Автобиография йога

– Не пытайся поймать Бога так скоро! – такая насмешка с стороны одного из местных жителей сопровождала один из моих первых походов на чердак.

Я отправился к Даянанде, который сидел в своем маленьком святилище и увлеченно рассматривал далекий Ганг.

– Свамиджи [Прим. 10–5], я не понимаю, что от меня здесь требуется. Я стремлюсь к непосредственному восприятию Бога. Без Него мне не принесут удовлетворения принадлежность к какой-либо организации, вероисповедание или совершение добрых дел.

Священник в оранжевой тоге ласково похлопал меня по плечу. Изобразив шутливый упрек, он сделал замечание нескольким ученикам, находящимся поблизости:

– Не беспокойте Мукунду. Он привыкнет к нашим обычаям.

Стараясь быть вежливым, я не показал своих сомнений. Ученики вышли из комнаты, не слишком настаивая на моем исправлении. У Даянанды было для меня еще несколько слов.

– Мукунда, я вижу, что твой отец регулярно присылает тебе деньги. Пожалуйста, верни их ему, здесь они тебе не нужны. Второе предписание для твоей дисциплины касается еды. Даже если ты чувствуешь голод, не упоминай об этом.

Увидел ли он голод в моих глазах, я не знаю. Но я действительно был голоден и сознавал это слишком хорошо. Первый прием пищи в отшельничестве всегда назначали в полдень. У себя дома я привык плотно завтракать в девять часов.

Трехчасовая отсрочка с каждым днем становилась все более бесконечной. Прошли те годы в Калькутте, когда я мог упрекнуть повара за десятиминутное опоздание. Теперь я старался контролировать свой аппетит, а однажды устроил даже суточный пост. Следующего полудня я ждал с удвоенным нетерпением.

– Поезд Даянанды-джи опаздывает, и мы не будем есть, пока он не приедет, – сообщил мне Джитендра потрясающую новость.

Свами отсутствовал две недели, и теперь к его приезду было приготовлено много деликатесов. Воздух полнился аппетитными ароматами. Поскольку больше ничего не предлагалось, что еще можно было проглотить, кроме гордости за усердное соблюдение вчерашнего поста?

«Господи, поторопи поезд!»

Я подумал, что Небесный Покровитель вряд ли был причастен к запрету, посредством которого Даянанда заставил меня замолчать. Однако Божественное внимание могло повлиять на кое-что другое: часы медленно тикали, отмеряя час за часом. Когда наш лидер вошел в дверь, уже сгущалась темнота. Мое приветствие было исполнено неподдельной радости.

– Прежде чем мы сможем подать еду, Дайананда-джи примет ванну и помедитирует. – Джитендра снова прилетел ко мне в образе птицы, приносящей дурное предзнаменование.

Я был на грани обморока. Мой молодой желудок, не привыкший к лишениям, протестовал с утроенной силой. Передо мной, как призраки, проплывали образы жертв голода, которые я видел в детстве.

«Следующая смерть от голода в Бенаресе наступит прямо в этом скиту», – подумал я. В девять часов неминуемая гибель была предотвращена. Амброзийный призыв! Эта трапеза остается в памяти ярким воспоминанием об одном из лучших часов жизни.

И все же, поглощенный своим делом, я заметил, что Даянанда ел рассеянно. По-видимому, он был выше моих грубых удовольствий. К счастью, насытившись, я остался наедине с лидером в его кабинете.

– Свамиджи, разве вы не проголодались?

– О да! Последние четыре дня я провел без еды и питья. Я никогда не ем в поездах, наполненных разнородными вибрациями мирских людей. Я строго соблюдаю шастрические [Прим. 10–6] правила для монахов моего особого ордена. Кроме того, меня беспокоят некоторые проблемы нашей организационной работы. Сегодня вечером дома я забыл поужинать. К чему такая спешка? Завтра я возьму за правило нормально питаться. – Он весело рассмеялся.

Стыд охватил меня, как удушье. Но мой день, прошедший в мучениях, было нелегко забыть, и я отважился на еще одно замечание:

– Свамиджи, я озадачен. Предположим, что, следуя вашему наставлению, я никогда не буду просить еду, и никто мне ее не дает. Мне придется умереть с голоду.

