Читать книгу Бывшая офицера Кравцова (Ира Орлова) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Бывшая офицера Кравцова
Бывшая офицера Кравцова
Оценить:

5

Полная версия:

Бывшая офицера Кравцова

– Служу, – бросает он, не отрывая взгляда от дороги.

– Где именно?

Он на мгновение поворачивает голову, и я натыкаюсь на его холодный взгляд.

– Там, Илюха. Там.

Я всё понимаю без лишних слов. Уточнять географические координаты в таких случаях дурной тон.

– И как оно? – задаю я вопрос, который звучит глупо, но ничего другого в голову не идет.

– Как тебе сказать… Скучать некогда. Там всё честно. Либо ты, либо тебя. Зато… – он делает паузу, крепче сжимая руль, – зато там чувствуешь, что живешь по-настоящему. Каждая секунда имеет вес. А здесь… здесь всё какое-то пластмассовое.

Я молчу, переваривая эту горькую правду. Он вдруг резко крутит руль, сворачивая в темный, заросший тополями двор старой пятиэтажки. Машина замирает, двигатель глохнет, оставляя нас в звенящей тишине.

– Выходим, – командует он.

Мы садимся на щербатую деревянную лавку у подъезда. Ночь обволакивает нас, где-то на верхних этажах бубнит телевизор, создавая иллюзию мирной жизни, но между нами этой иллюзии нет. Димка достает из кармана помятую пачку крепких сигарет, щелкает зажигалкой и протягивает мне.

Я качаю головой, глядя на огонек.

– Не курю.

– Правильно, – он глубоко затягивается, выпуская густой столб дыма в ночное небо. – Береги здоровье. Оно тебе еще пригодится. Только вот вопрос, а для чего бережешь?

Я не нахожусь сразу с ответом. Димка молчит пару секунд, изучая моё лицо, откидывает окурок. И после коротко бросает мне:

– Пошли ко мне. Хватит на лавке задницу морозить.

Мы поднимаемся в его квартиру. Холостяцкое логово, где из мебели только самое необходимое, зато всё функционально и по делу. Он сноровисто, по-армейски быстро накрывает на стол: какая-то нарезка, хлеб, консервы.

Разговор течет сам собой. Я расслабляюсь. Хмелею.

– Ну реально, ты чего здесь тухнешь, Илюх? – качает головой Димка.

– Да в смысле! У меня здесь девушка любимая, родители.

– И что дальше? – он рывком открывает окно, впуская в комнату ночную прохладу, и снова закуривает, выпуская дым в темноту. – Работать пойдешь потом в каком-нибудь душном кабинете за копейки, от звонка до звонка. Ты серьёзно этого хочешь?

Я хмыкаю, пытаясь защитить свой понятный, выстроенный мир, но слова звучат как-то неубедительно даже для меня самого:

– Ну а что делать? Жизнь такая. Все так живут.

– Родину защищать надо, – говорит он убийственно спокойно и уверенно.

Я смотрю на него, пытаясь поймать тень иронии, но её нет.

– Ты это серьёзно?

– А что? – он пожимает широкими плечами. – У тебя мозги работают как надо. Кафедра за плечами, база есть. Тебе там, в нормальном деле, самое место. Не бумажки перекладывать, а решения принимать, от которых жизнь зависит.

Димка наклоняется вперёд, гасит сигарету о край пепельницы, и его взгляд становится тяжёлым.

– Я сейчас парней набираю. Своих. Проверенных, тех, кто с головой дружит. Группа должна быть как один кулак.

– И?

– И деньги там другие, Илья. Не те подачки, что тебе в офисе предложат. Сможешь хату купить сразу, родителям помочь, Тому свою обеспечить так, чтоб ни в чём не нуждалась.

Он резко открывает шкаф, достаёт какую-то коробку и, не глядя, бросает мне на колени. Я ловлю её. Она неожиданно тяжёлая. Открываю. Внутри, на тёмном бархате, лежат медали. Боевые.

