Полная версия:
Журнал «Парус» №94, 2025 г
люди срубили за юну красу.
В доме стоит она, дева-избранница,
к празднику жизни закланная агница,
жертва собой ради счастья людского,
не расставаясь с лесною тоскою.
Там её сестры сей праздник встречают,
но его радости не омрачают
грустным раздумьем про долю свою…
"Ныне же будешь со мною в Раю!" —
голос раздался отроковице:
"Избрана ты к Рождеству как Царица", —
Дерево Жизни из Рая вещает
вечную жизнь ей с собой обещает.
Так и все ёлки, закланные в праздники,
не умирают, но с ней соучастники
в светлом служении в честь Рождества.
А новогодних сестриц – на дрова
люди советские вновь обрекают,
и пентаграммами их украшают,
и веселятся во время поста…
Жаль, что в их жизни царит слепота…
Н., 2025
ЗАКОНЫ ПРИТЯЖЕНИЯ
Закон земного притяженья – знак того,
что создан мiр в единстве
веленьем Бога Самого,
и в этом он таинствен.
Иначе было бы зачем
держаться вместе звёздам всем
в своих галактиках? Зачем планетам
кружить у солнца? Минаретам —
не оторваться от Земли поэтому.
И женщине дано к мужчине тяготеть,
особым притяжением семьи,
и людям от Земли не отлететь.
Ведь только так они могли
иметь детей и корабли,
спастись в ковчеге от цунами,
дома построить со стенами,
не улетающие ввысь.
Одни лишь только Божьи храмы
подняться в Небо собрались.
Зов тяготенья также заключён
в единой всех людей природе.
Их притяженьем из племён
Слагаются вовек народы
от праотцов до сих времён.
История отцами скреплена
и потому живёт она
в единой памяти людской
хотя пронизана тоской
по неземному совершенству,
неведомому нам блаженству.
Ведь люди на Земле враждуют,
наперекор всему единству
народы злобою лютуют,
творя ужасные безчинства…
И эти орды диких орков,
или культурных стран подонков,
своих всеславят праотцов
за истребленье простецов…
Какая сила отвратила
всех их от мира и Добра
и в нечто злое превратила,
поставив след на них тавра?
Известен тот лукавец древний,
хозяин всей своей злодельни,
всей лжи отец и соблазненья,
похитивший все поколенья
неисправимых гордецов,
поправших память праотцов.
Особенно таков народ,
который гордостью живёт,
что он являет «светоч мiру»
и мiровым он стал банкиром.
У них не наши праотцы,
а выдуманные зла творцы.
Не наши Божии пророки,
а царства сатаны истоки.
И нет надежды, по Писанию,
на их святое покаяние.
Что ж, их не жаль.
Ведь образ Божий
и в них был тоже изначаль
Творцом людей любя заложен.
Тут главная Его печаль…
Но это значит, что всё зло
попущено лишь для отбора
здоровых зёрен от плевел.
Не сможет помешать оно
скрепленью с Раем договора —
так Сам Господь нам знать велел.
Ведь притяженье Рая тоже
в нас с детства Господом заложено…
Н.
15/28.12 (в 2025 г.). – Память Святых Праотец
«ПОДСТАВЬ ВРАГУ ДРУГУЮ ЩЁКУ…» – ?
(Памяти русских былинных богатырей)
«Подставь врагу другую щёку» – для смиренья…
Уж сколько раз разъяснено:
не значит это пораженья
пред злом и торжество его.
А значит только – не впадай
в отмщенье за свою обиду,
но ты не должен подставлять
щеки другого, и защиту
ему обязан оказать.
А что с прощением врагов?
Наверное, смотря кого,
и толковать закон Христов,
нельзя вне Бога Самого.
Язычники на это скажут:
прощенье странно – нерационально,
всего лишь как бы ритуально.
В нём справедливость нарушается
закон про "око" искажается.
И можно ль подлости забыть?
Они ведь продолжают быть
во временнóй и вечной ткани
на Божием судьбы экране.
Иначе видит Судия,
Творец законов бытия:
возможно в нём преображенье
вражды в благое примиренье.