– Тогда умри! – этот тревожный совет расколол воздух. – Умри, если придется, Мукунда! Никогда не признавайся, что живешь за счет пищи, а не за счет силы Божьей! Это он создал все формы питания. Тот, Кто наделил человека аппетитом, непременно позаботится о том, чтобы Его преданный получал поддержку! Не думай, что тебя поддерживает рис, деньги или люди. Смогут ли они помочь, если Господь лишит тебя дыхания жизни? Они просто Его косвенные инструменты. Разве пища у тебя в желудке переваривается благодаря твоему собственному умению? Воспользуйся мечом своей проницательности, Мукунда! Разруби цепи, которые сковывают свободу воли, и постигни Единую Причину!

Я чувствовал, как его язвительные слова проникают в самую суть. Исчезло извечное заблуждение, с помощью которого телесные потребности перехитряли душу. Там и тогда я ощутил самодостаточность Духа. За всю мою последующую жизнь, полную непрерывных путешествий, в каком же количестве незнакомых городов я воочию убеждался в полезности этого урока, полученного в бенаресском скиту!

Единственным сокровищем, которое сопровождало меня из Калькутты, был серебряный амулет садху, завещанный мне мамой. Долгие годы я носил его на теле, а теперь бережно спрятал у себя в комнате в ашраме. Чтобы еще раз порадоваться пророческому талисману, однажды утром я открыл запертую шкатулку. Запечатанная крышка оставалась нетронутой, но – о чудо! – амулет исчез. Я с грустью разорвал конверт и убедился наверняка: амулет, как и предсказал садху, исчез в эфире.

Мои отношения с последователями Даянанды неуклонно ухудшались. Домочадцы вели себя отчужденно, обиженные моим решительным нежеланием общаться. Моя строгая приверженность медитации на тот самый Идеал, ради которого я покинул дом и отказался от всех мирских амбиций, со всех сторон вызывала бессодержательную критику.

Терзаемый духовными муками, однажды на рассвете я поднялся на чердак, решив молиться, пока не получу ответа.

– Милосердная Мать Вселенной, научи меня Сама, будь то через видения или через Гуру, посланного Тобой!

Шли часы, а мои рыдания и мольбы оставались без ответа. Внезапно я почувствовал, что кто-то возносит меня в неописуемую сферу.

– Сегодня придет твой Учитель! – отовсюду и ниоткуда раздался божественный женский голос.

Это божественное переживание прервал крик, который донесся из совершенно определенного места в пространстве. Из кухни на первом этаже меня позвал молодой священник по прозвищу Хабу:

– Мукунда, хватит медитировать! Ты нужен для выполнения поручения.

В другой день я дал бы какой-нибудь нетерпеливый ответ, но сейчас просто вытер распухшее от слез лицо и покорно подчинился. Вместе с Хабу мы отправились на отдаленный рынок, расположенный в бенгальском районе Бенареса. Безжалостное индийское солнце еще не достигло зенита, а мы уже делали покупки. Мы пробирались сквозь пеструю толпу домохозяек, гидов, священников, просто одетых вдов, величественных брахманов и вездесущих священных быков. Проходя по одному из неприметных рыночных рядов, я повернул голову и оглядел узкое пространство.

В конце ряда неподвижно стоял человек в типичной накидке свами, похожий на Христа. Он показался мне таким знакомым, что на мгновение я жадно впился в него взглядом. Затем меня охватило сомнение. «Ты путаешь этого странствующего монаха с кем-то из своих знакомых, – подумал я. – Мечтатель, иди вперед».

Через десять минут, шагая позади Хабу, я почувствовал невиданную тяжесть в ногах. Они словно окаменели и не могли нести меня дальше. Я с трудом развернулся в обратную сторону – ноги ожили и задвигались. Я попытался продолжить путь вслед за Хабу – ноги опять сковала неподвижность. «Святой магнетически притягивает меня к себе!» – с этой мыслью я вложил свои свертки в руки Хабу. Он с удивлением наблюдал за беспорядочными движениями моих ног и теперь расхохотался:

– Что с тобой? Ты с ума сошел?

Охваченный бурными эмоциями, я не сумел сказать ни слова и молча поспешил прочь. Возвращаясь по своим следам, словно на крыльях, я добрался до того узкого ряда. Бросив вперед быстрый взгляд, я увидел неподвижную фигуру: человек в тоге пристально смотрел в мою сторону. Несколько торопливых шагов, и я оказался у его ног.

