
Полная версия:
Бывшая офицера Кравцова
Сколько ему может быть?
На вид лет семь, может быть, восемь. В голове против воли включается безжалостный счетчик, отсчитывающий годы назад.
Получается... Это случилось почти сразу после того, как мы расстались.
Значит, она кого-то встретила. Это логично, это правильно. Жжизнь не обязана замирать в той точке, где я ее оставил.
Наверное, замуж вышла.
А может... я криво усмехаюсь собственным мыслям... а может, и там не всё гладко. Мужики ведь разные бывают, и не каждый способен оценить то, что имеет.
Эта мысль оставляет во рту мерзкое, кислое послевкусие. И дело не в том, что я желаю ей провала или боли. Нет, я не настолько мелок.
Просто мне невыносимо осознавать сам факт присутствия кого-то другого в ее жизни. Что он всегда рядом. И днём и ночью...
Я резко поворачиваю руль, заставляя себя очнуться. Хватит. У меня сегодня свои маршруты, своя, выстроенная по линеечке жизнь и встреча, на которую я уже опоздал.
Выезжаю со стоянки, вливаясь в вечерний поток, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида.
Через пятнадцать минут я на месте. Смотрю на забитую до отказа стоянку и бросаю взгляд на циферблат: сорок минут опоздания.
Для человека, который привык ценить чужое время, это паршивое начало, почти капитуляция перед обстоятельствами.
Открываю сообщение от Ксюши: «Мы за столом у окна».
Внутри меня встречает обволакивающая смесь звуков и официанты с приветливыми улыбками.
Ксюшу я узнаю мгновенно. Напротив нее сидят двое: мужчина лет шестидесяти и женщина его возраста. В них читается та особая порода людей, которые привыкли к качественному сукну костюмов, хорошим ресторанам и праву задавать вопросы первыми.
Ксюша замечает меня, и в её «Наконец-то!» смешиваются облегчение и скрытый укор. Я подхожу, чувствуя на себе два оценивающих взгляда.
– Добрый вечер, – произношу с улыбкой и только сейчас понимаю, что совсем забыл про цветы.
– Папа, мама — это Илья.
Мужчина поднимается и крепко жмет мне руку. Взгляд у него прямой, цепкий.
– Сергей Викторович. Это моя супруга, Наталья Петровна.
– Илья Владимирович.
Он сканирует меня с ног до головы.
– Садитесь, – кивает на стул.
Официант материализуется из ниоткуда, наполняя бокалы водой. Первые минуты мы топчемся на нейтральной территории. Обсуждаем пробки, вечерний город и погоду, обмениваясь дежурными фразами.
Но вот Сергей Викторович откидывается на спинку стула, и его взгляд становится тяжелее.
– Ксения упомянула, что вы служили.
Коротко киваю, стараясь сохранить лицо непроницаемым.
– Было дело.
– Где именно? – он прищуривается, и я понимаю, что простыми ответами сегодня не обойтись.
Делаю глоток воды.
– Юг.
В воздухе повисает пауза. Ксюша пытается разрядить обстановку нервной улыбкой: «Пап, ну зачем сейчас об этом...», но он уже вошел в азарт исследователя.
– Горячая точка? Сейчас редко встретишь тех, кто прошел через это и сохранил трезвый взгляд на вещи и свою жизнь. Мне действительно любопытно. Как вы туда попали? Контракт?
Я ставлю бокал на стол. Тихий стук кажется мне оглушительным. Внутри начинает медленно закипать то самое раздражение, которое я так долго учился подавлять.
– Да. Контракт. Это всё в прошлом, – чеканю я, показывая всем своим видом, что тема неприятная и пора бы ее закрыть.
– И долго вы там пробыли? – он продолжает давить.
– Недолго. Сейчас я занимаюсь логистикой, у меня своя фирма. Пока небольшая, но...
– Ксения говорила, – отмахивается он, как от крайне неинтересной для него темы. – Это хорошо. Те, кто прошел через подобное, обычно умеют держать удар. Что там было самым сложным, Илья?
И в этот момент мир вокруг начинает меняться. Голоса гостей, звон бокалов и музыка сливаются в единый, нарастающий гул. Этот шум в ушах — мой старый знакомый. Он становится громче, перекрывая реальность.
