Автобиография йога

[Прим. 8–2] От латинского корня crescere – «увеличение». За свой крескограф и другие изобретения Бос в 1917 году был посвящен в рыцари.

[Прим. 8–3] Цветок лотоса – древний божественный символ Индии; его раскрывающиеся лепестки указывают на расширение души; обладая чистой красотой, он растет из грязи, что символизирует благие духовные обещания.

[Прим. 8–4] «В настоящее время Индия попадает в поле зрения американских студентов только по чистой случайности. В восьми университетах (Гарвард, Йель, Колумбия, Принстон, Университет Джона Хопкинса, университеты Пенсильвании, Чикаго и Калифорнии) есть кафедры индологии или санскрита, но Индия практически не представлена на факультетах истории, философии, изобразительного искусства, политологии, социологии или на каких-либо других факультетах, где изучается интеллектуальный опыт, в который, как мы уже видели, Индия внесла большой вклад. […] Поэтому мы считаем, что ни один учебный факультет, особенно гуманитарный, ни в одном крупном университете не может считаться полностью оснащенным без специалиста, который работал бы на стыке своей дисциплины с индологией. Мы также считаем, что каждое учебное заведение, готовящее своих выпускников к разумной работе в том мире, в котором им предстоит жить, должен иметь в своем штате ученого, компетентного в области индийской цивилизации». – Выдержки из статьи профессора У. Нормана Брауна из Пенсильванского университета, которая появилась в майском выпуске «Бюллетеня Американского совета научных обществ» за 1939 год, 15th Street, 907, Вашингтон (округ Колумбия). Этот выпуск (№ 28) содержит более 100 страниц «Базовой библиографии по индийским исследованиям».

[Прим. 8–5] Древним индусам была хорошо известна атомная структура вещества. Одной из шести систем индийской философии является Вайшешика, от санскритского корня visesas, «атомарная индивидуальность». Одним из выдающихся толкователей Вайшешики был Аулукья, которого также называли «Канада, пожиратель атомов»; он родился около 2800 лет назад.

В статье, опубликованной в журнале «Восток-Запад» в апреле 1934 года, было дано следующее краткое изложение научных знаний Вайшешики:

«Хотя современная “атомная теория” обычно считается новым достижением науки, она была блестяще изложена давным-давно Канадой, пожирателем атомов. Санскритское слово “ану” правильно переводится как “атом” в буквальном греческом значении этого слова – “неразрезанный” или “неделимый”. Другие научные трактаты Вайшешики, созданные до нашей эры, рассматривают, кроме прочего, следующие темы: (1) движение иголок к магнитам, (2) циркуляция воды в растениях, (3) акаш, или эфир, инертный и бесструктурный, как основа для передачи тонких сил, (4) солнечный огонь как причина всех других форм тепла, (5) тепло как причина молекулярных изменений, (6) закон всемирного тяготения, обусловленный свойством земных атомов иметь силу гравитации или нисходящего притяжения, (7) кинетическая природа всей энергии; причинность, как всегда, коренится в расходовании энергии или перераспределении движения, (8) всеобщее растворение в результате распада атомов, (9) излучение тепловых и световых лучей, бесконечно малых частиц, разлетающихся во всех направлениях с немыслимой скоростью (современная теория “космических лучей”), (10) относительность времени и пространства.

Вайшешика приписывала происхождение мира атомам, вечным по своей природе, то есть их изначальным особенностям. Считалось, что эти атомы обладают непрерывным колебательным движением. […] Недавнее открытие, что атом – это миниатюрная солнечная система, не было бы новостью для древних философов-вайшешиков, которые также свели время к его математическому понятию, описав наименьшую единицу времени как период, за который атом проходит свою единицу пространства.

[Прим. 8–6] Манмохан Гхош перевел с бенгальского Рабиндраната Тагора на Вишва-Бхарати.

Глава 9. Блаженный преданный и его космический роман

• Сядь, пожалуйста, маленький господин. Я разговариваю с Божественной Матерью.

Я молча вошел в комнату, охваченный благоговейным трепетом. Меня буквально ослепила ангельская внешность мастера Махасайи. С шелковистой белой бородой и большими блестящими глазами, он казался воплощением чистоты. По его вздернутому подбородку и сложенным на груди рукам я понял, что мой первый визит отвлек его от молитвы.

