Журнал «Парус» №94, 2025 г

Источники вдохновения

Это, конечно же, люди. От них получаешь ту энергию, которая и называется вдохновением. В то же время если ты не только принимаешь, но и отдаешь, так как готов поделиться ею с человеком – тоже находишься в невероятно прекрасном состоянии (конечно же, не берется во внимание неприятное воздействие или же случаи, когда эту энергию забирают насильно, опустошая тебя).

То, как падает свет. До недавнего времени не придавала значения тому, что верчу лампу по пять раз, закрываю её тряпками разного цвета, регулирую шторы. Моё состояние напрямую от этого зависит.

Запах. Чаще всего хвоя, можжевельник, лаванда. Если свечи – манго, лепестки цветов. Чай – мята, роза, ромашка, яблоко.

Тепло, которое сочетается со свежим воздухом. Приятные шерстяные носки сверху тонких, пледик, в который можно обернуться, гирлянда. Уют тоже сюда.

Звуки. Иногда это приятная мне музыка, пение в несколько голосов, а иногда – звук на одной частоте – спасение от навязчивых мыслей в голове.

Мысли о будущем. О том, что я делаю его своими руками, и от меня многое зависит.

Женская энергия. Иногда чувствуешь некое наполнение от себя самой. Пока не поняла с каким знаком это идет. С точки зрения православия – тщеславие, излишнее внимание на себя. С моей – это отличная практика, фокус на себя, правильный уход за каждой частью своего тела, желание спросить у себя: «почему ты тревожишься? Чего ты хочешь именно сейчас?». Это помогло во многом прийти мне в состояние покоя.

Желание впечатлять, соответствовать. Я очень хорошо знаю, что значит быть невероятно классным человеком, просто потому что у меня такой наставник с юного возраста. Я знаю, какую ценность она представляет в моих глазах. Хочу значить для людей что-то подобное.

Жизнь людей, сделавших многое для своего счастья

Быть частью чего-то большего. Не микроточка в масштабах вселенной, а молекула единого механизма, из которых он состоит, и, естественно, – зависит. Воины всегда относятся к числу миродержцев, так почему бы не быть воином в каждой ситуации, каждый день делать для мира что-то.

#7

Пространство, в котором я живу

Всё очень смешанно: или это неприятно, сыро, громко, галдяще, бесцельно, или же тихо, тепло, уютно, вкусно, безопасно. И в первом и во втором случаях речь – не об обстановке вокруг. Речь о том, что в моей голове. Может быть невероятно красивая обстановка, но тяжело внутри, отчего все станет для меня неприятным, тревожным. И свет будет не тот, и звук противен, и положение. А можно быть голодным, вокруг бардак – но ты счастлив. Опять же, не аксиома моего существования. Часто гармония снаружи помогает достичь того же и внутри, но здесь не про это. Когда мне хорошо – не хватает времени в сутках – все кажется маленьким по сравнению со мной. И —наоборот. Но всё же, это вечная борьба с собой, огромное количество вопросов в минуту, желание всё решить, разложить проблему на атомы, не оставить ничего просто так.

Моя акватория

Сергей ФИЛИППОВ. Моя акватория

***

По песочку, по суглинку,

По невспаханной стерне

Всю российскую глубинку

Обойти не вышло мне.

Из метро турнут по пьяни?

На башку упал кирпич?

Ты не просто россиянин,

А к тому ж ещё – москвич.

По родным сужу и близким,

По друзьям своим сужу.

И, как все они, пропиской

Я московской дорожу.

Сколько б нас ни поносили,

Ни кляла бы нас молва,

Что Москва – не вся Россия,

А Россия – не Москва.

Ни ругали бы столицу,

И во сне и наяву

Снова будут все стремиться

В ту же самую Москву.

Под окном гудит компрессор.

Всю неделю гарь и смог.

И одни сплошные стрессы,

Только выйдешь за порог.

Развернулась ипотека.

Всюду башни до небес

Прорастают. Стройка века,

Каждый знает, ныне здесь.

И хоть строят бестолково,

Но реальность такова:

Химки, Троицк, Одинцово —

Это всё теперь Москва.

По песочку, по суглинку,

По невспаханной стерне

Всю российскую глубинку

Не пройти, как видно, мне.

