
Полная версия:
Бывшая офицера Кравцова
Я открываю тот самый эфир. Ставлю на начало. Слушаю каждое слово, каждую интонационную яму, каждую фальшивую паузу, в которую она вкладывает свой праведный гнев.
Она вещает про «неуважение», про моего сына, которого она окрестила «диким», и, наконец, вытаскивает свой главный козырь — «героя».
Я ставлю на паузу. Герой.
Откидываюсь на спинку стула и смотрю в серый потолок. Илья Кравцов. Твой мужчина — герой.
Что же ты за человека из себя вырастил, Илюха, если рядом с тобой пригрелась вот эта ядовитая дрянь, считающая, что имеет право уничтожать чужие жизни ради охватов?
Я сжимаю губы так, что они белеют. Нет. Сейчас это не про него. Прошлого не вернёшь, а Илья — это просто тень из другой жизни. Сейчас это про неё. Про женщину, которая решила, что может зайти в мой бизнес, нахамить моему персоналу, а потом публично размазать меня по стенке просто потому, что у неё есть трибуна и «священный статус».
– Ну что, Ксюша… – тихо говорю я в пустоту кабинета, и в моём голосе прорезается недобрый, саркастичный смешок. – Давай знакомиться поближе. Посмотрим, из чего ты сделана на самом деле, когда фильтры отключаются.
Подписки, старые посты, комментарии, отметки. Мне нужно понять её язык, её страхи и те ниточки, за которые она дергает свою аудиторию. Если она решила играть в «публичную казнь», то я тоже умею играть.
Просто я не блогер, я — человек, который привык выживать в реальности, где за каждое слово приходится отвечать не лайками, а делом. И если она думает, что я буду извиняться перед камерой, утирая слезы, то её ждёт очень неприятный сюрприз.
Реализм этой жизни таков: когда нападают на твой дом, ты не договариваешься. Ты уничтожаешь угрозу.
Глава 21
Ну что тут скажешь? Да, в общем-то, и нечего. Классический набор «успешной жизни», упакованный в стандартную обертку.
Профиль у Ксюши до зевоты предсказуемый: бесконечный парад одинаковых лиц, губ и локаций, где индивидуальность стёрта фильтрами.
Фото из ресторанов, где еда — это только реквизит, сторис из отелей, в которых она, судя по всему, только и делает, что меняет халаты, машины, охапки безвкусных роз и, конечно, селфи под тем самым «идеальным» светом, который должен скрывать отсутствие мыслей в глазах. Подписи под всем этим добром с густым, липким налётом пафоса из серии «я знаю себе цену» и «люблю только лучшее».
Я пролистываю ленту, и в голове сами собой ставятся галочки: деньги в семье водятся давно, привычка быть пупом земли вбита на подкорку, а связь с реальной жизнь отсутствует абсолютно. Она искренне верит, что мир обязан вращаться вокруг неё.
Я погружаюсь глубже в «архивные» слои этой глянцевой жизни. Мелькают старые кадры, семейные посиделки. Конечно же, папа — типичный «решала» старой школы, по его лицу видно, что он ворочает немалыми бюджетами. Мама — ухоженная до лоска дама с тем особым выражением лица, которое говорит окружающим: «Мы не такие, как вы, мы из другого теста, подороже».
Ксюша — типичный продукт тепличных условий. Девочка, которой никогда не приходилось считать копейки до зарплаты, которая не знает, каково это выбирать между новыми сапогами и оплатой аренды. Ей просто не объяснили, что в этой жизни за всё приходится платить, и иногда валюта — это не папина кредитка, а твоя собственная шкура.
Я кручу ленту дальше, палец уже готов закрыть приложение, и тут я натыкаюсь на него.
Всего одно фото. Снято со спины, как будто случайно, но ракурс выверен так, чтобы подчеркнуть мощь. Высокий, развернутые плечи, рука небрежно в кармане костюма. Чёткий, литой силуэт, который невозможно спутать ни с чьим другим.
