принесу?

– Благодарю вас. Я только воды попить. Кефир не надо. Не смогу выпить.

Меня подхватили под локотки.

– А мы вас видели. Вас днём после операции привезли.

– Я скоро на выписку. Анна Петровна, – говорившая ткнула в кого-то пальцем,– тоже.

– Здесь хирурги хорошие. У вас кто? Женщина-хирург? Вам повезло! Она же врач высшей категории. И пациентов себе может выбирать.

Вот так и познакомились. Среди большого числа женщин подобных нынешней мне, стало не так страшно.

В дальнейшем обстоятельства сложились так, что выписка по протоколу оказалась не для меня. Мой организм решил полностью повторить ситуацию моей госпитальной компаньонки, то есть началось непонятно откуда взявшееся воспаление. Потянулись однообразные больничные дни.

Компаньонка Лилия грустила и плакала.

Мне были смешны её переживания, но приходилось держать себя в руках.

– Ну почему мне так не повезло, – причитала она ежедневно, – и так размер первый, а теперь ещё и удалили! Ну как я теперь буду?

– Что вы так переживаете? Ну придумайте что-нибудь, засуньте какую-нибудь старую футболку!– Предлагал врач и быстро убегал.

Или:

– Ой. У меня теперь рука не поднимается. Доктор, скажите, будет рука подниматься?

– У вас же удалены лимфоузлы, соответственно нарушены нервные окончания. Надо подождать. Всё восстановится, но требуется время, – убеждали её по очереди то лечащий врач, то дежурный. Убеждали и так же быстро убегали.

– Ну как же так?! Как я теперь буду обязанности хормейстера исполнять? У меня коллектив! И так без волос осталась! Да ещё и рука не поднимается!

– Лилия, у вас же рука поднимается.

– Ну что вы, Марфа! Да, поднимается. Но не полностью. Только до уровня плеча, а мне надо вот так, вверх.

Лилия демонстрирует как ей надо. Рука неожиданно поднимается. Но Лилия этого не замечает и продолжает:

–А она поднимается только так. Я ведь хором руковожу и им, хористам, будет непонятно. А вы думаете, что всё восстановится?

– Конечно. Всему своё время. И руке вашей тоже.

Переживания не мешали Лилии вести довольно активный образ больничной жизни: постоянно выходить на улицу покурить, сбегать в продуктовый магазин, расположенный напротив больничного комплекса, или пребывать в другом корпусе для пользования вай-фай.

Я же со скрюченными стопами особо передвигаться не могла и большую часть времени проводила в кровати или на диванчике в коридоре в уголке отдыха, просматривая новостные телепрограммы или выслушивая пациенток.

Из разговоров я прекрасно знала, что везёт медперсоналу, который работает по воскресеньям, потому что дежурные врачи в эти дни тусуются в другом отделении и особо работой не загружают. Или то, что повар на больничной кухне живёт в деревне рядом и держит свиней, поэтому и больничная еда такая отвратная. Какая связь? Прямая. Всю несъеденную пищу зам. главврача разрешает забирать работникам кухни, так рассуждали обитатели госпиталя.

Или то, что тот же человек разрешил некому предпринимателю в холле госпиталя организовать буфет с ценами в три раза больше, чем в магазине рядом. Родственники, наверно, опять же прикидывали обитатели госпиталя.

Или то, что в глубине соснового парке некоторое время назад был выстроен спецкорпус. Для элитных клиентов. И личные машины тамошних постояльцев могут подъезжать прямо к главному входу беспрепятственно. И лечение там проходят только очень богатые люди.

–Олигархи. Точно! – Уверяла одна из пациенток. – Когда я здесь впервые лежала, они только-только строили. Машины подъезжают одна богаче другой.

– Так уж и олигархи! Ну, машинами-то в наше время никого не удивишь!

– Татьяна, которая еду развозит по палатам, рассказывала, что в том элитном корпусе и еду другую подают. Готовят в ресторане по персональным меню.

– Татьяна, что? Там тоже еду подаёт?