Поминутно чертыхаясь,

С вечной болью в голове,

Между плиток спотыкаясь,

«Я шагаю по Москве».

***

Кому смешно, кому и не до смеха.

Да он, наверняка, и сам не рад,

Что так случилось. В пешехода въехал

На узенькой дорожке самокат.

Недоглядел? Со скоростью не сладил?

Пусть город и единая семья,

Пока не существует строгих правил

На этот счёт, им только Бог судья.

Но как бы ни была его подмога

Нам всем важна, хотим мы, не хотим,

Приходится, надеясь и на Бога,

Хоть в чём-то разбираться и самим.

В одних восторг и каждодневный повод

Для радости, в других животный страх

И отторженье вызывает город,

Растущий, словно тесто на дрожжах.

И всем апологетам урбанизма,

Исправно получающим доход,

Плевать, к каким в итоге катаклизмам

Всё это в одночасье приведёт.

Прообраз рая в красочном буклете.

Построил дом, продал и был таков.

В конце концов не им же быть в ответе

За ужас техногенных катастроф.

Жизнь состоит из множества процессов.

Есть общество, внутри него есть власть.

Несовместимость личных интересов

Всего лишь неотъемлемая часть.

И остаётся выяснить, ребята,

Кто именно сегодня: пешеход

Мешает продвиженью самокатов

По городу, иль всё наоборот?

И в духе всех последних инноваций,

Признав несостоятельность трудов

Недавних предков в них обосноваться,

Бежать из современных городов.

***

Всё по тысячу раз перестроено.

Ни кола, ни двора за душой.

Не осталось, увы, малой родины,

Ну, а значит, не будет большой.

Бесполезно на что-то уж ратовать,

Раз хозяин давно не в чести.

Набегут господа-арендаторы,

После них, хоть трава не расти.

Заметёт все тропинки порошею,

Только память который уж год

Из далёкой и всеми заброшенной

Малой родины весточку шлёт.

Софья АБРАМОВА. Желанное пространство

(эссе)

#1

Ты напротив меня, сидишь, представляя северных людей, слушая книгу про Харальда и Вещего. Я сижу на сундуке, примерно таком, который показан в мультике «Аленький цветочек». Он застелен тканым лоскутным ковриком приятных пастельных тонов. На остальной его части вывалена куча стриженной лаванды. Слушая, я связываю её в маленькие пучки бечёвкой. Позже свяжу из них гирлянду и повешу рядом с печкой, чтобы они могли высохнуть. Юбка спускается по ногам приятной тканью к полу. Но сейчас она вся в мусоре от тонких стеблей, фиолетовых комочков и бечёвки. Лавандовый запах переплетен с ароматом нарезанного можжевельника, на подоконнике разложен сушиться чабрец. Вы с нами в этой комнате, с утра ничего не ели. Мы спустимся, я попрошу нарезать хлеб, который испекла вчера ночью, пока мы смотрели фильм. Пока же разложу белый творожный сыр такой консистенции, который возможно нарезать на глиняную тарелку. На другую её сторону нарежу помидор, огурец, посыплю прованскими травами. Посередине – много базилика. Вы пожарите яйца. Есть творог с ягодами. Пока готовим, втроём перекидываемся шутками, выносим всё в сад, на стол, рядом с соснами. Начнётся ливень, мы с вами ложимся в кровать, трещит огонь в печке, включаем гирлянды, долго-долго разговариваем, дождь не останавливается всю ночь. Решаем что-то посмотреть, (время – почти утро), пока один из нас не уснёт под убаюкивающее действие фильма. Из открытого окна – свежий приятный воздух, деревянные стены освещены первыми лучами. Сегодня спокойно мне, спокойно вам – утром можно сходить в лес. Мы вдвоём. Не важно кто вы: подруга, друг, сестра, любимый мужчина. Главное то, что сознанию приятно находиться здесь. Куда делся третий персонаж, именуемый «ты» в начале, спросите вы? Это тоже была я, наблюдающая за мной, другой, со стороны – спокойной, наполненной, счастливой.