Его простые слова приветствия произвели на меня самое сильное впечатление, какое я когда-либо испытывал. Смерть моей матери и последующее горькое чувство утраты я считал мерой всех страданий. Теперь же неописуемой душевной пыткой стала агония разлуки с Божественной Матерью. Я со стоном рухнул на пол.

– Маленький господин, успокойся! – святой искренне расстроился.

Оставленный в каком-то океанском одиночестве, я ухватился за его ноги, как за единственный спасительный плот.

– Святой господин, прошу вашего заступничества! Спросите Божественную Мать, найду ли я какую-нибудь милость в Ее глазах!

Такое обещание дать нелегко; учитель вынужденно хранил молчание.

Вне всякого сомнения, мастер Махасайя вел интимные беседы со Вселенской Матерью. Было глубоким унижением осознавать, что мои глаза не способны увидеть Ту, которая даже сейчас ясно видна безупречному взгляду святого. Бесстыдно сжимая его ноги, глухой к его мягким увещеваниям, я снова и снова молил его о заступничестве.

– Я передам Возлюбленной твою просьбу.

Капитуляция мастера сопровождалась медленной, сочувственной улыбкой. Какой силой должны были обладать эти несколько слов, чтобы принести моему существу такое сладостное освобождение от сиротства?

– Господин, помните о своем обещании! Я скоро вернусь за Ее посланием!

Хотя всего мгновение назад я всхлипывал от горя, теперь в моем голосе зазвенело радостное предвкушение.

Спускаясь по длинной лестнице, я не мог отделаться от воспоминаний. В этом доме на Амерст-стрит, 50, где ныне располагалась резиденция мастера Махасайи, когда-то жила моя семья. Этот дом был местом смерти моей матери. Здесь мое человеческое сердце когда-то разрывалось от тоски по исчезнувшей маме – и здесь же из-за невозможности обратиться к Божественной Матери я сегодня чувствовал себя так, будто мой дух распяли на кресте. О, эти священные стены, безмолвные свидетели моих тяжких ран и окончательного исцеления!

Торопливыми шагами я вернулся домой на Гурпар-роуд. Уединившись на своей маленькой мансарде, я до позднего вечера предавался медитации. Внезапно темноту теплой индийской ночи озарило чудесное видение.

Окруженная сиянием, передо мной стояла Божественная Мать. В ее нежно улыбающемся лице воплотилось все самое прекрасное:

– Я всегда любила тебя! Я всегда буду любить тебя!

Она исчезла, а небесные звуки все еще звенели в воздухе.

На следующее утро, как только солнце успело подняться на приличную высоту, я нанес второй визит мастеру Махасайе. Поднявшись по лестнице в доме пронзительных воспоминаний, я добрался до его комнаты на четвертом этаже. Ручка закрытой двери была обернута тканью; я почувствовал намек на то, что святой желал уединения. Пока я нерешительно стоял на лестничной площадке, учитель приветливо распахнул дверь. Я преклонил колени у его святых ног. Пребывая в игривом настроении, я придал своему лицу серьезное выражение, скрывающее божественный восторг.

– Господин, я пришел за новостями – хотя и, признаюсь, очень рано! Говорила ли что-нибудь обо мне Возлюбленная Мать?

– Ты озорник, маленький господин!

Больше он ничего не сказал. Очевидно, моя напускная серьезность не произвела на него впечатления.

– Почему вы так таинственны, так уклончивы? Разве святые никогда не говорят прямо? – возможно, я был немного дерзок.

– Тебе непременно нужно меня испытывать? – его спокойные глаза были полны понимания. – Думаешь, я сейчас должен что-то добавить к тому заверению, которое ты получил вчера в десять часов вечера от самой Прекрасной Матери?

Мастер Махасайя открыл шлюзы моей души: я снова упал ниц к его стопам. Но на этот раз мои слезы полились от блаженства, а не от невыносимой боли.

– Ты думаешь, что твоя преданность не затронула Бесконечного Милосердия? Божественная Мать, которой ты поклонялся как в человеческих, так и в божественных формах, не способна не откликнуться на твой отчаянный зов.

