Украина. Небо

— Сто электродов, — тихо сказала Анна.

— Да, всего сто. Но они работали — впервые в человеческой истории, человек действительно мог управлять протезом с помощью нейрочипа. А позже, уже в 2012 году, та же группа показала, как парализованная женщина по имени Кэти впервые за пятнадцать лет самостоятельно выпила чашку кофе — с помощью роботизированной руки, управляемой силой мысли. Представляешь? Поднять чашку с жидкостью и поднести её ко рту, это невероятно сложное движение. Но у них получилось.

— Но сто электродов — это же очень мало, — заметила Анна.

— Достаточно, чтобы понять: сам принцип работает. Мозг — может передавать сигналы в компьютерную программу. Способен на это. А кремний и бионика — совместимы! Дальше нужно было всего лишь продолжать эту работу: увеличить количество каналов, создать более долговечные импланты. И тут, буквально на всё готовое, на сцену заявился Его Величество. Разумеется, Илон, так его, Маск.

Алексей усмехнулся и вновь переключил изображение. Теперь на экране появился маленький круглый чип, похожий на монету, от которого тянулись тончайшие нити.

— «Нейролинк», компания Илона Маска, была основана относительно недавно — в 2016 году, через четыре года после успеха «Брэйн-Гейт». С весьма прозрачной идеей в качестве фундамента — тупо повторить то же самое, что уже сделали другие учёные в области нейроимплантов с далёкого 1998 года, но... лучше. На другом уровне. С другим оборудованием, с большим количеством испытуемых и задействованных профильных специалистов. Проще говоря — с более крупным бюджетом. Согласись, формула довольно элементарна? В итоге, спустя всего несколько лет экспериментов и накопления данных, «Нейролинк» вживила человеку свой первый чип — с откровенно маркетинговым названием «Телепатия». Устройство размером с монету — как раз то, что ты сейчас видишь перед собой, — содержало тысячу двадцать четыре электрода, то есть в десять раз больше, чем «Брэйн-Гейт». Оно работало полностью без проводов. Единственное — заряжалось с помощью кабеля, так же, как заряжается современный смартфон. Пациент, парализованный мужчина, научился силой мысли управлять курсором, играть в шахматы, даже печатать текст.

— И... когда именно это случилось? — Анна даже привстала, насколько позволяли ремни.

— Январь 2024 года, — ответил Алексей. — То есть через два года после начала СВО. Или — два года тому назад.

— И ты хочешь сказать, что за два года вы опередили самого Илона Маска?

— Мы не опередили Илона Маска. Мы с Маском — опередели Брейн-Гейт. Я же говорю - технология нейро-имплантации довольно стара и существует много десятилетий — как кстати и технология Старлинк. Тут нет чудес и Илон Маск по сути сделал простейшую вещь. Элементарно — ввалил в исследование проблемы гору бабла. Не на то, чтобы создать новую технологию. А чтобы довести до ума технологию, которая уже была изобретена. Однако деньги... ты понимаешь, деньги категория весьма относительная. Да, Илон Макс самый богатый человек на Земле. Однако финансовые возможности даже самого богатого человека на Земле — ничто по сравнению с финансовыми возможностями даже самого бедного государства на Земле. Понимаешь? Предприниматель — всего лишь человек. А Государство, нация — это море людей.

— И вы… пошли по его стопам? Просто ввалили бесконечные деньги в исследования?

— Что-то вроде. — Алексей кивнул. — Наша страна — не самая бедная на зелёном шарике в космосе. И уж точно богаче, чем Илон Маск. Примерно — в бесконечное количество раз. Кроме того, добавь к этому военные действия и сопутствующие последствия.

— Ты про наличие ампутантов для экспериментов?

— Да. — он помедлил, подбирая слова. — Этим не стоит хвастаться или гордиться — ничего хорошего в большом количестве ампутантов нет, это ясно. Однако добровольцев у нас было несравнимо больше, чем у «Нейролинк». Причём тех, кто пришёл к нам не ради денег или собственного излечения. А готовых — вообще на всё, ради успеха отечественной науки. И победы на поле боя. В общем… десятилетия исследований, тысячи экспериментов, которые проводились в прошлом в основном в Британии и США, не пропали даром. Мы взяли лучшее, что уже было сделано, — и просто довели до ума. Научились расшифровывать паттерны — лучше, чем это делал Джон Донахью. Научились вживлять электроды — лучше, чем это делал Фил Кеннеди. И создали на основе этой технологии конечный, готовый к применению продукт — быстрее, чем это делает Илон Маск. Долгий, тяжёлый путь от кремниевой пластинки с сотней игл до беспроводного чипа размером с монету.

Он отложил планшет и посмотрел на Анну — точнее, его зелёный силуэт чуть развернулся, и она поняла, что он смотрит на неё.

— А теперь представь, — сказал он тихо, — что будет, если к этому добавить искусственный интеллект. Который умеет не просто читать сигналы, а предугадывать их, адаптироваться под тебя, учиться вместе с тобой. Будет — настоящий «Кремниевый мост». Не сто электродов как у Брейн-Гейт, не тысяча, как у Маска — а пять тысяч двадцать четыре. Как у тебя.

— «Эльга» и «Эдди», — прошептала Анна.

— «Эльга» и «Эдди», — подтвердил Алексей. — Твоё зрение — это результат пятидесяти лет работы тысяч учёных по всему миру. Твои руки и ноги — продолжение того пути, который начался в семидесятых с экспериментов на обезьянах, прошёл через первых парализованных добровольцев с проводами, торчащими из головы, и пришёл к тебе. Беспроводной, адаптивный, самообучающийся. Так что да, базовая технология старая. Но то, что мы сделали с ней — это совсем другая история.