#2

Закройте глаза, представьте комнату, залитую желтым светом от ламп. Не очень много людей, человек 10. Все они ходят по дому, помогая накрывать на стол – ставят разложенную зелень, раскладывая куски оленины на поднос. Все они сегодня были в лесу, собирали чернику. Позже купались в озере, и если читатель знает ощущение, когда после долгого плавания голова тяжелеет, тело просит расслабления во сне и уюте, то пусть он перенесёт его на наших персонажей. Они сели – едят. По одному выходят в сад, кто-то взял свою тарелку туда. В костре потрескивает розжиг, иногда стреляя искрами. По деревьям желтые гирлянды – тепло и уютно. Мужчины как всегда делятся интересными историями, то пугая, то веселя детей. Тут не только семья – тут малая община, разбавленная близкими друзьями взрослых и детей. Маленькие души подростков ликуют от возможности поздно лечь спать, слушать невероятные рассказы старших, а после включаться в пение матерей. Женщины освободились от объятий, чтобы петь свободно. У каждого в руках длинная палка, конец которой можно поджечь, потом снова потушить.

Чем обычно заканчиваются такие ночные сидения? Если мамы подобреют, то разрешат своим отрокам, незамолкающим про пользу закалки, искупаться на рассвете вместе с отцами. Хорошо, что их всего две – ибо объединённые мамы – это наикрепчайший союз против детского мнения на всё. Девочки, естественно, не стерпят несправедливости, и полезут тоже, но дальше щиколоток не зайдут. О, как же сладок сон и приятна прохладная постель после бессонной летней ночи!

Проснемся поздно, яичница и творог с ягодами будет на столе – брынза нарезана толстыми прямоугольниками.

Дальше всегда бывает опустошение. В твоем распоряжении лишь воспоминания. Нам дадут послушание, и пока мы, сидя в подругой на полу, связываем чеснок – будут обсуждения того, что было, тихое пение, выбор фильма перед сном.

Николай СМИРНОВ. Моя акватория

(эссе)

Первое моё сочинение в прозе повесть «Василий Нос и Баба Яга» навеяно Колымой. Известный русский философ и богослов С.Н. Булгаков, вспоминая в эмиграции своё детство, пишет, что с землёй, где мы родились, мы связаны как бы пуповиной, это место имеет влияние потом на всю нашу жизнь.

Я родился в Ярославской области в деревне Коровино на Волге, но долгое время представление о родине у меня как бы раздваивалось, потому что, с девяти месяцев, то есть ещё во младенчестве – я оказался на Колыме, в Оймяконском районе Якутской АССР, на прииске имени Покрышкина, затем получившем название якутское – посёлок Нелькан.

Прииск был в болотистой долине: с одной стороны синели вдали скалистые сопки со снежными пиками, с другой, за рекой Тарыном – высились, заслоняя небо, зеленея стлаником и смородиной – ближние, плавно крутые сопки. На вершине одной мы, дети, не раз бывали. Лето короткое, но жаркое, благодатное, с ягодами и грибами, с речками рыбными; и сверху, с низких северных небес, скатываясь по сопкам, шел не молкнущий приглушённый шум этих речек, будто его источала сама вечность над бедными разнокалиберными домиками, отвалами промытой породы, старыми шахтами, и полем костей человеческих – огромного кладбища заключённых. А вот чёрная колонна живых ЗКа потянулась в лагерь – на обед; по бокам её автоматчики.

Этот мир в детстве мне казался страшным и загадочным, как в русских сказках Афанасьева, которые я тогда читал. Обо всем этом я написал в своих книгах: «Повести и рассказы», «На поле Романове», «Сватовство» и других.

Я понемногу жил в разных местах: учился в Москве, работал в Ярославле и под Воркутой на буровой вышке, но большая часть жизни связана с маленьким городом Мышкиным, куда наша семья возвратилась с Севера в 1962 году (я и на свет появился в родильном доме Мышкина).

Встреча с этим городом в детстве дала мне очень много. Здесь я впервые увидел церковь, где меня, кстати, причащали первый раз в жизни, увидел иконы. У тётки моей, Шуры, их было много, её знакомые старушки учили меня молиться, они хорошо помнили дореволюционную Россию, рассказывали разные чудесные истории из своего детства, мне тогда не было и шести лет. Помню, как я боялся оставаться в доме наедине с иконой Николая Чудотворца, столько наслушался рассказов о нём. Убежал к тётке в огород. Она засмеялась, услышав, что я боюсь Святого Николая.

Этот детский мир как-то слился у меня воедино с миром таёжного золотого прииска, и рассказами о его прошлом – на этой основе родилась повесть «Василий Нос и Баба Яга».