Я вижу перед собой богатый стол, холеную женщину и уверенного в себе мужчину, но в сознании на долю секунды вспыхивает другой свет. Ослепительно белый, безжалостный, как солнце в зените над выжженным плато. Запах дорогого стейка внезапно сменяется запахом разогретого металла и пыли.
Я резко отодвигаю стул и поднимаюсь, чувствуя, как спина становится ледяной.
– Прошу прощения. Мне нужно выйти.
– Все нормально? – в голосе Ксюши слышится настоящая тревога.
– Я сейчас вернусь.
Я иду в сторону туалетных комнат, чувствуя, как пол под ногами кажется слишком зыбким.
Туалетная комната встречает меня запахом дорогого парфюма, который сейчас кажется удушающим. Здесь пусто, и эта внезапная изоляция от праздного гула ресторана действует как детонатор: тишина не успокаивает, она звенит.
Я рывком открываю кран, и поток ледяной воды с шумом разбивается о фаянс раковины. Сначала я подставляю руки, чувствуя, как холод впивается в кожу, заставляя кровь отливать от кулаков, а затем жадно плещу водой в лицо.
Ледяные капли стекают за шиворот, обжигая шею, и это физическое ощущение единственное, что сейчас удерживает меня в реальности, не давая соскользнуть в ту слепящую белизну, которая только что едва не поглотила обеденный зал.
Упираюсь руками в края раковины, глядя на свое отражение в зеркале сквозь пелену воды. Нужно дышать. Просто дышать.
Вдох на четыре счета, задержка, выдох.
Но шум в ушах — этот вязкий, монотонный гул перегретого двигателя и свист раскаленного воздуха, не уходит сразу. Он накатывает тяжелыми, ритмичными волнами, сдавливая виски изнутри.
Достаю из кармана брюк смятую пластинку, выдавливаю одну таблетку и кладу ее на язык. Горький, химический вкус моментально вяжет рот.
Сделав пару глотков прямо из-под крана, я жду. Через пару минут в голове действительно становится чуть светлее, давление в груди отпускает, но это не победа, а лишь временное перемирие.
Такое со мной теперь случается редко. Я научился строить стены, научился успокаивать воспоминания. Но иногда, когда кто-то вроде Сергея Викторовича начинает с дилетантским любопытством копаться в том, что я давно объявил мертвой зоной, эти стены дают трещину.
Я снова умываюсь, позволяя воде свободно стекать по лицу, не вытираясь. В этот момент за спиной слышится едва уловимый шорох. Я не оборачиваюсь.
Через секунду я чувствую волну живого тепла. Ксюша подходит сзади и всем телом прижимается к моей спине, будто пытаясь своим хрупким весом удержать меня от падения в ту пропасть, которую она чувствует, но не видит. Её руки обнимают меня крепко, почти отчаянно, а пальцы сплетаются у меня на груди.
– Прости, – шепчет она мне в лопатки, и в её голосе столько искренней боли за меня, что мне становится почти стыдно за свою слабость.
Я закрываю глаза, чувствуя, как бешеный ритм сердца в груди начинает медленно подстраиваться под её спокойное дыхание. Я просто стою, впитывая это тепло и понимая, что сейчас это единственная точка опоры во всем этом нарядном и чужом мире.
Глава 17
Смотрю на собственное отражение, как на чужого.
Лицо мокрое. Капли воды стекают по вискам, скрываются за воротник рубашки.
Шум в ушах постепенно стихает.
Не сразу. Волнами.
Сначала уходит самая мерзкая, режущая часть. Та, от которой звук становится как из-под воды и всё начинает раздражать до ярости.
Потом остаётся только глухой гул. Но с ним я уже научился жить.
Не в первой.
И если честно, меня бесит не сам откат, а причина.
Не разговор о службе. Не вопросы.
Тома. Именно встреча с ней подорвала выдержку.
Я выпрямляюсь.
Хватит.
Дышу глубже, умываюсь ещё раз, стряхиваю воду с пальцев. Таблетка уже начинает работать.
Ксюша все еще стоит за моей спиной, не разжимая рук.
– Полегче? – спрашивает она едва слышно.
– Да, – отвечаю сухо.
Это не совсем правда. Такие вещи не проходят бесследно за пять минут, они просто отступают в тень, затаиваясь до следующего триггера, но этого ответа достаточно, чтобы мы оба могли сделать следующий вдох и вернуться в игру под названием «знакомство с родителями».