Кем был этот простой святой, чья малейшая просьба, обращенная к Вселенскому Духу, встречала благосклонное согласие? Его роль в мире была скромной, как и подобает величайшему смиренномудрию из всех известных мне. В этом доме на Амерст-стрит учитель Махасайя [Прим. 9–1] руководил небольшой средней школой для мальчиков. С его губ не срывалось ни единого слова порицания; установленная им дисциплина не опиралась ни на какие правила или наказания. В этих скромных аудиториях преподавали высшую математику и химию любви, которой не найти в учебниках. Мастер распространял свою мудрость не путем непреложных наставлений, а скорее на манер духовного вируса. Охваченный бесхитростной страстью к Божественной Матери, святой требовал внешних форм уважения не больше, чем ребенок.

– Я не твой Гуру; он придет немного позже, – сказал он мне. – Благодаря его руководству твои переживания Божественного, которые ощущаются как любовь и преданность, будут переложены на его язык бездонной мудрости.

Каждый вечер я отправлялся на Амерст-стрит. Мне нужна была божественная чаша мастера Махасайи – и она была настолько полной, что на меня ежедневно проливались капли ее духовного содержимого. Никогда прежде я не склонялся в глубоком почтении; теперь же я почувствовал, что это неизмеримая привилегия – хотя бы ступать по той земле, которую освятил мастер Махасайя. Однажды вечером я принес ему цветочную гирлянду:

– Господин, пожалуйста, наденьте эту гирлянду из свежих цветков чампаки. Я собрал ее специально для вас.

Но мастер застенчиво отмахнулся и несколько раз отказался от этой чести. Потом, заметив мою обиду, он наконец улыбнулся в знак согласия.

– Поскольку мы оба поклоняемся Матери, ты можешь возложить гирлянду на этот телесный храм в качестве подношения Той, кто обитает внутри.

В его обширной натуре не было такого места, где могли бы утвердиться эгоистические соображения.

– Давайте отправимся завтра в храм Дакшинешвар, навеки освященный моим Гуру, – сказал мастер Махасайя, учителем которого был христоподобный Шри Рамакришна Парамаханса.

На следующее утро мы совершили четырехмильное путешествие на лодке по Гангу. Мы вошли в девятиглавый храм Кали, где на отполированном серебряном лотосе с тысячей тщательно обработанных лепестков покоятся фигуры Божественной Матери и Шивы. Мастер Махасайя сиял от восхищения. Он был погружен в свой неиссякаемый роман с Возлюбленной. Когда он произносил ее имя, мое восхищенное сердце, казалось, разбивалось на тысячу кусочков.

Позже мы прогулялись по священным местам и остановились в тамарисковой роще. Источаемая этими деревьями манна символизировала божественную пищу, которую даровал мастер Махасайя. Его божественные заклинания продолжались. Я неподвижно сидел на траве среди пушистых розовых цветов тамариска. Временно отсутствуя в теле, я воспарил в небесном облике.

Это было первое из многих паломничеств в Дакшинешвар со святым учителем. От Мастера я узнал, что такое нежность Бога в его материнском аспекте, или Божественное Милосердие. Этого святого, похожего на ребенка, мало привлекал отцовский аспект, или Божественная Справедливость. Строгие, требовательные, математически выверенные суждения были чужды его мягкой натуре. «Он может послужить земным прототипом для небесных ангелов!» – с нежностью подумал я, наблюдая за ним однажды во время молитвы.

Без малейшего намека на порицание или критику, он смотрел на мир глазами, давно знакомыми с Первозданной Чистотой. Его тело, разум, речь и поступки без особых усилий гармонировали с простотой его души. Избегая личных утверждений, святой заканчивал все свои мудрые советы неизменной данью уважения:

– Так сказал мне мой учитель.

Его отождествление со Шри Рамакришной было настолько глубоким, что мастер Махасайя больше не своими собственными считал мысли, возникающие в его уме.

Однажды вечером, держась за руки, мы со святым прогуливались неподалеку от его школы. Мою радость омрачило появление самодовольного знакомого, который стал обременять нас долгой беседой.