Позднее я стал прислушиваться к народному языку, к необычным для меня оборотам и словам. Сейчас я удивляюсь, как много в нём сияло заимствований из псалмов и богослужебных книг – «потонули в грехах», «спутал по рукам и ногам». …«Кислеть и горечь во рту» – я нашёл в древнерусском словаре в цитате о распятии Христа. Одна старушка, упоминая о прижитом вне брака ребёнке, говорила: «Добыла себе ребёночка». Много лет спустя я нашёл этот оборот в «Русской правде» Ярослава, то есть он из двенадцатого века. По памяти цитирую: «Если девка добудет себе дитя, то родители не наказывали бы её сурово»…

И похожих словесных примеров можно привести немало.

Литпроцесс

Ирина КАЛУС. Василий Киляков в «Парусе».

Давным-давно, когда мы ещё выходили на портале «Хронос», в журнале «Парус» (14.06.2011 г.) была опубликована беседа Ирины Калус (Гречаник) и Василия Килякова – о призвании, творческих установках, планах, о художественном слове, текущем литературном процессе и критике, о «литературных родителях», учителях и современниках. Тогда в заглавие мы вынесли фразу «Ищу следы невидимые». И теперь с радостью представляем читателям одну из новых книг этого автора, которая носит такое же название, как и упомянутое интервью, обозначившее, как нам кажется, некоторые важные векторы творческого пути писателя.

Хотелось бы ещё обратить ваше внимание на те «парусные» страницы, где можно найти упомянутое ниже «Возвращение снега» («Парус», 22.09.2011 г., портал «Хронос») – вдохновенное повествование В. Килякова о старшем современнике Глебе Горышине, а также дневник «Камертон. Записки из ладьи Харона», публиковавшиеся у нас в 2011–2012 гг. («Парус», портал «Русское поле») рассказ «Несгибаемый Каюмов», записки «Крест и хлеб» («Парус», 05.04.2011 г., портал «Хронос») и другое.

Мы от души поздравляем Василия Васильевича с выходом четырёх книг в минувшем году, а также ждём красивой даты в июле 2025 г., к которой наш автор подходит с внушительным багажом солидных свершений. Ниже Вы можете познакомиться с размышлениями Александра Нестругина и Сергея Шулакова о будущем юбиляре.

Александр Нестругин. Выбор (О книге Василия Килякова «Ищу следы невидимые» (Киляков В.В. Ищу следы невидимые: художественная публицистика. – М.: Издательство «У Никитских ворот», 2024. 720 с.)

Поневоле заставляющий задуматься литературный парадокс: интерес к художественной книге (всякого рода развесистую «клюкву» я в расчёт не беру) неуклонно падает, а к людям, эти самые книги написавшим, к их беллетризованным биографиям – растёт.

Почему?

Не потому ли, что жизнь всякого крупного художника слова полна того опаляющего сердце драматизма, который вымыслу, даже самому изощрённому, не под силу?

Писательские судьбы…

Какие трудные, какие горькие пути они, в большинстве своём, выбирают! Или это их выбирают – времена, крутые повороты, суровоглазые обстоятельства?

Вот и Василий Киляков… Его судьба, в чём-то типичнейшая до оскомины, во многом всё же выбивается из ряда, её «шершавинку» чувствуешь в строке едва ли не на ощупь. С младых ногтей будущий писатель лепил себя сам: живя и в рязанской деревне, и в городе, он жадно впитывал, запоминал и пытался осмыслить «жизнь изначальную» – лишённую даже признаков праздности и роскошества, неизящную, порой грубую, но по-своему мудрую, честную. К исходу советских времен, отслужив в армии и получив надёжную в житейском плане профессию, обрёл он уже вроде бы и влекущую писательскую стёжку: пошли первые журнальные публикации, случились премии-отличия. Но стёжка эта была ещё узенькой и короткой, полузрячей, а хотелось – простора, Пути. А на дворе год переломный, 1991-й. Вот как он выглядит в «оптике» самого В. Килякова: «Нищета, отчаяние. Безгонорарные публикации, пустая, нищая, голодная «читательская» публика в Москве… Даже в Москве: на улицах и рынках, на вокзалах и за лотками – мешочники да лавочники. Жизнь они полностью подмяли под себя, эти самые торгаши, – и взирали с лотков на прохожих, как пауки из щелей взирали бы, выслеживая мух. Палёной водки – море разливанное…»