Я замираю. Воздух в кабинете внезапно становится густым. Мне хватает одной секунды, одного мимолётного взгляда на линию затылка, чтобы узнать его.
Блокирую экран, бросаю телефон на стол и прикрываю глаза, пытаясь унять внезапную дрожь.
– Ну конечно… – шепчу зло я самой себе.
Какого черта? Но даже спустя столько лет я узнаю его из тысячи. Пусть даже в комнате будет темно, и определять можно будет только на ощупь...
Судя по датам, они вместе около года, максимум, чуть больше. Мозг лихорадочно сопоставляет факты, и один пазл наконец встаёт на место: это не она. Не из-за этой девицы он тогда исчез из моей жизни, не к ней он уходил, разрывая все связи.
Это осознание бьет под дых неожиданно сильно, вышибая остатки кислорода, но, вопреки всякой логике, легче не становится. Наоборот, внутри разливается какая-то липкая, черная гадость. Значит, не было там никакой «великой трагедии» или роковой любви, ради которой стоило рушить мир? Значит, просто головушку кобелине затуманило, инстинкты перевесили совесть, и он просто… ушел.
А я? Я в это время тянула лямку, вгрызаясь в каждый день, как цепная собака. Растила сына одна, глотая слезы, ночами не спала, баюкая температурящего ребенка, пока от меня даже родная мать отвернулась, не простив «позора».
А он в это время что? Спустя годы встретил Ксюшу, а до нее, небось, была еще целая армия Маш, Глаш и Даш. Пил, кутил, гулял в свое удовольствие, высыпался в чистых постелях и ел вдоволь, пока я считала рубли на подгузники.
Вот это я себя разогнала! Меня начинает трясти от этой несправедливости, первобытной и злой. Я резко встаю и начинаю мерить шагами кабинет, едва не сшибая стул.
Жаль, что Кравцова сейчас нет рядом. Ох, как жаль! Я бы ему сейчас высказала всё, что копилось эти годы, и, видит бог, не ограничилась бы словами, с превеликим удовольствием съездила бы по этой его холеной, «геройской» морде.
Герой он, посмотрите на него! Ветеран постельных фронтов!
И теперь он, на пару со своей пустоголовой блогершей, решил уничтожить моё дело? То единственное, что кормит меня и его собственного сына? То, что я выстраивала на руинах своей жизни, пока он «искал себя» в чужих объятиях?
Я снова открываю её профиль, и теперь всё это «великолепие» вызывает у меня только рвотный рефлекс. Смотрю на экран холодным, пренебрежительным взглядом. Теперь я вижу суть: за всем этим информационным шумом, постановочными картинками и визгливым голосом — абсолютный, звенящий ноль. Там нет личности, нет хребта, там только набор заезженных клише и бездонные папины возможности.
И вот эта женщина, эта глянцевая обложка, решила, что имеет право прийти в мой бизнес, качать права, а потом публично смешивать меня с грязью?
Я криво усмехаюсь, и в этой усмешке голый, неприкрытый реализм женщины, которую жизнь била так долго, что научила бить в ответ.
– Щас! Не на ту напали, деточка, – зло цежу я сквозь зубы. – Мне папочка дорожки не стелил и счета не оплачивал. И сейчас я решу эту проблему лично.
Ставлю телефон на штатив, тщательно выверяя угол. Поправляю волосы. Не ради кокетства, а чтобы ни одна выбившаяся прядь не дала повода зацепиться этой лощеной кукле. Смотрю в линзу камеры. Сейчас это глаза тысяч людей, которых она попыталась отравить своей ложью.
Нажимаю «запись». Секунда оглушительной тишины, в которой слышно только мое дыхание. Поехали.