– Я вижу, этот человек тебе не нравится, – шепот святого, обращенный ко мне, звучал слишком тихо для того, чтобы эгоист, завороженный собственным монологом, мог его услышать. – Я говорил об этом с Божественной Матерью; она понимает наше печальное положение. Она пообещала, что напомнит ему о более срочном деле, как только мы доберемся до того красного дома.

Мои глаза были прикованы к месту спасения. Дойдя до красных ворот, мужчина необъяснимым образом развернулся и ушел, не закончив фразу и не попрощавшись. В спертом воздухе повеяло умиротворением.

На другой день я в одиночестве прогуливался неподалеку от железнодорожной станции Хаора. На мгновение я задержался у храма, мысленно ворча на небольшую группу мужчин, которые неистово пели нараспев, ударяя в барабаны и цимбалы. «В своих механических повторениях они используют божественное имя Господа без всякой преданности», – подумал я.

Внезапно меня изумило быстрое приближение мастера Махасайи.

– Сэр, как вы сюда попали?

Святой, проигнорировав мой вопрос, ответил на мои мысли:

– Не правда ли, маленький господин, что имя Возлюбленной звучит сладко из уст любого человека, как мудрого, так и невежественного?

Он нежно обнял меня одной рукой; я почувствовал, что меня несут на его ковре-самолете к Милосердному Присутствию.

В другой день мастер Махасайя задал мне удивительный вопрос:

– Хочешь увидеть парочку биоскопов?

В то время в Индии этот термин использовался для обозначения кинофильмов. Я согласился, поскольку меня радовала возможность находиться в его обществе при любых обстоятельствах. Быстрым шагом мы пришли в сад перед Калькуттским университетом. Мой спутник указал на скамейку возле пруда-гольдигхи:

– Давай присядем на несколько минут. Мой Учитель просил меня медитировать всякий раз, когда я вижу водный простор. Здесь его безмятежность напоминает нам о безграничном спокойствии Бога. Как любые предметы отражаются в воде, так и вся вселенная отражается в озере Космического Разума. Так часто говорил мой Гурудэв.

Вскоре мы вошли в университетский зал, где как раз шла лекция. Она оказалась ужасно скучной, хотя время от времени профессор пытался разнообразить повествование слайдовыми иллюстрациями, столь же неинтересными. «Так вот какой биоскоп учитель хотел мне показать!» – мелькнула нетерпеливая мысль. Однако я не хотел обижать святого, демонстрируя скуку на своем лице. Он доверительно наклонился ко мне.

– Я вижу, маленький господин, что вам не нравится этот биоскоп. Я сказал об этом Божественной Матери; она полностью согласна с нами обоими. Она говорит мне, что электрический свет сейчас погаснет и не зажжется снова, пока у нас не появится возможность улизнуть из этого помещения.

Едва он это прошептал, как зал погрузился в темноту. Пронзительный голос лектора изумленно стих. Опомнившись, выступающий произнес:

– Похоже, в этом зале неисправна электропроводка.

За эти несколько секунд мы с мастером Махасайей благополучно вышли за порог. Оглянувшись из коридора, я увидел, что сцена нашего мученичества снова осветилась.

– Маленький господин, этот биоскоп тебя разочаровал [Прим. 9–2], но я думаю, что другой тебе понравится.

Мы со святым стояли на тротуаре перед зданием университета. Он нежно похлопал меня по груди в области сердца.

Воцарилась преображающая тишина. Бывает, что современные «говорящие» фильмы превращаются в «немые», когда выходит из строя звуковая аппаратура – точно так же земная суета каким-то странным чудом замерла по мановению Божественной Руки. Пешеходы – а также проезжающие мимо троллейбусы, автомобили, запряженные волами повозки и наемные экипажи с железными колесами – теперь двигались бесшумно. Словно обладая всепронизывающим зрением, я с одинаковой легкостью видел все – и впереди меня, и позади, и по сторонам. Перед моим взором беззвучно пронеслось все зрелище жизни этого маленького района Калькутты. Панораму пронизывало мягкое свечение, словно отблеск огня, смутно различимый под тонким слоем пепла.

Мое собственное тело казалось не более чем одной из множества теней, хотя и было неподвижным, в то время как другие безмолвно сновали взад и вперед. Несколько мальчиков, моих друзей, подошли и прошли мимо; они смотрели прямо на меня, но не узнавали.