– Это… – я поднимаю на него взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

– Моё, – коротко бросает он. – За честную службу.

Я провожу пальцем по острому краю звезды, и внутри что-то глубоко запрятанное, мужское, первобытное, начинает резонировать с этим холодным металлом.

– Илюх, – он подаётся ещё ближе. – Там не про киношную романтику. Там про мужиков. Про то, что ты каждое утро просыпаешься и точно знаешь, зачем ты здесь. Ты чувствуешь своё предназначение на этой земле.

Он достаёт телефон, быстро листает галерею.

– Смотри сюда.

Экран светится, показывая фото. Группа парней с обветренными лицами и дерзкими улыбками.

Кто-то затягивается сигаретой, прислонившись к борту БТРа, кто-то с автоматом.

– Видишь? – он указывает пальцем в экран. – Это Санька. Помнишь его? С нашего двора, через два дома жил.

Я вглядываюсь в запылённое, но довольное лицо.

– Да ладно… Санёк?

– Он самый. А вот этот хмурый. Серый. Узнаёшь?

Я узнаю их всех. Это наши пацаны. Те, с кем мы дрались район на район, с кем гоняли мяч до темноты. Свои.

– Они уже там, – добивает Димка. – И чувствуют себя на своём месте. Они делают историю, пока ты учишь графики спроса и предложения.

Я смотрю на фото, и вдруг понимаю, что меня цепляет вовсе не пачка купюр и не блеск медалей. Меня бьёт под дых это чувство локтя. Братство. Свои люди, которые делают одно большое, опасное, но настоящее дело. Они там, в самом пекле жизни, а я здесь...

– Ну и? Что скажешь? – спрашивает он, откидываясь на спинку стула и давая мне время переварить.

Я откидываюсь назад, чувствуя, как в голове всё путается.

– У меня Тома, Дим. Мы планировали… свадьбу.

Он усмехается, но без злобы, скорее с пониманием.

– И что, будешь возле ее юбки всю жизнь? Ты думаешь, ей нужен муж, который будет всю жизнь считать копейки и жалеть об упущенном шансе?

– Да она не отпустит. Устроит истерику, свяжет по рукам и ногам.

– А ты не говори ей всей правды, – Димка пожимает плечами, будто предлагает самое простое решение. – Скажи: вахта. Поехал на Север или в Москву на закрытый объект, охранником или спецом по логистике. Деньги большие, связь не всегда есть. Кто проверять будет? Звонить ей будешь исправно, сообщения ванильные писать.

Я смотрю на него, поражённый простотой этой лжи.

– А родители? Отец не дурак, поймёт.

– Тем более не говори. Им спокойнее будет знать, что ты при деле и в безопасности. У нас пол-отряда так делает. Матери в возрасте, зачем им лишние седые волосы? Будут думать, что сын карьеру строит.

Он делает паузу, давая мне представить эту картину.

– А потом ты вернёшься, Илюх.

– И?

– И всё. Ты уже не будешь тем мальчиком с дипломом. Ты вернёшься Мужиком. С опытом, который не купишь, с деньгами, на которые построишь ей любой замок, и с уважением, которое будет читаться в глазах любого встречного. Ты героем вернёшься, Илья.

Слово «герой» звучит в этой маленькой кухне непривычно весомо. Оно кажется чужим, но внутри на него что-то откликается. Застарелая жажда подвига, заложенная в каждом пацане ещё с детства.

Я снова смотрю на экран телефона. На ребят. На Саньку и Серого. Они там. Вместе. А я здесь, один в своей «правильной» жизни.

И вдруг я чувствую, как эта мысль впивается в мозг. Меня начинает тянуть туда. Не логикой, не расчётом, а чем-то гораздо более глубоким и тёмным. Тем самым инстинктом, который гонит волка из тёплого логова в ночной лес.

– Подумай, – говорит Димка, убирая телефон и вставая, чтобы закрыть окно. – Но недолго.