Победа над законом ветхим
мiр наполняет светом редким,
он душу может обновить
и недруга – преобразить,
чтобы он не был равнодушным
к прощению великодушному.
… И в то же время не всегда
Судья одобрит примирение.
Со злом мириться никогда
не даст Он нам благословения,
с непримиримым злом, врагами
Христа, отечества и мiра.
В руках должна быть лишь секира —
секущий меч духовной Правды.
И лишь тогда пребудешь прав ты.
Найдём в Писании завет
о битве с Божьими врагами,
Там о «щеке» и речи нет —
так нам завещано отцами.
2025
ТИШИНА И СВЕТ ПЛАНЕТ
(Неастрологическая вольная фантазия)
Тишина – не пустота эфира.
Она звенящее молчанье Мiра.
Быть может, у планет есть мысли,
свои беззвучные стихи.
Они умеют всё исчислить
Но не гордятся, а тихи.
Планеты древним помогали
рассчитывать календари,
механику Небес блюли
и эту службу выполняли,
как умные поводыри.
Служение планет у Бога
имеет важное значенье.
Мы сможем смысл его потрогать
и с тишиной вступить в общенье,
когда умолкнем в жизни этой
и души наши воспарят
к тем недоступным нам планетам,
которые у Бога где-то
в Его обителях горят…
Они нужны, как свечи в храме,
в безмолвных в тишине молитвах
о нас и нашей жизни драме,
которая проходит в битвах
с врагами Света и с собой,
когда и мы темнеем сами.
Бой
наш длится век под Небесами.
Они победу Света ждут
и победителей почтут.
Декабрь 2025
ЭКОЛОГИЧЕСКОЕ
Мусор не создан в Творении мiра.
Мусора не было в Божьем Раю.
Мусор возник как объедки от пира,
люди в который впустили змею.
В головы наши, – оттуда и мусор.
Это отходы от нравственной гнили:
вследствие грешной свободы искуса
в путь беззакония люди вступили.
В мусоре ныне гибнет планета
всяком: идейном, словесном, духовном,
религиозном, всё вместе – греховном
ну и пластмассовом – вследствие этого.
Ропщет Земля, задыхаясь от смрада
Лишь сатанинская рать тому рада:
Богу дерзит сатана, говоря:
«Эта планета уже не Твоя!»
«Истины нет тут, Добра, Красоты,
люди Земли ведь уже как скоты.
Мiра владыка теперь уж не Ты,
а легионы моей темноты».
Ангел напомнил ему про Писание:
«В нём ты найдешь про себя предсказание,
будешь ты ввергнут в вечный огонь,
басни свои потому не трезвонь».
Мiр обновлён будет в Преображении
и в нём продолжится Богу служение.
2019
К СТОЛЕТИЮ ЭСХАТОЛОГИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
Паровозных гудков дымный запах
и прощания грустный обряд.
Русь окончилась в демонских лапах
из расстрелов и веры утрат.
Было так в прошлом веке двадцатом,
он простился с "старьём" навсегда.
И теперь цифровые гранаты
убивают в мiру города.
Исчезают деревни и реки,
растворяясь в безплодной земле,
не рожают детей человеки,
у которых судьба всё темней.
Под символикой тех богоборцев
компрадорских Россией торговцев
Нас чужая орда заливает,
как цунами, чтоб Русь заместить.
Звёзды в небе тусклее мерцают,
смог грехов им мешает светить.
Всё страшнее погибели чувство,
катастрофы конечной истории.
Упражняясь в небесном искусстве,
трубных гласов звучит оратория.
Репетирует весть Апокалипсиса,
и погибельных страшных невзгод.
Всё привычное вскоре обвалится,
И бег времени скоро прейдёт.
Вьётся кончиком время последнее…
Истончается жизни клубок.
Но исполнится тот заповедный —
Стан и Град, и прощальный гудок.
И отправится поезд спасённых
в свой небесный маршрут до конца.
А погибнет весь мiр обречённый,
как ни жаль всё творенье Творца.
В нём ведь есть ещё Божьи следы,
недозревшие жизни плоды…
Может, будут они спасены
от войны Мiровой сатаны?
Новый мiр возвестило Писание
тем, кто выполнит Божье задание.