– Добрый вечер, – голос звучит непривычно низко, спокойно, без малейшего намека на ту бурю, что клокочет в душе. – Меня зовут Тамара. Я владелица того самого салона, о котором сегодня так эмоционально вещали в сторис.
Я делаю паузу, давая зрителю рассмотреть мое лицо. Лицо женщины, которая отработала весь день и жутко устала. А не позирует на фоне машин.
– На днях у нас действительно произошла неприятная ситуация. Мой ребенок повел себя неправильно. Я не собираюсь уходить от ответственности и, как мать, это признаю. Но взрослые люди тем и отличаются от детей, что обязаны держать себя в руках. Даже если им что-то очень сильно не нравится. В моем салоне не принято оскорблять клиентов, это закон. Но я никогда не позволю оскорблять своих сотрудников и тем более чужих детей.
Я чуть подаюсь вперед, сокращая дистанцию. В голосе прорезается холодная сталь.
– Что касается громких слов про «неуважение» и прикрытия именами «героев»… Знаете, уважение не требует истеричного крика на публику. Настоящие сильные мужчины, как правило, говорят за себя сами. И уж точно не используют женщин как рупор для своих мелких обид.
Я выдерживаю паузу, глядя прямо в «зрачок» камеры.
– Тем более, мы были готовы решить вопрос на месте. Без лишнего шума оплатили бы мойку, если она была так необходима. Но конструктивный диалог закончился, не начавшись, перейдя, то мой кабинет всегда открыт. Не в виртуальном пространстве, а в реальности. Приходите. Поговорим вживую.
Я даже слегка улыбаюсь.
– И кстати. Если вы хотите увидеть наш салон своими глазами, познакомиться с мастерами, которые работают здесь годами, и понять, за что нас любят постоянные клиенты, то я приглашаю вас на день открытых дверей. Устроим девичник. С кофе, консультациями и честными разговорами.
Теперь я улыбаюсь открыто. Не для Ксюши, а для нормальных людей, которые умеют отличать правду от дешевого хайпа.
– Приходите. Буду рада каждому из вас.
Тянусь к экрану. Стоп. Только после того, как гаснет красный огонек, я позволяю себе шумный выдох. Выкладываю.
Первые секунды ничего не происходит. А потом… телефон в руке превращается в вибрирующий кусок пластика. Раз. Два. Десять. Уведомления сыплются градом. Я моргаю, не веря глазам. Экран разрывается от сообщений.
– Это что еще за… – шепчу я, открывая директ.
«Запишите на стрижку, поддерживаю вас!» «Обязательно приду на девичник!» «Вы молодец, не давайте себя в обиду этой мажорке!»
Я откидываюсь на спинку стула и коротко, нервно смеюсь.
– Ну здравствуй, обратка. Получай, фашист, гранату.
Быстро печатаю Вере: «Завтра выходим на час раньше. Будет завал. Готовь дополнительные смены». Следом: «Подумай над партнерами. Косметика, фуршет. Сделаем из этого инфоповод, который эта блондинка не переплюнет».
Да, это риск. Да, это удар по бюджету. Но если я сейчас выверну ситуацию в свою пользу, я не просто спасу салон. Я создам ему имя, которое не купят никакие охваты.
Откладываю телефон и смотрю на стену напротив. С этой девицей я закончила. Она — пыль. Но… это ведь не вся история.
Снова открываю её профиль. Нахожу то самое фото со спины.
– А вот с тобой, Кравцов… у меня будет отдельный, очень долгий разговор, – тихо произношу я в пустоту. – Потому что если уж мы заговорили о воспитании и ответственности за поступки… то в первую очередь эти счета я предъявлю тебе.
Я качаю говолой, чувствуя, как на губах играет предвкушающая усмешка.
– Ты мне, родной, слишком много лет задолжал. И проценты по этому кредиту тебе очень не понравятся.