Я киваю, но в глубине души уже знаю: дело не в «подумать».

Он зацепил меня за самый живой нерв. И эта мысль о «другой» жизни теперь просто так меня не отпустит. Она будет грызть меня изнутри каждую минуту, пока я не рискну.

Глава 19

Я отмахиваюсь от того разговора с Димкой почти сразу.

Его слова не прошли мимо, а, наоборот, зацепили ту самую мужскую жилу, которая жаждет опасности, проверки на прочность и внятного смысла. Но я слишком хорошо знаю, что такие мысли, как заноза. Если прокручивать в голове, они начнут разрастаться и портить всё, что тебе дорого. А я умею отрезать лишнее.

У меня есть понятные, осязаемые планы. Есть Тома. И это перевешивает любой призрачный «героизм».

Через пару недель мы с Тамарой съезжаемся, перевозим коробки в однушку на самой окраине. Квартира скромная, но нам там чертовски хорошо. Потому что это пространство — наше. И теперь мы всегда вместе.

Практически ккаждое утро я лежу, закинув руки за голову, и смотрю, как Тома, сонная и взъерошенная, бредет на кухню в моей футболке, которая болтается на её хрупких плечах.

Она забавно щурится от первого солнца и гоовит нам завтрак. В такие моменты в груди разливается приятное тепло.

Вот она — моя женщина. Вот он — смысл, ради которого стоит впахивать.

Я поднимаюсь, подхожу к ней сзади и обнимаю, смыкая руки на животе. Она сначала смешно фыркает, ведя плечом, но тут же расслабляется, откидывая голову мне на грудь.

– Мы с тобой поженимся, – говорю я ей прямо в изгиб шеи.

– Конечно, поженимся, – соглашается, накрывая мои ладони своими. – Только сначала накопим. На нормальную свадьбу, на платье. Чтобы всё по-человечески.

И мы начинаем откладывать. Каждый месяц, понемногу, ужимаясь в мелочах ради большой цели.

Я вгрызаюсь в работу. С моим дипломом быстро понимаю суровую правду, что твои корочки без опыта — это просто цветной картон.

Никого не волнует, что ты там заканчивал, всем нужен результат здесь и сейчас. И я начинаю с самых низов. Обычный логист в пыльном офисе. Бесконечные звонки, таблицы, накладные, разруливание проблем с водителями, которые вечно опаздывают или теряются на трассе.

Зарплата — смех, едва хватает на аренду и еду. Но я вцепляюсь в эту работу зубами. Я понимаю, что если сейчас дам слабину, если не вытащу нас из этой однушки, дальше болото засосет окончательно.

Я задерживаюсь до темноты, учусь на ходу, перехватываю чужие задачи, становясь незаменимым. Начальник, старый тертый калач, сначала смотрел на меня со скепсисом, мол, еще один «белый воротничок» пришел пересидеть.

Но со временем он начинает мне доверять. И у меня начинает получаться. Тяжело, со скрипом, но я вижу прогресс. Постепенно обрастаю кожей профессионала.

Мы уже присматриваем кольца в витринах, обсуждаем будущую ипотеку, строим наш маленький, безопасный мир...

Ровно до того момента, пока в один из серых будничных вечеров в моем кармане не начинает вибрировать телефон...

Отец никогда не позволял себе слабости. В моем детстве он был скалой. Если у него что-то болело, он просто крепче сжимал челюсти. Если на работе наваливались проблемы, то становился еще молчаливее, но никогда не перекладывал этот груз на нас.

Поэтому, когда в трубке раздался надломленный голос матери, внутри меня всё оборвалось. Я еще не знал подробностей, но уже натягивал куртку, понимая, что случилась какая-то беда.