Трудно верить в безсмысленность жизни
даже с гибелью нашей Отчизны…
Не теряем мы всё же надежды
Хоть не в праздничной вовсе одежде…
Ноябрь 2025
Кают-компания «Писателю-современнику»
Ирина КАЛУС. Мини-интервью с главными редакторами различных изданий и телепроектов
Ирина Калус: Юрий Михайлович, какое послание современному автору Вы хотели бы передать?
Юрий Павлов (главный редактор журнала «Родная Кубань»): Я думаю, что любой человек, берущийся за перо, должен прежде всего, любить свою Родину, свой народ. Тогда потребность писать будет выглядеть как естество – писательство как способ жизни.
Ирина Калус: Андрей, скажите, пожалуйста, что Вы могли бы пожелать писателю-современнику?
Андрей Фефелов (главный редактор телеканала «День», зам. главного редактора газеты «Завтра»): Во-первых, обратим внимание на нынешние условия – огромного, колоссального информационного потока, который, как Ниагара, свергается на нас и уносит души, время, внимание людей. И литература – традиционная, классическая, отражающая то, что мы понимаем под ней, несколько теряется. Это такое замедленное, вдумчивое погружение, и особенно – в плане языка.
Существует определенный тип повествования, который просто-напросто не усваивается современным сознанием, привыкшим к мельтешению, к быстрой смене картинок, образов, и можно, конечно, здесь встать в позу защитника сказать, что это современное сознание порочно, не совместимо с культурой.
Наверное, это тоже позиция, и, понятно, в чём-то оправданная. Но я бы хотел, чтобы современная литература это сознание современное, которое сформировалось уже, каким-то образом захватывала, поражала. Я не знаю, как. Возможно, надо быть лаконичнее, возможно – надо по-другому подходить к языку или же основа всякого искусства – система образов – может быть менее обрамлена какими-то вступительными предложениями
И, возможно, современная проза – просто телеграфный набор образов, которые уже человек складывает в некую мозаику. То есть, вот этот архаический способ повествования, который в современной литературе даже сейчас ещё принят, возможно, должен уйти в прошлое. Потому что литература должна снова занять какой-то постамент в общественных ценностях. Высокий. И это надо каким-то образом сделать.
Мы все хотим поменять мозги согражданам, но это не получается. Надо скорее самим поменяться. Это первое.
Второе. Всё-таки понятно, что в литературе были разные формации и подходы. Была повествовательная литература, мемуарная (по типу мемуаров Лимонова). Он создал целую формацию людей, которые в этих рамках описывают себя как личность: всё, что вокруг них происходит. Но это может быть всё, что угодно.
Мне кажется, самое интересное, всё-таки, раскрывать те области которые еще не раскрыты. Становиться туда, где ещё не был русский, не ступала его нога. Где клавиатура ещё не стучала – клавиатура русского писателя. И, понятное дело, что есть явление, к примеру, войны, есть явление любви – всё это наша жизнь, поэтому от этого нельзя отстраняться. Но есть ещё и такие проблемы, которые совершенно не понятны, таинственны, не раскрыты. Или они раскрыты очень пошло, линейно, понятно.
А надо исследовать новые явления. Они постоянно подбрасываются жизнью. Например, наше поколение пережило вспышку пандемии. И всё это прошло совершенно незаметно для литературы. Я вот жду, например, какой-нибудь роман о Марковице. Или, значит, понятное дело, что современное СВО где-то напоминает Первую мировую войну. И можно взять «На Западном фронте без перемен» и просто переписать на новый лад. Но интересно было бы увидеть в этой войне то, чего не было доселе. Ну, например, беспилотники. Я бы хотел увидеть роман о беспилотниках. Может, он так и должен называться прямо – «Беспилотники».
И я не знаю, должно ли вестись повествование от лица беспилотника, как это было бы в какой-нибудь конструктивистской прозе и в песнях В. Высоцкого («Я – истребитель»). Или же это просто, так сказать, тема, которая, в общем представляет взаимодействие человека с роботами, управляемыми или неуправляемыми, определяет, где здесь границы управляемости и неуправляемости?