– Гурудэв! [Прим. 10–7]

Этот божественный лик я видел в тысяче своих видений. Я знал эту львиную голову с ниспадающими локонами и спокойное лицо с заостренной бородой. Эти безмятежные глаза часто проглядывали сквозь мрак моих ночных грез, тая в себе обещание, которое я не до конца понимал.

– О мой родной, ты пришел ко мне! – мой Гуру снова и снова повторял эти слова на бенгали, и его голос дрожал от радости. – Сколько лет я ждал тебя!

Мы погрузились в безмолвное единство; слова казались совершенно излишними. Красноречие беззвучным напевом изливалось из сердца Учителя к ученику. Безошибочное прозрение показало мне, что Гуру знает Бога и приведет меня к Нему. Мрачность этой жизни растворилась в хрупком рассвете пренатальных воспоминаний. Драматичное время! Прошлое, настоящее и будущее сменяют друг друга. Уже не первое солнце застает меня у этих святых стоп!

Гуру взял меня за руку и повел в свою временную резиденцию, которая располагалась в районе Рана Махал. Его атлетическое тело двигалось твердой поступью. Высокий и стройный, в свои пятьдесят пять лет он был активным и энергичным, как юноша. Его большие темные глаза красивой формы сияли бездонной мудростью. Вьющиеся волосы смягчали поразительно мощное выражение его лица. В нем неуловимо сочетались сила и мягкость.

Когда мы шли по каменному балкону дома с видом на Ганг, Гуру ласково сказал:

– Я отдам тебе свои обители отшельника и все, чем владею.

– Господин, я пришел за мудростью и общением с Богом. Вот какие сокровища я ищу!

Быстрые индийские сумерки наполовину опустили занавес, прежде чем Учитель заговорил снова. В его глазах была неизмеримая нежность:

– Я дарю тебе свою безусловную любовь.

Драгоценные слова! Следующее подтверждение его любви я получил только спустя четверть века. Пылкость была чужда устам Гуру; его океаническим сердцем стало молчание.

– А ты подаришь мне такую же безусловную любовь? – он смотрел на меня с детской доверчивостью.

– Я буду любить тебя вечно, Гурудэв!

– Обычная любовь эгоистична, она коренится в желаниях и их удовлетворении. Божественная любовь не знает условий, границ и перемен. От пронзительного прикосновения чистой любви человеческое сердце замирает навсегда. Если когда-нибудь, – смиренно добавил он, – ты увидишь, что я теряю способность осознавать Бога, пожалуйста, пообещай, что положишь мою голову к себе на колени и поможешь мне вернуться к Космическому Возлюбленному, которому мы оба поклоняемся.

Затем он поднялся в сгущающейся темноте и отвел меня во внутреннюю комнату. Пока мы ели манго и миндальные конфеты, он ненавязчиво вплетал в свой разговор глубокое знание моей натуры. Я был поражен величием его мудрости, изысканно сочетающейся с врожденным смирением.

– Не печалься из-за амулета. Он выполнил свою задачу.

Очевидно, Гуру видел всю мою жизнь, словно отраженную в божественном зеркале.

– Живая реальность твоего присутствия, Учитель, – это радость, превосходящая любые символы.

– Пришло время перемен, поскольку ты, к несчастью, живешь в отшельничестве.

Я ничего не говорил о своей жизни: теперь это казалось излишним! Кроме того, судя по его естественной и бесстрастной манере, он не хотел вызывать удивленные возгласы своим ясновидением.

– Тебе следует вернуться в Калькутту. Зачем лишать родственников своей любви к человечеству?

Это предложение меня встревожило. Мои родные предсказывали, что я вернусь, хотя я не откликался на их многочисленные просьбы, выраженные в письмах.

– Позвольте птенцу полетать в метафизических небесах, – когда-то заметил Ананта. – Он устанет в тяжелой и плотной атмосфере. Мы еще увидим, как он устремится к дому, сложит крылья и смиренно отдохнет в нашем семейном гнездышке.

Это обескураживающее сравнение было еще свежо в моей памяти, и я твердо решил не «устремляться» в направлении Калькутты.

– Господин, я не вернусь домой. Но за вами я последую куда угодно. Пожалуйста, дайте мне ваш адрес и ваше имя.

– Свами Шри Юктешвар Гири. Моя главная обитель находится в Серампуре, на Рай-Гат-лейн. Я приехал сюда всего на несколько дней, чтобы навестить свою мать.