– Илюш… ты можешь приехать? В первую городскую…

Диагноз в кабинете врача прозвучал оглушительно. Термины сыпались на меня градом. Показатели, гистология, стадия. Я слушал это медицинское многословие, но мозг вычленял только главное: время работает против нас. Нужна операция. Не завтра, а вчера. И уровень сложности такой, что в обычной городской больнице это превратится в лотерею со смертью.

– По ОМС мы вас, конечно, запишем, – врач устало листал карту. – Но очередь на полгода вперед. А сроки… сами понимаете, у нас их нет.

– А если платно? Здесь и сейчас?

Сумма, которую он озвучил ударила под дых. Это не были просто «большие деньги». Для меня, начинающего логиста в однушке на окраине, это была стоимость полета на Луну. Невозможная цифра.

Я вышел в коридор и тяжело опустился на лавку. Мама села рядом, маленькая, внезапно постаревшая, и накрыла мою ладонь своей дрожащей рукой.

– Мы что-нибудь придумаем, сынок… Дачу продадим, займем…

Я кивнул. Просто потому, что мужчина в этой семье теперь я. Потому что я сын, и я обязан быть этой самой скалой. Но внутри была выжженная пустота. Я лихорадочно считал в уме: наши с Томой накопления на свадьбу, остатки зарплаты, возможные кредиты… Арифметика была безжалостной. Не сходилось. Никак.

Через пару дней, снова сидя в больничном коридоре, я невольно подслушал разговор соседа по очереди. Крепкого мужика лет пятидесяти, который бодро рапортовал кому-то в трубку:

– Да всё, решили вопрос! По линии ведомства провели, в их местный госпиталь перевели… У них там свои квоты, свое оборудование. У военных с этим быстро. Своих не бросают...

Эти слова вонзились в мозг и остались там пульсировать. Вечером дома Тома встретила меня с настороженностью во взгляде. Она видела всё по моему лицу, по тому, как я избегаю взгляда.

– Сколько, Илья? – спросила она прямо, когда я наконец заговорил об операции.

Я назвал цифру. Она медленно села на край дивана, и я увидел, как в её глазах страх борется с упрямством.

– Мы найдем. Я с мамой поговорю. На заочное переведусь. Устроюсь еще на одну работу… Мы вытянем, слышишь?

Ага. И угробишь свою жизнь и своё будущее из-за меня...

Мне стало тошно от собственной беспомощности. Я смотрел на неё, такую хрупкую, готовую взвалить на себя этот непосильный груз ради моего отца, и понимал, что не позволю ей этого сделать.

Ночью сон не шел.

Я лежал, уставившись в потолок, а в ушах набатом гремел голос Димки из того вечера: «Родину защищать надо… С деньгами проблем не будет… Ты Мужиком вернешься… У военных свои льготы...»

Я яростно отталкивал эту мысль. Нет. Только не это. Я обещал Томе быть рядом, у меня перспективное будущее...

Но реальность скалилась мне в лицо пустым кошельком и тикающими часами в больничной палате.

Утром я вышел на балкон. Взял сигарету, первую за все годы, и достал телефон. Имя «Димка Русских» жгло экран. Палец замер над кнопкой «вызов», а потом нажал.

– Да, – Димка ответил мгновенно, будто ждал этого звонка все эти недели. Я сглотнул ком в горле.

– Это Кравцов.

Тишина на том конце была недолгой, а потом я услышал знакомую, хищную ухмылку:

– Ну, наконец-то проснулся.

– Мне нужна работа, Дим. Прямо сейчас.

– Понял. Я тебе адрес скину, приезжай завтра к двенадцати.

– Подожди… – я перебил его, чувствуя, как мосты за спиной начинают рушиться. – У отца беда. Нужна сложная операция. Срочно. И госпиталь… мне сказали, через вас можно быстрее.

Димка не стал разводить демагогию. Он сразу перешел на язык фактов, который я так ценил.

– Сделаем. У нас в ведомственных клиниках лучшие хирурги. Поставим твоего старика на ноги по высшему разряду, забудь про очереди. Но ты сам понимаешь, Илья… в этой жизни за всё нужно платить делом. Просто так квоты не раздают.