Эта уникальная пантомима принесла мне невыразимый экстаз. Я жадно пил из какого-то блаженного источника. Внезапно мастер Махасайя еще раз мягко ударил меня в грудь. Истошный гам мирской жизни обрушился на мои неподготовленные уши. Я пошатнулся, словно резко пробудившись от призрачного сна. Трансцендентное вино утекло за пределы моей досягаемости.

– Маленький господин, я вижу, второй биоскоп пришелся тебе по вкусу, – улыбнулся святой.

Я начал падать перед ним на колени в знак благодарности, однако он остановил меня:

– Перестань, пожалуйста. Ты же знаешь, что и в твоем храме присутствует Бог! Я не позволю Божественной Матери касаться моих ног твоими руками!

Когда мы с мастером, непритязательным на вид, уходили с многолюдного тротуара, нас легко было принять за пьяных. Я чувствовал, что опускающиеся вечерние тени, опьяненные Богом, тоже нас понимают. Когда тьма оправилась от ночного беспамятства, я встретил новое утро, уже лишенный восторженного настроения. Но в моей памяти навсегда сохранился серафический сын Божественной Матери – мастер Махасайя!

Пытаясь скупыми словами воздать должное его доброте, я задаюсь вопросом, знали ли мастер Махасайя и другие святые с глубоким видением, чьи пути пересеклись с моим, что годы спустя, в западной стране, я буду в этой книге описывать их жизни, полные преданности Богу. Их предвидение не удивило бы ни меня, ни, надеюсь, моих читателей, которые до сих пор были со мной.

[Прим. 9–1] Это уважительные титулы, которыми к нему обычно обращались. Его звали Махендра Нат Гупта; свои литературные произведения он подписывал просто «М».

[Прим. 9–2] Оксфордский словарь английского языка дает такое редкое определение биоскопа – «взгляд на жизнь или то, что дает такой взгляд».

Таким образом, выбор мастером Махасайей этого слова был особенно оправдан.

Глава 10. Я встречаю своего Учителя Шри Юктешвара

«Вера в Бога может сотворить любое чудо, кроме одного – сдачи экзамена без подготовки».

Я с отвращением захлопнул книгу, которую взял в руки в какой-то момент.

«Такой тон свидетельствует о полном отсутствии веры у этого писателя, – подумал я. – Бедняга, он очень уважает полуночные бдения над книгами!»

Я пообещал отцу, что окончу среднюю школу. Я не могу претендовать на право называться прилежным учеником. С течением времени я все реже бывал в классе и все чаще – в укромных местах вдоль калькуттских набережных для купания. К ним прилегают земли, на которых сжигают покойников; по ночам там жутковато, однако йоги считают эти места весьма привлекательными. Тот, кто хочет найти Бессмертную Сущность, не должен пугаться парочки ничем не приукрашенных черепов. В таком мрачном обиталище разнокалиберных костей очевидной становится человеческая неполноценность. Таким образом, мои полуночные бдения были совсем не такими, как у этого ученого автора.

Стремительно приближалась неделя выпускных экзаменов в Индуистской школе. Всем хорошо известно, что этот мучительный период внушает ужас, подобно могильным видениям. Тем не менее у меня на душе было спокойно. Бросая вызов вурдалакам, я получал знания, о которых не говорится в лекционных залах. Но мне недоставало мастерства Свами Пранабананды, который с легкостью оказывался в двух местах одновременно. Моя образовательная дилемма, несомненно, требовала безграничной изобретательности. Так я рассуждал, хотя многим это кажется нелогичным. Иррациональность преданного проистекает из тысячи необъяснимых проявлений мгновенного присутствия Бога в трудные минуты.

Однажды днем на Гурпар-роуд ко мне подошел одноклассник:

– Привет, Мукунда! В последнее время я тебя почти не вижу!

Под его дружелюбным взглядом я облегчил душу:

– Привет, Нанту! Да, в школе я невидимка, и это ставит меня в крайне неловкое положение.

Нанту, который был блестящим учеником, от души рассмеялся; мое затруднительное положение было не лишено комизма.

– Ты совершенно не готов к экзаменам! Полагаю, я должен тебе помочь!