В такое время – какая ж тут литература, выжить бы; а он поступает в Литинститут. И не просто поступает, а делает выбор: «…Я прошёл творческие конкурсы по жанру «критика» к Е.А. Сидорову, будущему министру культуры, и по жанру «проза», к М.П. Лобанову. Ни минуты не сомневался, на ком из преподавателей остановить свой выбор, если конечно, Михаил Петрович примет меня». Вот оно, пересечение писательских судеб: уже состоявшейся, мудрой и мужественной, – и «рассветной», только-только брезжащей. Пересечение знаковое или – не только в литературном плане – ничего не значащее, случайное?

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нужно прочесть книгу, ставшую событием и смыслом этих отнюдь не бесспорных, но зато, надеюсь, не «сторонних», не теплохладных заметок. Уже само название её обращает на себя внимание: «Ищу следы невидимые: художественная публицистика». Вышла она в московском издательстве «У Никитских ворот» в 2024 году. Книга весомая: 720 страниц вовсе не склонного к пустопорожней болтовне, всегда заряжённого на спор, порой по-мальчишески порывистого, но «зрячего» и вдумчивого текста. Предисловие, написанное председателем Совета по критике Союза писателей России Вячеславом Лютым, озаглавлено ёмко и определённо: «Красота и неподкупная правда». Давая высокую оценку отличающемуся «в первую очередь, своей интонацией» писательскому голосу, известный критик неслучайно отмечает, что в устах автора книги «часто звучит имя Михаила Петровича Лобанова, выдающегося критика и мыслителя, профессора Литературного института им. А.М. Горького. Семинар прозы Лобанова не раз называли «семьей», потому что вот так, по-семейному, старший говорил с молодым поколением, которое взялся учить уму-разуму. Он обладал удивительным умением называть вещи своими именами и никогда не боялся этого. Неслучайно многие завидовали ученикам Михаила Петровича белой завистью: редкое счастье входить в «семейный круг» подобного уникального человека».

О нём, об этом редком счастье, поклонно-благодарное, сыновнее слово В. Килякова – и в открывающих книгу думах-воспоминаниях об Учителе, и далее по ходу многих других текстов. Имя «Лобанов» здесь – как камертон: не отступиться, не отмолчаться, не сфальшивить. Более того, умело закольцованная книга обогащена материалами из литературного наследия Михаила Петровича, подготовленными к печати хранителем его рукописей Татьяной Николаевной Окуловой; ею же – в память о муже и наставнике – составлен очень важный заключительный раздел: «М.П. Лобанов: из размышлений о литературе и жизни». Именно в нём из первых рук дан ответ на вопрос, была ли та давняя, 1991 года, встреча учителя и ученика определяющей, судьбоносной. Но об этом потом. А пока… Завершая тему учительства, литературного и жизненного, приведу ещё два названных автором дорогих для него имени: Глеб Горышин и Николай Старшинов.

Первому, говорившему, по словам самого Килякова о его повести на совещании молодых писателей во Владимире «даже более резко, чем следовало», посвящены «ознобные», благодарно-прощальные эссе «Возвращение снега» и «Птица небесная». «Резкий» Горышин одним из первых (за руководителем Литинститутского семинара Лобановым) поддержал тогда молодого прозаика, дал ему рекомендацию, открывшую дверь в Союз писателей России. И стал потом необходимым человеком, дорогим собеседником, старшим товарищем. Хотелось бы продолжить здесь – «на многие годы», но не получается: вскоре Глеба Александровича не стало. Осталась память – бередящая сердце, высокая, небесная: «В день его ухода из жизни, в апреле, в ночь с 10 апреля 1998 года, – на Москву и Санкт-Петербург опустился, обрушился свежий необычный снег, такой волшебный буран «забелил» Москву, закружил в белом вихре! Какой-то целебной, удивительной чистоты и силы. Снег… «Возвращение снега» – так называется последний сборник стихов Глеба Горышина…»