Хотелось бы немножко нашей литературной и патриотической футурологии. Вообще интересно, что вот такой жанр как фантастика погиб почти безвозвратно. С одной стороны, научная фантастика выродилась в какую-то достаточно ограниченную сферу, а с другой стороны, появилось фэнтези и романы, основанные на идее меча, магии и прочего – тоже очень пресная история. Это какая-то полуоккультно-эзотерическая литература, которая тоже меня не устраивает.
Хочется концепции. Концепции будущего. И как в этом будущем русский человек будет действовать. То есть, русский человек никуда не делся. Он есть. И мир очень сильно меняется. А внутри него – этот человек, который обладает теми же качествами, что и сто, двести, триста, пятьсот лет назад. Тот же характер, те же гены, но мир другой. И как в этом мире будет существовать этот тип, характер, это самое интересное для меня.
Ирина Калус: Удаётся ли Вам самому продвигаться в этом направлении?
Андрей Фефелов: Меня все называют писателем, но я ничего не написал. Если я писатель средней руки, то, наверное, у меня где-то из груди растет ещё одна рука, и она должна писать, но она очень редко вылезает. Чревовещание возникает только в определенные моменты. Поэтому было бы хорошо, наверное, иметь такой манёвр внутреннего времени, поскольку для творчества нужно время, но не физическое время, а внутреннее.
Внутреннее время – это состояние, когда ты можешь думать не только о бесконечной эмпирике современного бытия, о каких-то делах, заботах, проектах, которые идут, валом катятся, а ещё и во всех – сверхзадачи. И вот эти, как Пушкин говорил яснее, «творческие сны», надо видеть в состоянии особого внутреннего покоя. Такое состояние мне просто недоступно уже в течение многих лет. Но если вдруг когда-нибудь придется оказаться в этом удивительном положении, я, наверное, что-нибудь такое напишу.
Архетипы юнги
Азиза БАКАЕВА. Рассказ звезды
Летом звезды чуть ближе. И этим звездам можно рассказывать секреты. Только тихо, чтобы их не спугнуть. Они будут время от времени посмеиваться. Не серчайте, доверяйтесь.
Она открыла своё сердце звездам. Да, вот так банально, рассказала о том, что влюбилась в него. Дура. Опять влюбилась. За нынешний год это пятый. Они сменяли друг друга чаще, чем солнце сменяет луну. И всё от того, что первое, во что она была влюблена – это любовь. Порой ты просто любишь любить. И тогда объект становится совсем не важен.
Она, сидя на ступеньках, сутулилась, если не смотрела на небо. «Опять влюбилась. И, главное, почему в него? В того, кто просил не влюбляться. Ну, не дура ли?»
Взгляд в пол. Вдруг боковым зрением цепляется за скользнувшую слева фигуру. Кто-то сел рядом.
– Можно на ты?
– Можно.
– Если не секрет, что ты шептала, глядя на небо?
– А ты что, следил?
– Вопросом на вопрос?
– Ладно. Не секрет, что я шептала секреты. Надо было с кем-то посплетничать.
– Посплетничала бы с незнакомцем – таким, как я.
– А ты, значит, любишь сплетни?
– Я люблю слушать. И незнакомцев.
– Почему незнакомцев?
– Каждый представляется мне историей. Каждая – со своими особенными словечками, метафорами, знаками препинания. Ни одна не похожа на прежнюю. И я слушая, вчитываясь в них, погружаюсь. И растворяюсь. В чужих жизнях.
– Не боишься там потеряться?
– Я делаю всё, чтобы там потеряться.
– Настолько не устраивает реальность?
– Настолько не устраиваю я. Что, в целом, одно. Знаешь, когда внутри зияет пустота, ты пытаешься заткнуть её чем угодно. Я затыкаю людьми. А ты?
– Любовью.
– Я всё хочу попробовать. Начать с простых эмоций и перейти к сложным чувствам. Но нет подходящего объекта.
– У меня тоже. Поэтому я влюбляюсь в кого попало. Звезды подтвердят.
И они замолчали. Становилось холодно. Они, не заметно для себя, стали чуть ближе друг к другу. Согреваясь. Ну и дура. Опять влюбилась.