И это уже не про бизнес. Это про жизнь, которую ты когда-то переехал своим эгоизмом. А не нужно было меня трогать. Ушел и прощай. Нет же. Девку свою не смог заткнуть, теперь это твои ппроблемы. В конце концов, почему только я должна страдать и всю жизнь расплачиваться за твою любовь?!
– Козел… – выдыхаю я почти нежно.
Глава 22
Илья
Вечер проходит в привычном режиме. Я сижу на диване с ноутбуком на коленях, полностью погруженный в работу.
Таблицы, графики, бесконечные ряды цифр.
За окном огни города уже сливаются в одну тусклую линию.
Из спальни доносится голос Ксюши. Громкий, неестественно поставленный, с театральными вздохами. Она не просто говорит, а транслирует. Живет напоказ, выставляя каждый свой чих как событие мирового масштаба.
Я в это не лезу. У каждого свои интересы. У меня — фуры и склады, у неё — охваты и лайки. Пока её «контент» не трогает меня, мне плевать.
Я лениво кликаю мышкой, перебрасывая груз с одной точки на другую, прикидывая риски. Но до меня всё равно доносятся обрывки ее жаркого монолога:
– …абсолютно дикая ситуация, мои хорошие…
– …я просто не могу оставить это без внимания…
Я даже бровью не веду. Мало ли, в каком ресторане ей сегодня принесли остывший латте или чей взгляд показался недостаточно почтительным. Но паузы становятся короче, а интонация всё выше, приобретая ту самую визгливую ноту, которая предвещает скандал.
– …и я не собираюсь молчать, когда речь идет о достоинстве! – чеканит она.
Я продолжаю вбивать данные, игнорируя нарастающий пафос. До тех самых пор, пока дверь в спальню не распахивается с таким грохотом, будто её вынесли штурмом.
– Вот же сука! Ты посмотри на неё! Она ещё и огрызается!
Я особо не реагирую. Медленно, сохраняя спокойствие, закрываю крышку ноутбука. И только потом поднимаю на нее свой взгляд.
Ксюша стоит в дверях, и её буквально трясет. На щеках горит пятнистый румянец ярости. Она сжимает телефон так, будто это горло её злейшего врага, и в этот момент в её глазах я вижу не просто каприз, а настоящую, концентрированную злобу.
Молча и тяжело смотрю на нее. Жду, когда этот фонтан иссякнет сам собой, но чувствую: на этот раз «втихую» отсидеться за таблицами не получится. Что-то пошло не по ее сценарию.
– Что случилось? – спрашиваю ровным тоном.
Она тут же подлетает ко мне. Именно подлетает, наэлектризованная, как высоковольтный кабель под дождем. В глазах шальной блеск, смесь обиды и какого-то торжествующего ужаса.
– Это правда?! Ты мне ответь, это правда или нет?!
Я хмурюсь, медленно откладывая ноутбук на журнальный столик. Внутри уже начинает ворочаться тяжелое, нехорошее предчувствие.
– Ксюш, конкретней. Что именно должно быть правдой?
Я не повышаю голос, не дергаюсь, но спина непроизвольно выпрямляется. Потому что её состояние — это не очередная «трагедия» из-за отвалившегося страза. Это что-то личное.
Она начинает лихорадочно листать ленту, пальцы то торопливо тыкают в экран, то соскальзывают.
– Вот! – она почти впечатывает смартфон мне в переносицу. – Вот это читай!
Я перехватываю её руку, чтобы она перестала трясти телефоном перед моими глазами. Перевожу взгляд на экран.
Какой-то свежий аккаунт. Ник — Lera_V_S. Ни аватара, ни истории, просто набор букв. Но текст комментария под её последним постом бьет наотмашь, без предупреждения.
«Стрёмно, когда мужик решает отомстить бывшей через свою новую. Ксюш, ты хоть понимаешь, что тебя просто используют как рупор, чтобы побольнее ударить ту, которую он до сих пор забыть не может?»