А вот со Старшиновым совсем другая история. Николай Константинович, который за время работы в альманахе «Поэзия» «поставил на крыло» не один десяток талантливых поэтических «слётков», приглашал к себе домой Василия Килякова – для чего бы вы думали? – о частушках поговорить! И говорил часами, и пел свои любимые под старенькую «венку»-двухрядку, да так увлечённо и самозабвенно, что супруга, открыв дверь в комнату, ласково его окорачивала: «Нико-ла-ша!» Вроде и не было в тех встречах-посиделках (кстати, проходили они без спиртного) ничего специфически учительского, но это лишь на первый взгляд. Было, и на всю жизнь запомнилось: «Шёл я в одиночестве к метро от Безбожного переулка, от его дома – к метро «Проспект Мира», вспоминал его стихотворения, особенно стихи военных лет…»

А ещё вспоминал молодой литератор Киляков, как сожалел поэт-фронтовик Старшинов, что позволил себе «сгоряча и наспех» напечатать собранные им частушки «с картинками»: «Морок какой-то, задурили “свободой”. Это хорошо, что в твоих папках, Василий, нет частушек и стихотворений похабных. Молодец, этого и держись».

Разумеется, книга «Ищу следы невидимые» – не только об учителях. Во введении-предисловии подчёркнуто, что автор выносит на суд читателей новый, независимый взгляд на творчество Чехова, Бунина, Набокова, Шукшина, Шергина, Мопассана, Моэма…» Здесь всё сказано верно, разве что ряд имён значительно шире. Но я бы говорил прежде всего не о новизне и независимости взгляда, а о литературной и человеческой честности автора, честности перед читателем и перед самим собой. О той самой «неподкупной правде», которую отметил в предисловии В. Лютый. Так, на страницах этой книги не раз упоминается мой любимый писатель И.А. Бунин. И контекст таков, что у меня, читателя, никаких сомнений нет: автор питает к этому русскому классику очень тёплые чувства. И тем неожиданней было для меня прочесть в «Записках пожившего человека» такие горькие, но неоспоримо-точные строки: «С какой яростью, живостью и с каким отвращением Иван Алексеевич Бунин писал книги о революционной и постреволюционной России – по беспощадному исповедальному тону, по пронзительности и остроте – равные им едва ли можно отыскать… Но вот что приходит на память: отчего же родного брата и своего учителя Юлия – отчего брата с теми же проклятиями И.А. Бунин не упрекает нигде? Он любил и уважал его безмерно. Глубоко переживал его безвременную кончину… А ведь именно Юлий, этот не последний в своём значении «чёрнопеределец», народник и революционер, подвергался аресту не раз и даже ссылался».

Господи, да ведь это же мои мысли! И не раз они приходили меня мучить. Разрываясь между Буниным «Жизни Арсеньева» и Буниным «Окаянных дней», я страдал и сокрушался, и негодовал порой, а вот вынести эту свою «обиду» «на люди» не смог, не решился. А Киляков решился. Может, зря? Но ведь и хирург, спасая человека, по живому режет…

С болью непреходящей, как о родном человеке, написан очерк В. Килякова «Тайна В.П. Астафьева». «Писатель Астафьев – человек большого сердца, – убеждён и сегодня автор, – и всё же поражает бездна, разделяющая его творчество: «Зрячий посох», переписка с писателями-друзьями – и по другую сторону: «Печальный детектив», страницы повестей и рассказов последних лет». Отмечая предельную обнажённость чувств астафьевского «Последнего поклона», не может автор пройти мимо резких высказываний классика о русском народе, случившихся как раз перед президентскими выборами в нищей стране, мимо «обломившегося» вдруг писателю от благодарных властей пятнадцатитомника и прочего, хорошо известного. И приходит к выводу, с которым трудно спорить: «…Думаю сегодня, что «Последний поклон» Виктора Петровича Астафьева в жизни – и тот подлинно так и не состоялся. Неискренны те светлые слова, которые вложил он в уста бабушки Екатерины Петровны. Тогда что же это было, если нет поклона, не состоялся он – а есть ненависть. Или случился поклон, но точно не в сторону народа, не бабушке своей, которая, конечно, тоже – народ и даже прежде всего народ. Не в сторону населения даже поклон, если сказать коротко. “Весёлым солдатом”, “Прокляты и убиты” – в угоду власти ельциных, горбачёвых (не зря посещали они его, ластились к нему), штрейкбрехера в писателе разглядели. И он старался в поте лица, строчил поспешно несосветимое, неимоверное, здравому уму непостижимое…»