– Да вы что? Татьяна полы мыла. А эти специально официантов держат. За каждым закреплены только по три палаты. Да! А палаты там двухкомнатные. Одна комната как спальня, а другая как гостиная. Других, значит, гостей принимать. А если приспичит ночью покушать, так вызывают дежурную сестру-хозяйку, она-то и быстро подаст что надо. И не спорьте! Там такие правила. Уж я-то знаю!

Слушательницы немного похихикали. Разговор продолжился.

–А я читала, что это не новая постройка. А восстановили старый помещичий дом. И некоторые предметы исторические из областного музея перевезли в него.

–Да вы что? Неужели так можно?!

–Кому-то можно. Картины старые. И шкафы. Из запасников, как говорят. Так что тамошние обитатели среди барских пожитков прохлаждаются.

–У нас не хуже, – хохотали слушательницы, – принимать гостей и красном уголке принимать можно, а не нравится – в общем холле. Там такой простор! И интернет отлично ловит.

–А у этих можно косметолога или парикмахера вызвать. Там и такие имеются. – Элитный корпус или какой ещё, а работу вон скольким людям предоставил.

–И что это за такие больные удивительные? Косметолога подавай! Симулянты какие-то.

–Да, да. И наша сестрички иногда там подрабатывают. Там как-то, – и она шепотом назвала известную фамилию, – лежал. А Вера, которая утром сменилась, в то время подрабатывала санитаркой там. Так он ей за хороший уход за день тысячу в карман халата положил и глазом не моргнул. Вера ещё переживала, что только одна смена у неё случилась. Уж больно ей такие чаевые понравились.

–Только не распространяются об этом.

–Подписку что ли о неразглашении дают?

Все захохотали.

–А может и дают. Кто ж признается?

–Хотя они сами между собой сплетничают. Я случайно слышала.

Однажды утром в мою палату вошла молодая женщина в сером платье и фартуке простого кроя с красным крестом на груди. Она подошла к моей кровати, сложила ручки на животе и скорбно взглянула на меня. Мне это не понравилось. В ее взгляде было что-то такое… предрешенное. Как будто она уже знала мой диагноз, мое будущее, мою судьбу. Я не люблю, когда на меня так смотрят! Это напоминало мне о мяснике, рассматривающем скотину перед забоем. Такое ощущение появилось у меня.

Я старалась не замечать ее присутствия. Но запах нарочитой чистоты и ее дешевого одеколона преследовал меня.

И что в том, что я лысая с коричневыми пятнами на голове? В конце концов я лежу в онкологическом госпитале, а не на курорте, а эта встала и рассматривает!

– Я не видела вас раньше. Вы новенькая сестра-хозяйка?

Тут в палату вкатилась стойка с капельницами для меня, за ней медсестра.

Наконец, гостья заговорила. Ее голос был тихим и ровным, без малейшего намека на эмоции.

– Я здесь не работаю, я из храма. Как вы себя чувствуете? Может вам чего надо?

Какой смысл отвечать? Что она хотела услышать? Что мне больно? Что я боюсь? Что я не хочу умереть?

– А что вы мне хотите предложить, например?

– Может причаститься хотите?

– Рано вы меня хоронить собрались! – Волна возмущения подкинула меня на кровати.

Медсестра ухмыльнулась, а женщина в фартуке поспешила уйти.

– Кто это? Вы знаете эту девицу?

– Приходят иногда. А мы их не знаем, но завотделением не препятствует. Вдруг кому-то надо.

Да уж. Работница храма давно ушла, а неприятный осадок остался.

В целом, настроение у меня было вполне нормальное. Что на это влияло? Может, оптимизм моего хирурга Зульфии Эльдаровны, навещающей меня ежедневно? Всегда спокойная и в настроении. А, ведь, она делает по несколько операций в день! Или профессионализм процедурной медсестры Надежды Павловны, с готовностью помочь любой пациентке? Могущей провести любую медицинскую манипуляцию быстро и точно. Или медсестры Оксанки, которой удавалось сразу попадать иглой в нужную вену или в нужное место не причиняя никакой боли?

Однажды утром компаньонка Лилия рассказала, что ей приснился удивительный и неприятный, с её точки зрения, сон.