Я моргаю. Секунда. Другая. В голове картинка не сходится, как будто пазл от одной игры пытаются впихнуть в другую. В груди становится тесно, а воздух в комнате внезапно кажется спертым, как в закрытом блиндаже.
– Это что за бред? – бросаю требовательно.
– Это вот эта… – Ксюша запинается, пытается выговорить ник, путаясь в буквах. – Лера… Короче, какая-то мразь вылезла в комментариях! Я сначала подумала, что это просто очередной хейтер из тех, что завидуют, написала ей, чтобы она лесом шла… а она… она реально про тебя знает...
– О чём ты? – перебиваю ее сухо. – Где ты это вообще взяла?
Она запинается, вся ее уверенность и злость моментально улетучивается.
– В… ну… в комментариях там… – Ксюша неопределенно машет свободной рукой, а второй продолжает судорожно сжимать телефон.
– В каких именно? – я не свожу с неё взгляда.
– Да какая разница, Илья! Мало ли что там пишут…
Выразительно смотрю на нее. Всё. Прямо сейчас для неё закончился уютный вечер с любимым мужчиной. Она явно сделала что-то и я должен это знать.
– Большая разница.
Ксюша начинает юлить. Слишком суетливо. Врёт так, как врут дети, когда разбили дорогую вазу. Глупо и очевидно.
– Ну в моих... в сторис... под постом... – она путается, голос срывается. – Там какие-то левые люди начали писать, боты, наверное...
– Ксюша.
Я произношу её имя тихо, почти шёпотом, но она замирает, как по команде «смирно». В этом шёпоте ярости больше, чем в крике.
– Где именно это было?
Она кусает губу. Я вижу, как в глубине глаза мелькает настоящий, животный страх. Она бегает глазами по углам, ищет выход из ситуации.
– Да неважно, Илья... серьёзно... я уже всё почистила, удалила, это просто вброс хейтеров...
– Где?
Ксюша делает шаг назад, инстинктивно пытаясь разорвать дистанцию.
– Я же говорю — неважно...
– Покажи.
– Да там уже нет ничего, я же сказала — удалила!
– Ксюша.
Пауза раздувается, заполняя всю комнату. Она смотрит на меня и наконец понимает, что я не отстану. Я выжму эту правду, даже если мне придется сидеть здесь до рассвета.
– Это в эфире было… – выдыхает она наконец, и плечи её заметно опускаются.
Я киваю, принимая информацию. Короткий, деловой жест.
– В каком именно?
Она пробует улыбнуться. Нервно и очень жалко.
– Да я уже выключила… забей, там охваты были плохие…
– Включи запись.
– Илья, ну зачем тебе это… – она переходит на скороговорку. – Там уже всё, люди разошлись, я просто ответила паре идиотов, и всё, закрыли тему, пошли лучше ужинать…
Я молча протягиваю руку к телефону. Она инстинктивно сжимает его сильнее, прижимая к груди, словно там спрятан компромат на всю её жизнь.
– Я сказал: включи.
Она не отдает. Секунду мы стоим так, сцепившись взглядами. Я забираю аппарат. Без рывка, без грубости, просто аккуратно извлекаю его из её пальцев, но делаю это так, что выбора у неё не остается. Сопротивляться мне, всё равно что пытаться остановить гидравлический пресс.
Ксюша тут же начинает быстро, сбивчиво говорить, переходя на заискивающий тон:
– Ты только не злись, ладно? Илюш, я просто… я же за тебя всегда… я не могла молчать, когда нас так принизили… я защищала твою честь!
Я уже не слушаю этот белый шум. Пальцы быстро находят сохраненную запись эфира. Открываю. Ксюша рядом начинает мелко подрагивать, её парфюм внезапно кажется мне удушающим. А поведение очень раздражает.