Я медленно разворачиваюсь в кольце ее рук. Ксюша смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах я вижу неприкрытую тревогу. Она не злится за сорванный ужин, не обижается на моё внезапное бегство; она просто боится за меня, и это её сопереживание кажется мне сейчас ценнее всех вежливых слов.
– Спасибо, – благодарю негромко.
Она часто моргает, на мгновение сбитая с толку, будто я сказал что-то на забытом языке, которого она не ожидала услышать.
– За что? – шепчет она, всматриваясь в моё лицо.
– За то, что понимаешь, – я смотрю ей прямо в глаза, и на долю секунды дистанция между нами сокращается до минимума.
Ксюша криво, немного горько улыбается.
– Запомню этот исторический момент, – произносит она, пытаясь вернуть беседе легкость, которой нам обоим сейчас так не хватает. – Илья Владимирович умеет быть признательным, это стоит записать в хроники.
Я чуть качаю головой, чувствуя, как внутри окончательно встают на место все предохранители. Шум в ушах стих, оставив после себя лишь легкую пустоту и готовность доиграть этот вечер до конца, чего бы мне это ни стоило.
– Пошли, – мягко освобождаюсь из её объятий, поправляю манжеты и первым направляюсь к двери, снова надевая маску спокойного, уверенного в себе человека.
При нашем появлении, родители Ксюши поднимают на меня настороженные взгляды.
Я неспешно беру салфетку, расправляю ее на коленях и делаю глоток воды, чувствуя, как внутри окончательно выстраивается глухая оборона.
– Прошу прощения, – произношу ровно. – Я готов продолжить. Что именно вас интересует?
Сергей Викторович оживляется мгновенно. В глазах его вспыхивает азарт человека, который привык дожимать ситуацию и не терпит белых пятен в биографии тех, кто входит в его ближний круг.
– Ну раз вы сами предлагаете, – произносит он, откладывая нож с таким видом, будто мы переходим к самому главному раунду переговоров. – Тогда начнем с простого. Почему ушли со службы?
Я смотрю ему прямо в глаза, не позволяя себе ни моргнуть, ни отвести взгляд.
– После ранения.
За столом что-то меняется. Мать Ксюши едва заметно напрягается, а сама Ксюша опускает глаза, изучая рисунок на скатерти.
Но Сергей Викторович, человек другой закалки, он не отводит глаз, продолжая этот негласный поединок.
– Серьезного?
– Да.
– Простите за прямоту, – извинения его совершенно формальны. – Это была причина вашего ухода?
– Да.
Я чувствую, как он пытается аккуратно прощупать почву, торгуясь за право доступа к моей личной территории, но я не собираюсь оставлять место для домыслов. Недосказанность порождает ненужные фантазии, а мне нужна ясность.
– Если не секрет, насколько серьёзного?
Я беру бокал, делаю глоток.
– Настолько, что вместо одной ноги у меня теперь протез.
Ксюшина мать тихо ахает.
Сергей Викторович молчит секунду. И я продолжаю сам.
– Ниже колена, – продолжаю я буднично. – Правая нога. Рабочий протез, не из дешевых. Хожу нормально, машину вожу без ограничений, работаю по четырнадцать часов в сутки. Бегать марафоны не собираюсь, но жить умею полноценно.
Пауза становится неподъемной. Я вижу, как в глазах Натальи Петровны жалость начинает вытеснять настороженность, и это худшее, что может произойти.
Я кожей чувствую, как они начинают примерять на меня образ «жертвы», и рублю это на корню, пока метастазы сочувствия не расползлись.
– Это не повод смотреть на меня как на инвалида, – говорю ровно. – Это повод понимать, почему я закрыл тот этап.
Сергей Викторович медленно кивает.
– Принято.
Он делает торопливый глоток воды.
– Тяжело было?
Я усмехаюсь.
– А как вы думаете?
Он отвечает не сразу.
– Думаю, очень.
– Значит, правильно думаете.
Ксюша накрывает мою руку своей ладонью, но я убираю ее. Хватит на сегодня поддержки.
– После реабилитации, я понял, что возвращаться «в строй» не хочу. Не из-за страха. Просто у каждого мужчины есть предел, за которым нужно делать выбор. И я выбрал... Занялся логистикой не сразу. Сначала хватался за любые возможности, пробовал, ошибался. Потом собрал людей, в которых уверен. Сейчас фирма небольшая, но она живая, без долгов и с понятными перспективами. Перевозки, склады, работа по регионам. Всё сам. С нуля.