Я удивлялся, сколь замысловато Бог играет со Своими преданными. Серампур лежал всего в двенадцати милях от Калькутты, но я, бывая в тех местах, никогда не видел своего Гуру. Для того чтобы встретиться, нам обоим пришлось отправиться в древний город Каси (Бенарес), освященный воспоминаниями о Лахири Махасайе. Кроме того, землю Бенареса в свое время благословили ступни Будды, Шанкарачарьи и других йогов, подобных Христу.

– Ты придешь ко мне через четыре недели, – голос Шри Юктешвара впервые прозвучал сурово. – Я признался в своей вечной любви и поделился счастьем от того, что нашел тебя, – вот почему ты проигнорировал мою просьбу. В следующий раз, когда мы встретимся, тебе придется вновь пробудить мой интерес: я не так-то легко приму тебя в ученики. Необходимо полное подчинение моим строгим инструкциям.

Я упрямо молчал. Гуру легко разобрался в моих трудностях:

– Ты думаешь, родственники будут смеяться над тобой?

– Я не вернусь.

– Ты вернешься через тридцать дней.

– Никогда.

Я почтительно склонился к его ногам и удалился, так и не разрядив возникшую напряженность. Пробираясь в полуночной тьме, я задавался вопросом, почему эта чудесная встреча закончилась на такой негармоничной ноте. Симметричные весы майи уравновешивают горем любую радость! Мое юное сердце все еще вело себя неподатливо под преображающими пальцами Гуру.

На следующее утро я заметил возросшую враждебность со стороны моих соседей – обитателей скита. Дни стали наполняться неизменной грубостью. Через три недели Дайананда выехал из ашрама, направляясь на конференцию в Бомбее, – и над моей несчастной головой тут же разразилась буря:

– Мукунда – паразит, который принимает гостеприимство отшельников как должное, без всякой благодарности.

Услышав это замечание, я впервые пожалел о том, что некоторое время назад послушно отослал деньги отцу. С тяжелым сердцем я отправился на поиски своего единственного друга Джитендры.

– Я ухожу. Пожалуйста, передай Дайананде-джи мои искренние сожаления, когда он вернется.

– Я тоже уйду! – решительно заявил Джитендра. – Мои попытки медитировать встречают здесь не больше одобрения, чем твои.

Эти слова меня обрадовали, и я признался:

– Я встретил святого, подобного Христу. Давай навестим его в Серампуре.

И вот «птица» приготовилась «пролететь» в опасной близости от Калькутты!

[Прим. 10–1] «Санскрита» – отточенный, завершенный. Язык санскрит – старший брат всех индоевропейских языков. Его алфавит называется «дэванагари», буквально – «божественная обитель». «Кто знает мою грамматику, тот знает Бога!» – сказал когда-то Панини, великий филолог Древней Индии, отдавая должное математическому и психологическому совершенству санскрита. Тот, кто хочет проследить язык до его корня, действительно должен стать всеведущим.

[Прим. 10–2] Это не тот Джатинда (Джатин Гхош), который прославился своим отвращением к тиграм!

[Прим. 10–3] Путь, или предварительная дорога к Богу.

[Прим. 10–4] Индуистские Священные писания учат, что семейная привязанность обманчива, если она мешает преданному искать Бога – который дает все блага, в том числе и любящих родственников, не говоря уже о самой жизни. Иисус учил подобным образом: «Кто Моя мать и кто Мои братья?» (Евангелие от Матфея 12:48.)

[Прим. 10–5] «Джи» – обычный уважительный суффикс. Особенно часто его используют при прямом обращении, например, «свамиджи», «гуруджи», «Шри Юктешвар-джи», «парамханса-джи».

[Прим. 10–6] Относится к шастрам, буквально «священным книгам», включающим четыре класса священных писаний – Шрути, Смрити, Пураны и Тантры. Эти всеобъемлющие трактаты охватывают все аспекты религиозной и общественной жизни, а также области права, медицины, архитектуры, искусства и т. д. Шрути – это «непосредственно услышанные», или «богооткровенные», Священные писания, Веды. Смрити, или «запомнившиеся» знания, были в далеком прошлом записаны в виде самых длинных эпических поэм в мире – «Махабхараты» и «Рамаяны». Пураны – это «древние» аллегории. Тантры – «обряды», или «ритуалы»; эти трактаты передают глубокие истины под покровом детального символизма.

[Прим. 10–7] «Божественный учитель» – обычное санскритское название духовного наставника. Я перевожу это на английский просто как «Мастер».