– Представляете, снится мне, что я еду на дачу, к детям. А со мною в электричке оказалась сама Раиса Максимовна!

Глава 3

Глава 2

Настоящее время. Московская и Калининградская области

Я посмотрела на соседку с удивлением.

– Та самая? Вы что, с ней были знакомы?

– Нет, не знакомы мы были. Где Раиса Максимовна, а где я… Я её только по экрану телевизора и знала. А тут во сне – и

как живая! Словно в одном купе едем, плечом к плечу. И говорит мне, будто живёт совсем рядом. Вместе на одной остановке вышли, а она всё рассказывает, как у неё в доме красота да благодать.

– Надеюсь, в гости не приглашала?

– Да не успела пригласить. Медсестра температуру мерить пришла, и я проснулась. К чему бы это? – В голосе Лилии слышалась явная тревога.

– Так ясное дело! Это к дождю.

– Правда? Подождите! Сейчас зима же!

– Ну и что? Абсолютно точно! К дождю. Даже не сомневайтесь. Снег с дождём, для зимы это почти нормально. Или ледяной дождь. Чем только природа нас не удивляет. Так что, не беспокойтесь, всё будет нормально!

Днём действительно пошел дождь, и Лилия повеселела.

А ночью я долго не могла заснуть. Накатывало необъяснимое беспокойство. И оно вело в прошлое. Мешали какие-то давние воспоминания. Среди всей этой мешанины всплыла одна такая знакомая молодая женщина студенческой поры. Марина Белоцерковская, моя ровесница. Или нет. Она была моложе на пару лет. Марина училась в медицинском. Неожиданно, она ощутила себя ясновидящей. Бывает же такое! И пошло-поехало. Она принялась развивать свои специфические способности, быстро повернув необыкновенные качества в деловое русло. Сначала открыла “кабинет” и арендовала маленькую комнатушку при районной поликлинике, но столкнулась с неприкрытой завистью. Руководительница поликлиники требовала личный процент от марининой выручки. Сначала небольшой, но каждый месяц по требованию процент увеличивался. Марина с таким положением дел не согласилась. Аренду пришлось прекратить. Однако, она сорганизовалась с другими такими же “талантами”. И открылось ООО “Колесо судьбы”. Несмотря на предпринимательскую деятельность врачебный диплом она получила, но продолжила предсказывать. Иногда “Колесо судьбы” попадало в телепередачи, и всегда отзывы о тамошних предсказателях были превосходные. Для съёмок на телевидении Марина Белоцерковская создала для себя образ. Эдакая брюнетка, чьи вьющиеся пряди волос напоминали воронье крыло, упавшее в омут чернил. Жгучие, тёмные глаза, словно два осколка ночи, пронзали самую душу, не оставляя места для надежды или забвения. В ушах её, словно эхо давно ушедшей эпохи, покачивались крупные серьги, мерцающие тусклым, но неизменным золотым блеском. На тонких, аристократических пальцах, подобно застывшим каплям крови, блистали золотые кольца с крупными камнями, каждый из которых, казалось, хранил свою собственную, мрачную историю. Изысканная утончённость, присущая лишь тем, кто вкусил горечь и роскошь, читалась в каждом движении.

Одеяния её – тяжёлые, бархатные или парчовые – струились, словно жидкая ночь, поглощая свет и окутывая её в ауру таинственности. Каждый шорох ткани казался шёпотом забытых молитв, каждый отблеск – кратковременной вспышкой воспоминаний о давно ушедших днях. В то же время в её облике чувствовалась неизбывная печаль, словно она была обречена вечно блуждать по лабиринтам памяти, преследуемая тенями прошлого. В целом – воплощение таинственности, запечатлённой в золоте, шёлке и бархате. Такая вот вечная пленница своей собственной интригующей красоты. Наверно, так её описал бы писатель Эдгар По, большой любитель тайн и мистики.

–Тот же театр, но только для моих клиентов! – Посмеивалась Марина.