Он откидывается на спинку стула, и теперь он смотрит на меня совсем иначе. В его взгляде больше нет того колючего недоверия, с которым встречают подозрительного претендента на руку дочери. Теперь там уважение.
Может именно поэтому я внезапно чувствую потребность выложить карты на стол, не прячась за удобными полутонами и вежливыми недомолвками.
– Я искренне благодарен Ксении за то, что она сейчас со мной, и за её терпение, которое порой кажется мне безграничным, – произношу я удивительно спокойно, почти отстраненно. – Но я вполне пойму вас как родителей, если вы не одобрите её выбор. Более того, я сочту вашу позицию логичной и обоснованной.
Ксюша резко поворачивает голову в мою сторону, и я боковым зрением вижу, как в её глазах вспыхивает протест, смешанный с непониманием.
– Илья… – начинает она, но я слегка поднимаю руку, призывая её дать мне закончить.
– Я человек с тяжелым багажом, который не сбросить на обочине. У меня есть прошлое, о котором я не планирую рассказывать за семейным ужином, и здоровье, которое, несмотря на все усилия медицины, никогда не вернет мне прежнюю легкость. Если вам кажется, что вашей дочери нужен более понятный, предсказуемый и, если хотите, «простой» вариант для жизни, то я не стану вступать в споры. Я первый соглашусь, что она заслуживает лучшего.
Сергей Викторович смотрит на меня долго, не мигая, будто взвешивает каждое моё слово. А потом он коротко, почти беззвучно, хмыкает.
– Да бросьте вы, Илья, – говорит он неожиданно мягко, и эта перемена в тоне заставляет меня внутренне подобраться. – Сейчас парни пошли такие, что смотреть тошно… одни девки и тачки на уме. Ни внутреннего стержня, ни царя в голове. Сегодня у них один бизнес-план, завтра другой, а послезавтра они выдают «я еще не определился в жизни». А вы прошли через мясорубку, после которой человек либо окончательно ломается, либо закаляется до состояния монолита. Судя по тому, что я вижу перед собой, вы цену жизни и каждому прожитому дню знаете не по учебникам.
Я молчу, потому что на такие слова нет заготовленных скриптов.
– А это, Илья Владимирович, в конечном счете важнее любых идеальных ног и красивых сказок о вечном счастье. Моя дочь — взрослая женщина, а не восторженная девочка. Ей не сказочный принц нужен, который исчезнет при первом запахе пороха. Ей нужен человек, который не побежит, когда станет по-настоящему трудно.
Ксюша смотрит на отца с почти детским, нескрываемым удивлением, будто впервые за много лет услышала от него то, что он на самом деле думает о людях. Наталья Петровна аккуратно промокает губы салфеткой и добавляет едва слышно, но веско:
– Главное, Илья, чтобы вы были друг к другу бережны. Мир и так слишком колючий, чтобы еще и дома отношения выяснять.
Я коротко киваю.
И оставшаяся часть вечера течет ровнее, разговор переходит в спокойное русло, но где-то глубоко внутри меня по-прежнему гуляет сквозняк.
В груди всё равно остается странная, вакуумная пустота.
Не потому, что знакомство прошло плохо, напротив, оно прошло идеально. Просто в такие моменты я особенно остро чувствую, что меня здесь как будто наполовину нет.
Из ресторана мы выходим уже затемно.
Ксюша идет рядом, почти приплясывая от избытка эмоций; она что-то увлеченно говорит, и в её голосе звучит та самая торжествующая нотка облегчения, которую невозможно скрыть.
Она пересказывает реакцию матери, по-своему интерпретирует суровые кивки отца и без конца повторяет: «Ну вот, Илья, я же тебе говорила, что всё будет нормально, что они поймут», попутно замечая, как редко Сергей Викторович удостаивает кого-то подобным уважением.
Я молча открываю ей дверь, дожидаюсь, пока она устроится в кресле, и сажусь за руль.
Ксюша продолжает говорить. Я же смотрю в лобовое стекло на огни большого города, но вместо них перед глазами начинает проступать совсем другой пейзаж.
Меня неумолимо затягивает туда, где всё началось...
Дорогие читатели, приглашаю вас в свою новинку!