Глава 11. Два безденежных мальчика в Бриндабане

– Мукунда, если отец лишит тебя наследства, это пойдет тебе только на пользу! Как глупо ты растрачиваешь свою жизнь! – донеслась до моих ушей проповедь старшего брата.

Мы с Джитендрой только что сошли с поезда, покрытые пылью с ног до головы, и явились в дом Ананты, который недавно перевелся из Калькутты в древний город Агру. Брат работал главным бухгалтером на железной дороге Бенгалия – Нагпур.

– Ты хорошо знаешь, Ананта, что я ищу наследство, которое достанется мне от Небесного Отца.

– Сначала деньги, а Бог может прийти позже! Кто знает? Жизнь иногда бывает слишком долгой.

– Бог превыше всего, а деньги – Его рабы! Кто знает? Жизнь может быть слишком короткой.

Моя реплика была вызвана необходимостью момента и не содержала в себе никаких предчувствий. Однако время Ананты подошло к концу очень быстро: несколько лет спустя [Прим. 11–1] он вступил в страну, где денежные знаки не имеют значения ни в первую очередь, ни в последнюю.

– Полагаю, что в тебе говорит мудрость отшельника. Однако ты, как я вижу, покинул Бенарес.

Глаза Ананты удовлетворенно блестели: он все еще надеялся закрепить мои связи в семейном гнезде. Я покачал головой:

– Мое пребывание в Бенаресе было не напрасным! Я нашел там все, к чему стремилось мое сердце! И можешь быть уверен: то был не твой ученый муж и не его сын!

Ананта рассмеялся вместе со мной; ему пришлось признать, что выбранный им «ясновидящий» из Бенареса оказался недальновидным.

– Каковы твои планы, мой странствующий брат?

– Джитендра уговорил меня приехать в Агру, – объяснил я. – Здесь мы полюбуемся красотами Тадж-Махала [Прим. 11–2], а затем отправимся к моему новому Гуру, у которого есть обитель в Серампуре.

Ананта гостеприимно позаботился о нашем комфорте. Несколько раз в течение вечера я замечал, как он задумчиво смотрит на меня.

«Я знаю этот взгляд! – думал я. – Назревает заговор!»

Развязка произошла во время нашего раннего завтрака. Ананта с невинным видом повторил вчерашнюю колкость:

– Значит, ты чувствуешь себя совершенно независимым от богатства отца?

– Я осознаю свою зависимость от Бога.

– Слова ничего не стоят! До сих пор жизнь тебя защищала! Но каким было бы твое положение, если бы тебе пришлось полагаться на Невидимую Руку в поисках пищи и крова! Скоро ты начал бы просить милостыню на улицах!

– Никогда! Я не стал бы доверять прохожим больше, чем Богу! Он может придумать для Своего преданного тысячу способов, помимо чаши для подаяний!

– Все это пустая риторика! Что, если я предложу тебе проверить твою хваленую философию в этом материальном мире?

– Я соглашусь! Ты ограничиваешь Бога рамками умозрительного мира?

– Посмотрим. Сегодня у тебя будет возможность дополнить или подтвердить мои взгляды! – Ананта выдержал драматическую паузу, затем заговорил медленно и серьезно. – Я хочу сегодня утром отправить тебя и твоего товарища-соученика Джитендру в близлежащий город Бриндабан. Вы не должны брать с собой ни единой рупии; вы не должны просить подаяние ни в виде еды, ни в виде денег; вы не должны никому рассказывать о своем затруднительном положении; вы не должны оставаться без еды; и вы не должны застрять в Бриндабане. Если вы вернетесь в мое бунгало до двенадцати часов ночи, не нарушив ни одного из этих правил, то вы успешно пройдете испытание, и я буду самым удивленным человеком в Агре!

– Я принимаю вызов.

Я не чувствовал сомнений сердцем и не выразил их голосом. В памяти радостно ожили прежние божественные благодеяния: мое исцеление от смертельной холеры, вызванное вмешательством образа Лахири Махасайи; игривый подарок нам с Умой в виде двух воздушных змеев на крыше в Лахоре; амулет удачи посреди моего уныния; решающее послание, которое передал мне неизвестный садху рядом с домом пандита в Бенаресе; видение Божественной Матери и Ее величественные слова любви; Ее быстрое внимание к моим незначительным затруднениям, переданное через Мастера Махасайю; внезапное руководство, которое материализовало мой аттестат о среднем образовании; и, наконец, величайшее благо – мой живой Учитель, возникший из мглы видений всей моей жизни. Ничто не заставит меня признать, что моя «философия» не выдержит очередной схватки на суровом испытательном полигоне этого мира!