Ещё будучи студенткой, Марина Белоцерковская нагадала себе мужа. При этом, карты показывали, что мужчина уже женат. Но юная Марина, твёрдо уверенная в своём предположении, дождалась: любимый прекратил прежний брак и женился на ней.

Предсказания её были удачны. Она была как Дельфийский оракул современности. Люди приходили к ней, обремененные тревогой, словно корабли, терпящие бедствие в штормовом море. Они искали ответы на вопросы, терзающие их души, как хищные птицы терзают добычу. Как сказали бы в старину. И она, подобно мудрой Сове, сидящей на ветвях древа познания, делилась с ними своей мудростью, рассеивая мрак неизвестности.

Пророчествуя она много гастролировала по стране и даже за границей.

Её можно было назвать ткачихой чужих судеб, плетущей полотно времени, где каждая нить – это выбор, каждое переплетение – последствие. Её дар был и бременем и благословением, ведь, как сказал Ницше: "Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя".

Марина смотрела в бездну.

За годы нашего знакомства мы реально виделись с ней редко-редко.

В большинстве случаев обходились нечастыми телефонными звонками или перепиской в интернете.

Однажды на встрече участников творческих факультативов, на которой присутствовала и я, а Марина Белоцерковская в то время стала весьма известной, она подарила мне присказку. Она так и сказала:

– Дарю тебе. Может пригодиться.

– Делать-то что?

– А ничего. Просто запомни. Если что-то застопорилось, повторяй “помогай, продвигай, пять, пятнадцать, двадцать”. Повторяй, и всё!

Тогда мы посмеялись, и присказка спряталась где-то в глубине памяти. А вот вам и раз! Теперь-то и вспомнила. К чему бы?

К сожалению, срок жизни Марине судьба отмерила небольшой. Она неожиданно заболела и “сгорела” быстро. За месяц. Онкология.

Сон по-прежнему не шел. Раньше я вертелась бы в кровати, но нынче сделать этого не могла. Мышцы слушались плохо. Я просто лежала на спине, таращилась в потолок, на котором мельтешили таинственные тени, и вспоминала.

А может зря я не воспользовалась марининой присказкой? А вдруг это помогает? Но, с другой стороны, разве можно серьёзно относиться к каким-то приговоркам? Я и не помнила о ней. Это сейчас, в госпитале мой мозг внезапно выдал те слова.

Утром порадовала дежурная медсестра.

– У меня для вас, женщины, две новости. Сегодня последние капельницы у вас, Марфа Юрьевна.

– О! Могу надеяться, что завтра выпишут?

– Это уж как врач скажет. Может выпишут. А может и новые назначения сделают.

–А вторая новость? – Оживилась Лилия.

–С сегодняшнего дня у нас в отделении начнут работать практиканты. Из областного медицинского техникума. Они будут учиться ставить уколы, капельницы. Навыки работы перенимать.

–То есть практиковаться будут на нас? – Дрогнувшим голосом поинтересовалась Лилия.

–Ну да! А на ком же? Надо же им научиться, как и что делать. У вас будут согласие спрашивать.

К моему великому счастию, практиканты до меня не добрались, так как меня выписали долечиваться домой!

Я скрупулезно выполняла все предписания. Но обо мне словно забыли. Полное молчание. Никто ни разу не позвонил со словами поддержки. Ни одним из знакомых не пришла мысль помочь мне, никто не интересовался, а есть ли у тебя, Марфа, продукты в холодильнике? Хотя, если подумать, в прежние времена звонков было много, но звонившие от меня что-то хотели. То с ребёнком посидеть пока родители в ресторане, или в театре, или ещё на каком-то важном (для них!) мероприятии. То присмотреть за котиком, который остаётся один дома на время отсутствия хозяйки. То раз в неделю сварить мужу подружки (подружки ли?) супчик, пока подружка (подружка ли?) отвозит детей к бабушке.

Грустно и обидно. Но к лучшему. Просто тем бывшим знакомым со мной не по дороге. И мне с ними не по пути!