Любимая женщина офицера
https://litnet.com/shrt/Z9D_

Она кивает в сторону двери, и добавляет с широкой улыбкой:
– Теперь свободна. Жена приехала.
____________________
Это не может быть правдой!
Я выхаживала его, когда врачи говорили, что он может не дожить до утра.
Мы венчались... И он клялся, что у него ни жен, ни детей нет!
А теперь на моем пороге стоит его жена и дочь...
Если он солгал мне… солгал перед Богом… то я просто так это не оставлю.
https://litnet.com/shrt/cnEb
Глава 18
Почти девять лет назад
Ночь стоит на удивление тёплая, из тех редких, по-настоящему летних ночей, когда воздух не остывает даже спустя часы после заката.
Уличные фонари попадаются редко, их тусклый свет выхватывает лишь небольшие участки тротуара, оставляя между ними глубокие провалы темноты, из-за чего привычная дорога домой кажется сейчас намного длиннее.
Шагаю неторопливо, и вовсе не потому, что устал после долгого дня или меня клонит в сон. Нет. Я просто отчаянно, всеми силами не хочу, чтобы этот фантастический вечер заканчивался.
Всего несколько минут назад я проводил Тому до её подъезда.
Она стояла там, в своём лёгком платье, которое так шло ей и едва касалось коленок. Тома смотрела на меня снизу вверх, чуть закинув голову, и эта её застенчивая улыбка вышибала из лёгких весь воздух, заставляя сердце бухать о рёбра, как шальное.
Ладонями поглаживал ее поясницу, сминая податливую ткань платья, ощущая под ней тепло её кожи.
Притянул её ближе, вжимая хрупкое тело в своё, вдыхая нежный запах, от которого башка шал кругом.
Дыхание моей девочки сбилось, стало прерывистым и горячим, обжигая мне шею.
Запустил пятерню в её волосы, не заботясь о причёске. В этот момент нежность во мне перемешалась с какой-то первобытной, дикой жаждой. Хотелось и спрятать её от всего мира, и одновременно сорвать это чертово платье прямо здесь.
Я наклонился, с жадностью целуя ее. А потом вдруг перешёл на рваный, отчаянный шёпот, выдыхая её имя прямо ей в рот.
Она ответила так же горячо, вцепившись пальцами в мои плечи, выгибаясь навстречу, и в этом её безмолвном ответе было столько страсти и безоговорочного доверия, что у меня перед глазами всё поплыло.
В груди пекло так, что казалось вот-вот мотор не выдержит. Это была не просто влюблённость, это была какая-то одержимость, вперемешку с тихим, почти болезненным обожанием.
– Напишешь мне сразу, как только дойдёшь? – спросила она негромко, отстраняясь.
И в её голосе, как всегда, проскользнула эта трогательная, едва заметная забота, которую я ценил больше всего на свете.
– Обязательно напишу, – пообещал я, стараясь говорить серьёзно, хотя улыбка сама собой просилась на лицо.
– Смотри, не забудь. Я буду ждать.
– Да ладно тебе, Тома. Я когда-нибудь хоть раз забывал это сделать?
Она забавно фыркнула, смешно сморщив нос. Не выдержав, я тогда наклонился к ней и поцеловал её еще раз. На этот раз поцелуй вышел быстрым, почти мимолётным, но таким пьянящим и горячим, что у меня до сих пор, кажется, губы помнят его.
Тома чуть отстранилась, мягко положив ладонь мне на грудь, и шепнула, оглядываясь на окна:
– Всё, иди уже, давай, пока мама случайно в окно не выглянула и нас не засекла.
Теперь я иду по дороге домой и думаю о ней. Уже мысленно начинаю выстраивать наше будущее у себя в голове, кирпичик за кирпичиком.
Думаю о том, что пора завязывать с этими свиданками и пора снять квартиру, где-нибудь поближе к парку, чтобы ей было где гулять. Потом свадьба. А дальше… дальше дети, дом, тихие вечера вместе.
Всё это будущее кажется мне сейчас таким осязаемым, что я готов поклясться, что уже вижу. Я определился по жизни. И мне чертовски нравится тот маршрут, что выстраивается.
Где-то вдалеке, за полосой редких деревьев, глухо рычит мотор. Пролетает одна машина, следом вторая.
Я уже почти дохожу до поворота, как вдруг пространство за спиной разрезает визг тормозов.