– Илья, ну правда… да пофиг вообще, что там эта сумасшедшая несла… это никто, просто какая-то закомплексованная баба… я просто хотела, чтобы все знали, какой ты у меня…
Я нажимаю на кнопку воспроизведения. Экран загорается, полоска загрузки бежит вправо. Поднимаю взгляд на Ксюшу. Смотрю на нее спокойно и холодно. Так смотрят на препятствие, которое нужно устранить.
– Помолчи.
Она затыкается. Резко. Словно ей выключили звук. Я опускаю глаза в экран. Еще не включая звук, просто смотрю на её лицо в кадре. Перекошенное от праведного гнева, сдобренного лайками.
Ксюша даже не осознала, что сделала. Она вскрыла нарыв, который я старательно скрывал годами.
Запись стартует.
Глава 23
Я смотрю это видео, и с первой же секунды понимаю — зря.
Не надо было это открывать. Но я смотрю.
Ксюша в кадре захлёбывается собственной значимостью. Несет что-то про салон, про «неуважение», про «дикого ребёнка», который якобы покусился на её священную собственность. А потом вытаскивает главный козырь.
– …мой мужчина — герой, и я не позволю…
Я сжимаю челюсть. До отчетливого скрипа зубов. Пальцы сводит на корпусе телефона. Это не разговор. Это словесный понос, дешевое шоу, разыгранное перед камерой ради лайков и восторженных вздохов таких же пустых кукол.
Твою мать, женщина, ну на черта ты везде орешь про этого «героя»? Неужели в твоей голове не щелкает, что ты ставишь меня в идиотское, позорное положение?
Герой… Какое красивое, звонкое слово. Только у меня от него во рту вкус пепла. Да, в сейфе лежит медаль за выполнение боевого задания. Да, я сделал то, что должен был.
Но я не считаю себя героем. Настоящие герои либо остались там, под завалами бетона и пыли, либо молчат так, что их тишина давит на уши.
Я не герой, потому что в тот день я не справился. Потому что Димка, матерясь и захлебываясь собственным потом, тащил мою тушу на себе несколько часов до точки эвакуации.
Если бы не он, я бы сейчас не в квартире с кондиционером сидел, а фаршем кормил червей в безымянной посадке.
Герои, по моему мнению, не возвращаются домой при первой же серьезной травме, пусть даже тебя раздробило так, что врачи собирали тебя как конструктор.
Герои стоят до конца. А я... я просто выживший.
Огрызок той войны, который пытается притвориться нормальным человеком. И видеть, как этим статусом торгуют в интернете, чтобы оправдать склоку в парикмахерской — это тошнотворнее, чем любая контузия.
Я досматриваю до конца. Не перематываю.
Наконец экран гаснет, и в наступившей тишине я слышу только собственное тяжелое дыхание.
Я поднимаю взгляд на Ксюшу. Она стоит рядом, ожидая похвалы или хотя бы слов поддержки, но видит только мой пустой, выжженный взгляд.
Встаю и медленно подхожу к окну. Пару секунд смотру на вечерний город, беру в узду гнев, что клубится в груди.
– Какого чёрта это было? – спрашиваю глухо и ровно, без единого лишнего обертона.
Ксюша знает, что это голос человека, который уже всё решил, и от этого спокойствия ей становится хуже, чем если бы я начал крушить мебель и орать матом.
– Илья, я же для нас… я же просто хотела…
– Нет, – перебиваю я. – Ты сейчас помолчишь. И послушаешь.
Она послушно замолкает. Разворачиваюсь и делаю шаг к ней. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы она видела каждую эмоцию в моих глазах.
– Ты на пустом месте раздула публичную помойку, – говорю я, чеканя слова. – Ты трогаешь людей, которых знать не знаешь. Врёшь, подгоняя реальность под свою угоду. И ведёшь себя как базарная баба, которой дали микрофон и безлимитный интернет.
Она моментально вспыхивает.
– Я не вру!
– Врёшь. Ты выставила ситуацию так, как тебе выгодно, и развела скандал на ровном месте.