Месяцы утекали сквозь пальцы, как вода, но горечь ситуации не позволяла даже мимолетно сравнить тянущиеся дни с карамельной сладостью ирисок из прошлого. Изредка я наведывалась в госпиталь. Сперва – на перевязки, затем – на обследования. Заодно навещала медсестер в "своем" отделении, принося им к чаю торт или коробку конфет.

И неожиданный звонок от госпитальной “подруги” по несчастью, от Анны Петровны.

Ей предложили бесплатную путевку от "собэза", как она выразилась, в пансионат, а сама она ехать не сможет. Да и с "собэзом" отношения портить не хотелось. Путевка в Калининградскую область. Сосны, море, белый песок…

Зима дышала в затылок, а ей – море. Я понимала ее нежелание. Не сезон. Холод пронизывает до костей, тоска разъедает душу. И как тут откажешь, чтобы не обидеть?

Мне представилась картинка.

Ветер сбивает с ног на набережной, завывая в пустых кафешках, где столики накрыты клеенкой в клетку. Чайки, как старые пьяницы, дерутся за объедки, брошенные редкими прохожими. Море свинцовое, тяжелое, словно налитое ртутью. Никакого лазурного берега, никакого солнца, играющего на волнах. Только густой туман, заползающий в город, как вор, и унылое подмигивание с дальнего маяка.

Море в это время года – это не отдых, это скорее побег. Побег от самих себя, от проблем, от одиночества. И этот побег обречен на провал, потому что море лишь усилит тоску и отчаяние. Оно станет зеркалом души, отражающим всю боль и пустоту.

Ехать в этот мертвый сезон означало бы признать поражение. Признать, что лето закончилось, что жизнь увядает, что надежды рушатся, как песчаные замки под натиском волн. Наверно, Анна Петровна не хотела этого признавать.

Да уж! Море в ноябре – это уже не лазурные волны, разбивающиеся о золотой песок, а свинцовые валы, грозно накатывающие на неприветливый берег. Ветер пронизывает насквозь, словно ледяные иглы, и даже солнце, если и появляется, кажется бледной, безжизненной звездой, не способной согреть.

Но я всегда видела в морской стихии не только опасность и холод, но и некую завораживающую красоту, тайну, зовущую в неизведанное. В этом мрачном, ноябрьском море таилась особая магия, недоступная поверхностному взгляду.

И между прочим, доктора прописали мне свежий воздух, умеренное движение и, главное, – чтоб без лишних переживаний.

С другой стороны – этот отдых для меня бесплатен. С третьей – никаких забот о продуктах, готовке, уборке. Поеду.

Это был мой первый приезд на самый запад нашей Родины.

Храброво удивило ясной, тёплой погодой. И воздухом. Настолько он был хорош. Как великолепное вино, которое следовало смаковать маленькими глоточками и не торопиться “выдуть” бутылку.

По случаю несезона в номере я царила одна.

Отдых приносил облегчение, как глоток ледяной воды в знойный день. Или волна, просто смывающая какую-то тягучую усталость, которую не вытряхнуть ничем, кроме вот этой ленивой неги. Ресторанное питание – это не только отсутствие необходимости стоять у плиты, но и возможность забыть о счетах и бюджете, хотя бы на время. Порции огромные, еда простая, но добротная, и красивая подача её, как будто тебя кормит добрая старательная тетушка, а не безликие повар и официантка.

Утреннее солнце, пробивающееся сквозь занавески, не раздражало, а скорее звало к новым впечатлениям. Прогулки к морю стали ритуалом. Идти медленно, вдыхая соленый воздух, наблюдать за чайками, спорящими над куском выброшенной рыбы. Море было серым, неспокойным, как душа после долгой болезни. Экскурсии… Они были как кадры чужой жизни, промелькнувшие перед глазами. Древние камни, хранящие тайны, узкие улочки, помнящие шаги королей и нищих. Все это откладывалось где-то глубоко внутри, не сразу, постепенно, словно капли воды, точащие камень. Возвращусь ли я отдохнувшей? Не знаю. Но какой-то груз, невидимый, но ощутимый, становился легче. И это уже было немало.

В глубине души, однако, ожидала некого подвоха. И он случился!

Заключительная экскурсия состоялась в предпоследний день отдыха.