Черный внедорожник влетает мне наперерез внезапно. Машина резко тормозит в паре метров от меня. Я останавливаюсь на автомате, тело напрягается, машинально принимаю стойку, готовый к драке в любой момент. Инстинкты просыпаются мгновенно, выбрасывая в кровь порцию адреналина.
Тяжелая дверь распахивается, из салона звучит ритмичная музыка.
– Кравцов?! – рявкают басом.
Из внедорожника вываливается крупный, литой мужик, в черной футболке, которая обтягивает развернутые плечи и грудь так плотно, что сразу понимаешь, что человек в спортзале не просто время убивает, он там живет. Движения у него резкие, пружинистые.
Я замираю на секунду, сканируя силуэт, и вдруг из глубин памяти выплывает знакомый оскал. В голове мгновенно прокручивается тот день после выпускного, когда наши пути разошлись окончательно и, как казалось, бесповоротно.
Я, правильный мальчик из хорошей семьи, потащил документы в приемную комиссию универа, нацелившись на престижный ВУЗ.
А Димка... Димка, махнув рукой на аттестат, сгреб вещички и через неделю уже стригся «под ноль» на призывном пункте, выбрав армейскую лямку вместо лекционных залов.
– Димка?! Ты, что ли? – голос сам собой теплеет, выбивая из головы остатки ночной меланхолии.
– Илюха! Твою мать, глазам не верю! – он в два шага сокращает дистанцию, и мы сшибаемся в крепком мужском рукопожатии, которое переходит в жесткий хлопок по плечу. Рука у него тяжелая. – Охренеть… – Димка отстраняется, оглядывая меня с ног до головы, и в его глазах вспыхивает тот самый бесшабашный азарт, который я помню еще по школьным дракам за гаражами. – Сколько лет, сколько зим! Живой, чертяка!
– Да всё путем, – я невольно усмехаюсь, чувствуя, как внутри просыпается старое пацанское братство. – Ты-то какими судьбами здесь? На таком аппарате?
Я перевожу взгляд на его тачку. Черный внедорожник хищно поблескивает боками в свете редких фонарей. Не новье, из тех моделей, что выпускались лет пять-семь назад, но вылизана до блеска, на широких катках, с глухой тонировкой.
И сам Димка Русских... он стал другим. В школе это был шумный, задиристый пацан, который лез на рожон по любому поводу, но сейчас передо мной стоял Мужик. В нем появилась какая-то пугающая собранность. Взгляд стал тяжелым, цепким, будто он моментально оценивает обстановку.
– Ты вообще как сам? Чем дышишь? – спрашиваю я, пытаясь нащупать прежнего Димку.
Я-то думал, он где-нибудь в ЧОПе впахивает, а тут... внедорожник, вид крутой.
– Да нормально всё, – он ухмыляется. – Живу помаленьку. Кручусь. А ты?
– Универ закончил, – я пожимаю плечами, стараясь не кичиться своим достижением перед другом, выбравшим другой путь. – Диплом получил, сейчас вот думаю, куда приткнуться. На военную кафедру, кстати, пролез, так что армия меня стороной обошла.
Димка прищуривается, и в этом прищуре сквозит что-то хищное, волчье. Опыт, которого у меня нет и, надеюсь, не будет.
– О как... Значит, без пяти минут офицер?
– Ну, типа того.
– Ну да, ну да… – Димка усмехается. Он сплевывает в дорожную пыль и смотрит на меня так, будто знает правду, которую я сам от себя прячу, за баррикадой из учебников и зачетов. – Это ты зря, Илюха. Сильно зря.
– В смысле? – я напрягаюсь. – Что не так?
Димка отходит на шаг, небрежно кивает подбородком в сторону ревущего внедорожника.
– Садись. Прокатимся, перетрем за жизнь.
Я на секунду замираю. Мой дом, вот он, за поворотом, там уже ждет уют, тишина и предсказуемое завтра. Но в этом внезапном предложении Димки есть какой-то вызов, привкус опасной свободы, по которой я, сам того не осознавая, изголодался за годы лекций и зачетов.
– Черт с ним, – роняю я. – Давай.
Я обхожу массивный нос машины и проваливаюсь в глубокое кожаное кресло пассажирского сиденья.
Димка рывком втыкает передачу, и машина, мягко рыкнув, выруливает на пустую дорогу.
Пару минут мы едем в молчании.
– Ты где сейчас осел? – спрашиваю наконец.