Я выдерживаю паузу, давая ей прочувствовать степень моего недовольства.
– И хуже всего даже не твоё вранье. Хуже всего то, что ты сделала это за моей спиной.
Ксюша часто моргает от обиды, губы начинают мелко дрожать.
– Я же тебя защищала…
– Нет, – отрезаю я. – Ты защищала своё «я так хочу». Своё ущемлённое эго. Свои грёбаные просмотры. Ты не меня защищала, ты меня подставила. Сделала из меня клоуна в глазах тех, кто реально знает, что такое честь.
Она делает шаг назад, складывая руки на груди
– Это несправедливо… Ты на её стороне? Ты на стороне этой хабалки из салона?
Я не даю ей договорить, пресекая истерику в зародыше.
– Ты сейчас берёшь свой телефон, выходишь в эфир, или как вы это там делаете, и даёшь полное опровержение. И извиняешься.
Она замирает. Смотрит на меня так, будто я заговорил на мертвом языке, которого она никогда не слышала.
– Что?
– Ты. Сейчас. Даёшь. Опровержение. И. Извиняешься, – вбиваю каждое слово, как сваю. – Ты слышишь меня?
– Перед кем? – срывается Ксюша на визг. – Перед кем я должна извиняться?! Перед этой обслугой?
– Перед тем человеком, которого ты публично облила грязью. Перед женщиной, которая это дело строила, пока ты губы качала.
Она нервно смеётся. Резко, почти истерично.
– Ты серьёзно? Ты сейчас заставляешь меня унижаться перед какой-то… – она запинается, в глазах мелькает злость, и она всё-таки выплёвывает это слово: – …перед какой-то пилкой для ногтей?! Илья, ты в своём уме?
– Выбирай выражения, – ледяным тоном предостерегаю ее.
– А ты выбирай сторону! – Ксюша срывается, голос летит вверх, дребезжа от обиды и непонимания. – Потому что я что-то ни хрена не понимаю! Ты сейчас за меня или за эту?! Ты на чьей стороне, Илья?
Я молчу. Просто смотрю на неё, чувствуя, как между нами разрастается пропасть. Она делает шаг вперёд, почти врываясь в моё личное пространство. В глазах блестят злые слёзы.
– А-а-а… – протягивает она вдруг, и её лицо искажается в какой-то нездоровой, торжествующей догадке. – Так это правда?
Я не шевелюсь. Каждая мышца замерла, я превратился в камень, ожидая удара.
– Она твоя бывшая? – она почти шепчет это мне в лицо.
Мы смотрим глаза в глаза. Ксюша ждёт. Она вцепилась в эту догадку, как бультерьер, и я кожей чувствую, как рвутся последние нити, связывавшие нас этот год. В этот момент я отчетливо понимаю: всё. Назад не откатить. Никакие извинения, никакие удаления постов уже не склеят этот хлам.
– Да, – говорю спокойно. Одно короткое слово, которое подводит черту под всем этим глянцевым театром.
Она замирает. Секунда, две. Сначала в её взгляде вспыхивает первобытная, бабская ярость, но потом её вытесняет что-то расчетливое и острое.
– Вот, значит, как… – тихо произносит она, и в её интонациях теперь столько яда, что хватило бы на роту. – Поэтому ты так себя вёл там. Дёргался, за руки меня хватал.
Я не реагирую. Просто стою и смотрю мимо неё, в ту самую пустоту, которую сам же и создал.
– Поэтому ты меня оттуда увёл, чуть не силой! – она переходит на свистящий шёпот. – Поэтому ты сейчас за неё горой стоишь… За «пилку для ногтей», которую ты, оказывается, забыть не можешь!
– Ксюша, – прерываю её. – Мы сейчас не про моё прошлое. Мы про то, что ты влезла не в своё дело, накосячила и подставила меня под удар.