Никита ИВАНЮК. Детство.
Детство пахнет холодным утром.
Не морозом – а вот тем, что бывает за несколько мгновений до рассвета, когда еще темно, но уже не ночь. Воздух в комнате будто держит дыхание, а вместе с ним – и я. Ранний подъём, 7:00, чай без вкуса, хлеб с маслом, школьный рюкзак, который пахнет старой бумагой и чем-то пыльным. И страх. Он был первым, кто просыпался в нашем доме.
Я его не звал. Он жил со мной. В простенках между дверями. В шаге, который вдруг ускорялся за спиной. В интонации, которая в одну секунду превращала обычную фразу в крик.
Я боялся не крика. Я боялся бояться.
Из моего окна были видны ореховое дерево, куст калины, редкий солнечный блик на бетоне. Серый двор. Серые стены. Серые дворики с вечно молчащими соседями. Иногда этот серый мир вдруг вспыхивал зеленым – как будто случайно кто-то пролил яркую краску на старую пленку.
Зеленым был парк, куда мы ходили с отцом. Он качал меня на качелях, и я закрывал глаза. С закрытыми глазами было легче поверить, что я лечу. Я тогда впервые понял: летать – это не вверх, это вовнутрь. В ту часть, где никто до тебя не дотронется.
Безопасность жила не в стенах дома. Она жила у бабушки. В запахе супа, в вязаных салфетках, в мягком голосе. У неё не было громких шагов. У неё всё происходило медленно. Там даже чайник кипел иначе.
После школы – сразу к ней. Это был мой секретный коридор между жизнью и страхом. Как будто можно было пройти день, не задев острые углы.
С папой мы были вдвоём. Он был тихим героем. Он не спасал – он просто был. Не спрашивал лишнего. Не давил. Он смотрел фильмы, а я сидел рядом, и мне этого хватало. Иногда мы выходили на стадион и гоняли мяч. Мой зеленый мячик – мой корабль, моя пуля, моя комета. Он спасал меня, когда не спасали слова.
Один день я запомнил особенно. Мы были в парке, я летал на качелях, а отец стоял рядом, смотрел. И мне казалось, что если я закрою глаза сильнее – мы исчезнем. Станем частью воздуха. И никто нас не найдет.
А потом умер Балу. Друг отца, почти часть семьи. Огромный, добрый, всегда в хорошем настроении. Его звали Александр, но никто так его не называл. После похорон было не столько грустно, сколько пусто. Отец молчал. А я понял, что такое смерть – это когда комната становится слишком большой. И никого в ней нет.
Когда родители развелись, мама стала «иногда». Она стала как облако – появляется, исчезает, меняется в форме. Я остался с отцом. И в ту ночь детство как будто выключили. Не сломали, не сожгли. Просто выключили. Щелчком. И всё.
Спас меня спорт. Он не требовал говорить. Он не задавал вопросов. Я бился, потел, падал и поднимался. Там, на поле, я был тем, кем не мог быть дома – быстрым, сильным, уверенным. Там не было страха. Только ветер и бег.
Но был и другой мир – мой. Там, где всё зависело от меня. Никто не знал, что я год работал над своей ролью в игре ХХХ. Постепенно поднимался, строил, договаривался. Я создавал порядок, где я не был ребенком. Где меня слушали. Где я не чувствовал себя маленьким.
Я мечтал. О праворуком Land Cruiser Prado для отца. Не из-за марки. Не из-за лоска. А потому что он тогда впервые улыбнулся – когда я сказал ему, что когда-нибудь его куплю. В этой улыбке не было страха, которого так устал бояться.
Детство было серым. Иногда – ярко-зеленым.
Иногда – почти не больно.
Но я помню главное: я не остался в нем. Я вышел. На улицу. На стадион. В игру. В жизнь.
И когда-нибудь я обязательно увижу, как отец садится в свой «Прадо». Не чтобы ехать – а чтобы просто улыбнуться.
Никита ИВАНЮК. …
Он знал немного больше, чем хотел. Не потому, что был умным, а потому что был внимательным. В детстве, на озере с отцом он однажды подумал: «Вот, наверное, так и должно быть». Вода была теплая, как голос, а небо дышало медленно. Тогда он впервые почувствовал спокойствие – не радость, не восторг, а именно спокойствие, редкую тишину внутри.
