Журнал «Парус» №94, 2025 г

Николай Васильевич рассказывает: «Уже после отсидки, вольнонаемным с семьей отец работал завскладом с взрывчаткой, которой взрывали золотоносную породу на прииске. Запомнилось, как он переплетал, клеил и обрезал кажущиеся огромными амбарные книги для записей о размерах выдачи аммонала. И пришлось позднее научиться переплётному делу во всех тонкостях самому, экспериментируя с клеем «на яйце», окрасом бумаги для обложки по немецкому (нюрнбергскому) рецепту и различными вариантами чернил и киновари. Переплетал для Скорбященской церкви, в которой служит священник отец Александр, Евангелие, для мышкинского Народного музея реставрировал Синодик Учемского монастыря и книги Опочининской библиотеки, иногда в шутку в хороший картон советских политических книг вшивал русскую классику.

В середине 80-х гг. прошлого века Николай Смирнов вёл даже переплётный кружок в Доме пионеров. Хорошо помню, когда вечером после занятий на столе лежали незаконченные и законченные блокнотики разных размеров, цветов обложки и переплётов. На библиотечной выставке есть написанная рукой писателя историческая отсылка к детскому опыту: «Так переплетали книги в сельских школах и библиотеках в послевоенные годы, форзацы из школьной тетрадки, неровно обрезанные крышки. Переплётное дело тогда преподавали в школах». «А когда это дело (искусство) сакрально, то это не развлечение», – замечает Николай Васильевич. В этом наборе удивляли как раз блокноты, не столько по тому, что это наиболее доступный для детского восприятия образ книжицы «для записей», сколько своеобразный эмбрион «книги живой», где устная речь, будучи наскоро записанной, сохраняет своё звучание («гул»), получает оклад-обрамление, переплёт и твёрдые крышки, становясь своеобразным ковчегом.

И – с неба выпавшая книга —

Как продолжение стиха,

Душа постигнет радость мига,

Ей прожитого без греха [14].

Следующим этапом работы писательского «скриптория» стало освоение художественного оформления. Николай Васильевич замечает, что он никакой не художник. С нормативной точки зрения это так и есть. Но у рисунков, и на обложках, и на заставках, живо чувствуется какое-то странное притяжение наивных изображений, выраженное через своеобразную алхимию цвета и линий. Образы навеяны памятью и ясным ощущением желания донести во всех подробностях цветовую и световую гамму далёкого прошлого через природные краски, непростые, а собранные из земли: камешков и глины, ржавых гвоздей, подобранных по берегу Волги в Мышкине, которые содержат подлинную, т. е. естественную сущность материала. Эти образы имеют иконописно-книжную и какую-то иллюзорную, то есть припоминаемую, уже однажды виденную природу и историю, выражают принцип оформления древних изображений.