Я закрыл глаза. Перед глазами проплыли лица: измученный отец, плачущая мама, Тома в моей футболке на кухне… и цифры, бесконечные цифры счетов.

– Да. Я в курсе.

Контракт я подписываю быстро, почти не глядя в мелкий шрифт, словно эта спешка может заглушить инстинкт самосохранения. Ручка скользит по бумаге, оставляя жирный след, который в одно мгновение перечеркивает мою прошлую жизнь с ее графиками поставок и офисными интригами. Впереди сухие вопросы особистов, медосмотр.

Я выхожу на улицу сжимая в кулаке копию бумаг. Воздух кажется слишком разреженным. Теперь дороги назад нет, мосты сожжены, и впереди только неизвестность, упакованная в камуфляж и жесткий устав.

Домой я возвращаюсь поздно.

Тома на кухне — этот образ, который я столько раз прокручивал в голове как символ своего покоя, теперь режет по живому. Она стоит у плиты, помешивая ужин, и оборачивается на звук шагов.

– Ты где так долго был? – спрашивает она, и в её тоне проскальзывает тень обиды. – Я звонила три раза, телефон был недоступен.

– По работе, Том. Забегался, – я разуваюсь, прохожу на кухню и тяжело опираюсь руками о край стола.

Секунда тишины затягивается. В этот момент я принимаю самое сложное решение в своей жизни. Я выбираю ложь. Первую, настоящую ложь, которая ляжет фундаментом между нами.

– Мне предложили вахту, – произношу на удивление ровно.

Она замирает с лопаткой в руке.

– Вахту? Сейчас?

– Да, – я смотрю в окно, не выдерживая её прямого взгляда. – Москва. Закрытый объект, всё четко. Платят в три раза больше, чем я сейчас получаю.

Я называю сумму, ту самую, что прописана в контракте за боевые выходы. Тома медленно садится на табурет, её лицо бледнеет.

– Илюш… это правда такие деньги? – в её голосе смешиваются дикая радость и интуитивная тревога.

– Да, Том. Это шанс. За пару месяцев мы не просто вылезем из долгов, мы закроем вопрос с операцией отца. И на свадьбу останется, на ту, о которой ты мечтала.

Она закрывает лицо руками, и я вижу, как подрагивают её плечи.

– Господи… – шепчет она. – Наконец-то… я знала, что выход найдется и тебе обязательно повезет.

Я киваю, чувствуя, как внутри всё выгорает.

– Да. Повезло.

– А долго тебя не будет?

– Пару месяцев. Может, чуть больше, если зацепимся.

Она молчит, и я буквально кожей чувствую, как в ней идет война. Она хочет вцепиться в меня, запереть в этой однушке и никогда не отпускать, но она слишком любит моих родителей и слишком верит в наше будущее, чтобы сказать «нет».

– Я так не хочу, чтобы ты уезжал, – говорит она искренне и тихо. – Сердце не на месте.

Я делаю шаг, сокращая те несчастные полметра, что ещё отделяют нас. Сгребаю её в охапку, прижимаю голову к своей груди так крепко, чтобы она слышала только стук моего сердца, а не видела того, что сейчас плещется в моих глазах.

– Это временно, малыш. Всего лишь работа. Заработаю и сразу вернусь.

Тома отстраняется, заставляя меня встретиться с ней взглядом. Её глаза два глубоких омута, полных слёз и какой-то отчаянной, детской надежды. В них столько любви, что мне хочется зажмуриться.

– Обещаешь? – голос её срывается. – А может… может, мне перевестись? С тобой поехать? Я там устроюсь куда-нибудь… Дорого там, да, снимать? Тебе-то питание и жилье предоставят, объект всё-таки… Ну да… Чего это я. Глупости несу. Это всё от волнения, Илюш.