Эти простые слова прозвучали для меня как божественное обещание; я с готовностью отправился домой к своему другу. Он любезно рассказал, как решать различные задачи, которые, по его мнению, преподаватели могли перед нами поставить.

– Эти вопросы – приманка, которая содержится в экзаменационной ловушке, и на нее попадутся многие доверчивые мальчики. Запомни мои ответы, и выйдешь целым и невредимым.

Когда я от него ушел, ночь была на исходе. Переполненный неожиданной эрудицией, я искренне молился, чтобы она сохранилась на несколько ближайших дней. Нанту подтянул меня по нескольким предметам, но из-за нехватки времени забыл про курс санскрита. Я с жаром напомнил Богу об этой оплошности.

На следующее утро я отправился на короткую прогулку и по пути усваивал свои новые знания в ритме размеренных шагов. В какой-то момент я срезал путь через сорняки на угловом участке, и мой взгляд упал на несколько разрозненных печатных листов. Один триумфальный прыжок – и я убедился, что это стихи на санскрите. В тот же день я нашел ученого, который согласился поправить мой неуверенный перевод. Его глубокий голос наполнил воздух непревзойденной, медовой красотой древнего языка [Прим. 10–1].

– Это исключительные строфы, – скептически заметил ученый. – Вряд ли они помогут тебе на экзамене.

Но именно знакомство с этим стихотворением позволило мне на следующий день сдать экзамен по санскриту. Кроме того, благодаря внимательной помощи, которую оказал мне Нанту, я получил минимальные успешные оценки по всем остальным предметам.

Отец был рад, что я сдержал слово и благополучно окончил школу. Я вознес благодарность Господу, чье единственное руководство ощущал во время своего визита к Нанту и прогулки по необычному маршруту через заваленный мусором участок. Разрабатывая своевременный план по спасению меня, Господь в шутку решил сделать его двухшаговым.

Наткнувшись на отброшенную недавно книгу, автор которой отрицал решающее влияние Бога в экзаменационных залах, я не мог не хихикнуть над собственным безмолвным комментарием: «Этот парень запутался бы еще больше, если бы я сказал ему, что божественная медитация среди трупов – это короткий путь к получению аттестата о среднем образовании!»

В своем новом ранге я теперь открыто планировал уйти из дома. Вместе со своим товарищем Джитендрой Мазумдаром [Прим. 10–2] я решил присоединиться к отшельничеству Махамандала в Бенаресе и пройти его духовную практику.

Однажды утром меня охватило отчаяние при мысли о предстоящей разлуке с семьей. После смерти матери моя привязанность к двум младшим братьям Сананде и Бишну стала особенно нежной. Я бросился в свое убежище, в маленькую мансарду, которая была свидетелем стольких сцен во время моей бурной садханы [Прим. 10–3]. Два часа из моих глаз сплошным потоком текли слезы, и после этого я почувствовал себя необыкновенно преображенным, словно находился под воздействием какого-то алхимического очищающего средства. Все привязанности [Прим. 10–4] исчезли; моя решимость искать Бога как Друга друзей укрепилась, как затвердевает лава, превращаясь в гранит. Я быстро закончил приготовления к путешествию. Когда я предстал перед отцом для последнего благословения, он огорчился:

– Прошу тебя в последний раз. Не оставляй меня и своих скорбящих братьев и сестер.

– Досточтимый отец, моя любовь к тебе невыразима! Но еще сильнее моя любовь к Небесному Отцу, который подарил мне самого совершенного из всех земных отцов. Отпусти меня, чтобы когда-нибудь я вернулся с более божественным пониманием.

С неохотного согласия своей родни я отправился догонять Джитендру, который уже был в Бенаресе, в отшельничестве. На месте меня сердечно приветствовал молодой главный свами Даянанда. Высокий и худощавый, с задумчивым выражением лица, он произвел на меня благоприятное впечатление. Его светлое лицо излучало спокойствие Будды.

Я был рад, что в моем новом доме была мансарда, где мне удавалось проводить рассветные и утренние часы. Члены ашрама, мало что знавшие о медитативных практиках, считали, что я должен посвящать все свое время организационным делам. Они хвалили меня за дневную работу в их офисе.