– Твоя готовность делает тебе честь. Я немедленно провожу тебя на поезд. – Ананта повернулся к Джитендре, который стоял с открытым ртом. – Ты должен пойти со мной в качестве свидетеля и, скорее всего, такой же жертвы!

Полчаса спустя у нас с Джитендрой были билеты для импровизированного путешествия в один конец. В укромном уголке вокзала мы подверглись личному досмотру. Ананта быстро убедился, что мы не спрятали на себе никаких сокровищ: наши простые дхоти [Прим. 11–3] скрывали не больше, чем было необходимо.

Когда в духовную сферу вторгся серьезный финансовый вопрос, мой товарищ запротестовал:

– Ананта, дай мне на всякий случай одну или две рупии. Тогда я смогу в случае чего прислать тебе телеграмму.

– Джитендра! – в моем восклицании прозвучал резкий упрек. – Я не буду продолжать испытание, если ты возьмешь денежный залог.

– В звоне монет есть что-то успокаивающее.

Под моим суровым взором Джитендра больше ничего не сказал.

– Мукунда, я не бессердечный человек…

В голосе Ананты послышались нотки смирения. Видимо, его мучила совесть – возможно, за то, что он отправил двух неплатежеспособных мальчиков в чужой город, или за его собственный религиозный скептицизм.

– Если по какой-то случайности или милости ты успешно пройдешь это испытание в Бриндабане, – продолжал он, – я попрошусь к тебе в ученики.

Это обещание прозвучало несколько необычно, но и сам случай был необычным. В индийской семье старший брат редко кланяется младшим; его уважают и слушаются лишь немногим меньше, чем отца. Но у меня не оставалось времени на комментарии: на перроне раздался свисток локомотива.

Пока наш поезд преодолевал первые мили, Джитендра мрачно хранил молчание. Наконец он пришел в себя и, наклонившись, больно ущипнул меня за неудобное место.

– Я не вижу никаких признаков того, что Бог собирается нас кормить!

– Успокойся, Фома Неверующий. Господь над этим работает.

– Ты можешь сделать так, чтобы Он поторопился? Меня охватывает лютый голод при одной только мысли о том, какая перспектива перед нами открывается. Я выехал из Бенареса, чтобы посмотреть мавзолей Тадж-Махал, а не для того, чтобы лечь в мой собственный мавзолей!

– Не унывай, Джитендра! Мы впервые увидим священные чудеса Бриндабана [Прим. 11–4]. Мне радостно сознавать, что скоро мы ступим на землю, освященную стопами Господа Кришны.

Дверь нашего купе открылась, и вошли двое мужчин. Поезд тронулся, устремляясь к конечной станции. Один из незнакомцев неожиданно проявил к нам интерес:

– Молодые люди, у вас есть друзья в Бриндабане?

– Это вас не касается! – я хмуро отвел взгляд.

– Вы, вероятно, убегаете от своих семей под влиянием чар Похитителя сердец [Прим. 11–5]. Я сам по натуре набожный человек. Я считаю своим прямым долгом позаботиться о том, чтобы вы получили пищу и кров в эту невыносимую жару.

– Нет, сэр, предоставьте нас самим себе. Вы очень добры, но ошибаетесь, считая нас беглецами.

Дальнейшего разговора не последовало: поезд остановился. Когда мы с Джитендрой спустились на платформу, наши случайные попутчики взяли нас за руки и вызвали извозчика.

Мы остановились перед ашрамом – величественным зданием, уединенно стоящим среди вечнозеленых деревьев на ухоженной территории. Наших благодетелей, очевидно, здесь хорошо знали: улыбчивый парень без лишних слов провел нас в гостиную. Вскоре туда с достоинством вошла высокая пожилая женщина.

– Гаури Ма, принцы не смогли приехать, – сказал один из мужчин хозяйке ашрама. – В последний момент их планы изменились, и они просили передать свое искреннее сожаление. Но мы привели еще двух гостей. Мы познакомились с этими юношами в поезде, и меня потянуло к ним как к преданным Господа Кришны.

– Прощайте, юные друзья, – наши попутчики направились к двери. – Мы еще встретимся, если будет на то воля Божья.