Она начинает суетливо оправдываться, кусая губы, и в этой её готовности бросить всё и ехать за мной в неизвестность — вся её суть. А я стою и чувствую, как внутри нарастает тот самый гул. Тот монотонный шум, который скоро сменится свистом пуль и криками в рацию.

– Это временно, слышишь меня? – я беру её лицо в свои ладони. – Мы любим друг друга. Мы всё это пережуём и выплюнем. Просто подожди меня немного, и клянусь, мы больше никогда не расстанемся.

Я целую её в лоб, в закрытые веки, в кончик носа, пытаясь запомнить каждую черточку, каждый её вдох.

И в этот момент я отчетливо осознаю, что трещина в нашем «навсегда» началась не с подписания контракта. Она поползла прямо сейчас. С этой фразы. С этого «обещаю», которое я уже никогда не смогу выполнить.

Я уезжаю одним человеком, а вернется... совсем другой.

Глава 20

Тамара

– Ты видела? Нет, ты это видела?! – Вера не просто заходит, она буквально влетает в мой кабинет, вышибая дверь с таким грохотом, будто за ней гонится стадо бизонов, и плевать она хотела на субординацию.

В руке у нее телефон, глаза полыхают каким-то безумным коктейлем из паники и плохо скрытого желания стать свидетелем грандиозного скандала.

– Верунь, выдохни немного, у нас здание не горит, – отзываюсь я максимально ровно, хотя внутри уже начинает ворочаться нехорошее предчувствие, потому что с таким лицом обычно приносят новости о конце света или внеплановой проверке налоговой.

– Если бы горело, было бы проще! – она почти суёт мне экран смартфона в переносицу. – На, любуйся! Глянь, какая «звезда» к нам заплыла!

Нехотя забираю у нее гаджет, хмурюсь и тут же натыкаюсь взглядом на ту самую блондинку, которая была тогда с Ильёй.

Ксюша. Королева фильтров и вылизанных ракурсов.

В кадре всё по канону: идеальный свет, «правильная» сторона лица, а на заднем плане немецкое авто, натертое до такого блеска, что в нем можно прыщи рассматривать. Она вещает. Четко, с расстановкой, работая на камеру.

– …я просто в шоке, понимаете? Я в тотальном шоке от уровня сервиса в этом месте, – цедит она, кривя губы в отрепетированном презрении. – В городе, где конкуренция на каждом шагу, люди до сих пор застряли в каком-то средневековье…

Вера над ухом зудит, как заведенная муха:

– Тома, ты понимаешь масштаб катастрофы? У неё сто тысяч подписчиков, я специально залезла проверить! Там уже в комментариях такая помойка началась, её все местные паблики репостят! Нас же с дерьмом сожрут!

Я не отвечаю, молча досматривая этот шедевр драматургии.

– …ребенок, который, извините меня, ведет себя как дикарь, прыгает вокруг, плюется в машину… и, что самое поразительное, это вообще никого не смущает! Ни персонал, который просто хлопает глазами, ни, как выяснилось позже, само руководство этого… заведения, – она делает паузу, многозначительно вскидывая бровь.

Я чуть сильнее сжимаю телефон.

– …а когда мы в максимально корректной форме сделали замечание, – продолжает она, нагло втирая своей аудитории откровенную чушь с таким видом, будто ей только что плюнули в святую воду, – вместо извинений мы получили порцию хамства и полное игнорирование.

Я смотрю на экран и чувствую, как у меня начинает дергаться веко. «Максимально корректная форма» в её исполнении вчера выглядела как истерика базарной торговки, которой не доложили сдачи, но на камеру она само воплощение задетого достоинства.

– Все ссылочки и адрес я приложу, мои хорошие, – воркует она, и я прямо вижу, как у неё в голове щелкает счетчик охватов. – Просто искренне не понимаю, как можно так относиться к клиентам. И уж тем более к людям, которые, между прочим, защищают эту страну, пока такие вот «бизнесвумен» наживаются на нормальном сервисе…

Я резко вскидываю голову, обрывая этот поток пафосного бреда.