А потом все закоптилось. Родители рассыпались, как крошки угля, и дом на какое-то время стал пещерой. Внутри – мрак, снаружи – тишина, но уже чужая, как из погреба. В этот период он начал разговаривать сам с собой, иногда шепотом, иногда в голове: «Как-нибудь разберусь».
Это было похоже на мантру электрика, который чинит проводку в доме без света.
С людьми ему везло. Особенно с однокурсниками. Они были… хорошими.
Настоящими.
Он их даже не идеализировал, просто был рад, что они есть. На их фоне он выглядел чуть сумасшедшим – как будто из другого жанра. Может, из той самой черной комедии, где у героя в шкафу прячется он сам, но в другой одежде и с глазами, полными молчаливой грубости.
Отец – не просто человек, а корень. Его тень до сих пор падала на любое решение, любое слово. Это не было плохим или хорошим – просто давлением. И если бы он был деревом, как чувствовал, то отец был бы его землей.
Да – он всегда ассоциировал себя с деревом. Не с птицей, не с рекой. Дерево: стоять, молчать, наблюдать. Иногда цвести. Иногда просто держаться.
В доме ему было спокойно. В гостях у мамы – чуждо. Люди – иногда гулкие, пустые, как старые стаканы.
Он их любил, но как в музее: не трогать руками.
Он не был героем. Он был собой. Не тем, кто вещает будущее, а тем, кто видит настоящее слишком четко.
Это была его сила.
И его наказание.
Анна БОГУШЕВА. Чернила в сознании. Предисловие Геннадия Бакуменко.
Геннадий БАКУМЕНКО
***
(стих в прозе)
Жанр этого дневника (стих в прозе) для «Паруса» я определил скорее по наитию. Лишь продолжительное тихое чтение, неоднократное перечитывание практически в безвременьи хронологической последовательности текста позволяет сначала почувствовать, а за тем и визуально обнаружить поэтическую логику накала эмоций.
Уже в рваной разбивке полимодальных вариантов предполагаемых заголовков автор задает ключ к коду высокоинтеллектуальной сакральной игры в ощущение реальности. Основным выразительным приёмом, если присмотреться, выступают пустоты, прописанные как пробелами, так и авторскими оригинальными знаками препинания (Прим.ред. – пустоты были убраны с учётом традиционных правил вёрстки, принятой в журнале, но в авторском оригинале перед знаками препинания они были). Но визуальная геометрия текста – это только вершина айсберга! Возможно, очень выверенно, а вероятнее всего, именно интуитивно в тесной связке с искренностью неподдельных настоящих переживаний автор при помощи пустот задаёт поэтический ритм повествованию, лишь поверхностно прозаическому. Фактически, образы повествования организованы как по рваной хронологической вертикали, в кульминации («3 нояъря 11:01», я бы даже такую графику предложил, дав читателю ещё одну нить Ариадны в лабиринте потока сознания: «3 нояЬря 11:01») просто вылетающей в иное измерение, так и по горизонту событий. Также как к кульминации вертикальное время сжимается, чередование горизонтальных пустот, графически выраженных пробелами перед знаками препинания (вопрос, запятая, точка, многоточие), эпизодически то ускоряется, то замедляется, разрывая реальность событий на фрагменты небытия Пустоты – антагониста главной героини повествования, автора дневника. Пустота становится причиной боли героини. Боль – основной интригой сюжета, если музыкальные приёмы организации художественной формы текста приемлемо считать разворачивающейся сюжетной линией. Фактическим содержанием текста становятся даже не образы, а открытые эмоции, как оголённые нервы самого Слова, самого автора. Подобная искренность не только болезненна. Автор намеренно описывает ряд психологически пограничных состояний героини, погружая читателя в особый ритм ускользающей реальности. Пустота – как отсутствие реальности и, одновременно, как потенция поэтического творения новой реальности. Перо поэта – как инструмент сотворения мира, а рваные клочки бумаги – как этого мира Божественное осуждение.