– Подожди… что она сейчас несет? Каким боком тут защита страны?

Вера испуганно моргает, переступая с ноги на ногу.

– Вот я тоже, Тома, ни черта не поняла! Она там дальше вообще на святое замахнулась.

Я снова утыкаюсь в экран. Ксюша делает театральную паузу, картинно поправляет локон и наклоняется чуть ближе к камере. Её голос становится тише, вкрадчивее, с этой противной фальшивой хрипотцой.

– …я не люблю об этом говорить, вы же знаете, мы не кичимся подобным, но мой мужчина — человек, который прошёл многое. И видеть такое неуважение к нему… к герою… это просто недопустимо.

В груди что-то резко, до боли сжимается. Вот же ж...

Ставлю видео на паузу. Изображение Ксюши замирает с приоткрытым в фальшивом прискорбии ртом.

– Она сейчас это серьёзно? – чеканю раздраженно. – Она реально решила разыграть карту «жены защитника»?

– Серьёзно, – выдыхает Вера, и в её глазах я вижу настоящий страх. – И это ещё не всё, Том… Там в комментариях уже просто ядерный взрыв.

Она быстро забирает телефон, листает вниз и открывает ветку обсуждений. Я смотрю в экран, и на меня выливается ушат отборного, концентрированного дерьма. Грязь. Тонны липкой, зловонной грязи от людей, которые нас в глаза не видели, но уже готовы вынести приговор.

«Закрыть эту шарашку к чертям, обнаглели в край!»

«С дикарями-детьми в приличные места вообще пускать нельзя, пусть в лесу сидят!»

«Позорище руководству, ни грамма уважения к нашим героям!»

«Ни ногой туда больше, и всем знакомым рассылку сделаю!»

Я пролистываю дальше, и с каждым комментарием внутри меня медленно, но неотвратимо поднимается холод. Это не истерика, не желание забиться в угол и зарыдать от несправедливости. Нет. Это та самая холодная, расчетливая злость, которая обычно просыпается во мне, когда отступать больше некуда.

– Мы с самого утра комментарии прикрыли, – тараторит Вера в волнении. – Они же попёрли валом, Тома! Просто не остановить! И записи… записи посыпались. Три клиентки на завтра уже отказаались…

Я медленно выдыхаю. Мой салон. Моё выстраданное детище, которое я по крупицам, по ночам, сцепив зубы, вытаскивала из небытия. Пока эта «икона стиля» полировала свои зубы в дорогих стоматологиях, я считала каждый рубль на аренду, баюкая на руках ребёнка и пытаясь не сдохнуть от усталости между маникюрами и закупками расходников.

И вот теперь какая-то... блогерша с надутыми губами и армией хомяков в подписчиках просто заходит в мой дом, вытирает ноги о ковёр и транслирует это дерьмо в прямой эфир под соусом «борьбы за справедливость».

– Мы что делать-то будем? – Вера смотрит на меня так, будто я сейчас либо упаду в обморок, либо начну крушить мебель. – Нас же просто сожрут живьём с таким хейтом.

Я возвращаю ей телефон.

– Разберёмся, Вера. Иди домой, рабочий день закончен, – голос мой звучит ровно, пугающе спокойно.

– Ты точно в порядке? – она медлит, кусая губу.

– Да. Иди, Вера. Мне нужно подумать в тишине.

Она ещё секунду колеблется, потом кивает и уходит.

Я остаюсь один на один с этой грязью. Сажусь за стол, достаю свой телефон и захожу в этот чертов логово пафоса. Профиль этой Ксюши.

Листаю. Фото. Видео. Бесконечные «сторис» с завтраками в постель, отелями и фильтрами, которые стирают с лица не только морщины, но и остатки совести.

И за всем этим лоском железобетонная, сытая уверенность существа, которое привыкло, что его капризы — это закон, а его мнение — истина в последней инстанции.

bannerbanner