— Пятьдесят лет… — Анна задумалась. — Мне кажется, наука в двадцатом и тем более в двадцать первом веке развивалась очень стремительно. Неужели на совершенствование такой старой технологии потребовалось целых пятьдесят лет? Это… даже странно.

Шевченко снова коснулся планшета. Спектры исчезли, уступив место простой схеме: мозг, соединённый линией с протезом, а на линии — маленький значок ноутбука, обозначающий, очевидно, компьютер или имплант.

— Глиоз, — сказал он.

— Глиоз? — переспросила Анна, нахмурившись. — Слушай, Шевченко, это просто гениальное объяснение. Особенно учитывая, что я вообще не знаю, что обозначает это слово.

— А я и не сомневался, — откликнулся Алексей. — Глиоз — это рубцевание ткани мозга. Понимаешь, мозг — орган нежный, капризный, он не любит, когда в него что-то втыкают. Даже если это микроскопическая нить, тоньше человеческого волоса. Как только инородный предмет попадает в нервную ткань, клетки глии — астроциты — срабатывают как пожарная команда. Они пытаются изолировать этот предмет, отгородиться от него, создать защитный барьер. И образуют вокруг электрода плотный глиальный рубец.

Он снова коснулся планшета, и на схеме мозга развернулась наглядная анимация: вокруг каждого электрода медленно набухало, разрасталось что-то вроде белесого кокона, оплетая чужеродные нити, поглощая их, изолируя от живой ткани.

— Этот рубец действует как изолятор, — пояснил Алексей. — Сигнал нейронов становится тише, слабее, а через год-два может пропасть совсем. Имплант есть, а толку от него — ноль. Сегодня никто в мире не знает, как заставить электрод «не зарастать» десятилетиями. Это главная проблема всей нейроимплантологии.

— И вы её решили? — в голосе Анны прорезалось искреннее удивление.

— Решили, — буднично ответил Алексей. — Частично. Во всяком случае, продвинулись дальше всех.

Он снова переключил изображение. На экране возник увеличенный фрагмент электрода — теперь его покрывала не гладкая поверхность, а микроскопическая пористая структура, напоминающая губку или коралл.

— Смотри. Стандартный электрод — это гладкий металлический стержень. Для клеток глии он чужеродный, враждебный, они его атакуют. А мы сделали поверхность электрода не гладкой, а с нанотекстурой — пористой, шероховатой, с микроскопическими канавками, в точности повторяющими структуру живой ткани. По сути, мы замаскировали инородное тело под родное. Астроциты «думают», что перед ними не чужак, а часть природной среды. Рубец почти не разрастается.

— Почти? — переспросила Анна.

— Почти. Полностью остановить процесс невозможно. Но мы его замедлили. Если раньше электроды выходили из строя через год-два, то сейчас, как мы полагаем, — смогут продержаться пять-семь лет. А дальше... — он развёл руками, — дальше плановая замена. Нейрохирургическое вмешательство, реимплантация, извлечение старых электродов, установка новых.

Он немного помолчал.

— Но главное, что сделали мы, — добавил он уже тише, — это не только морфология электрода. Мы разработали систему, которая предугадывает затухание сигнала и адаптируется к нему. Имплант не просто передаёт сигнал — он учится компенсировать потери. Если какой-то канал затухает, процессор перераспределяет нагрузку на соседние. Глиоз есть, рубцевание идёт, но система подстраивается. Это как... как если бы ты училась писать с завязанными глазами — сначала коряво, потом лучше, а потом ты уже не замечаешь, что не видишь.

Анна молча смотрела на схему, где вокруг электродов по-прежнему пульсировали, мерцали, переливались разноцветные линии, словно живые.

— И сколько в итоге они прослужат? Мои «Эльга» и «Эдди»?

— С гарантией — полноценных пять лет, — ответил Алексей. — Но по самым скромным расчётам — выдержат десять, а то и двенадцать. А там... за это время наверняка появится что-то более совершенное. Либо в наших лабораториях, либо, скажем, у того же Маска. Но даже если нет — поменяем тебе импланты. Разумеется, хирургическое вторжение в мозг никогда не приветствуется. Но если возникнет необходимость — провести операцию замены не составит никакого труда. Тем более что мозг у тебя ещё молодой, живой и пластичный. Так что не терзай себя раньше времени.

— Не переживать? А ты не охренел ли Шевченко? Может, лучше я у тебя в мозгах покопаюсь? А ты будешь не переживать.

Он отложил планшет на край стола и расслабленно откинулся на спинку своего стула.— Даже если придётся копаться у кого-то в мозгах для пересадки импланта, то случится это нескоро, я же сказал, — невозмутимо парировал Алексей. — Кроме того, научно-технический прогресс — это такая штука, знаешь ли... как локомотив — сдержать его невозможно. Так что мы непременно что-нибудь придумаем с проблемой глиоза за это время, я уверен. Не мы, так другие. Сама подумай: пятьдесят лет назад люди с парализованными руками могли лишь беспомощно смотреть в потолок. Двадцать лет назад — научились двигать курсором силой мысли. А сегодня — ты сможешь управлять силой мысли своими протезами. Что будет ещё через десять лет — я даже не осмелюсь загадывать.

— Так что расслабься, Анна. Твоя голова в надёжных руках. И в прямом, и в переносном смысле.

Анна немного помолчала, глядя на собеседника, потом взгляд её упал на собственные колени, на протезы ног, на едва заметные линии стыков на бёдрах — там, где под гладким матовым пластиком угадывались крышки.

— Слушай, Шевченко, — она провела пальцами по бедру, ощущая под мягкой поверхностью твёрдый каркас. У меня в голове два импланта. То есть — целых два процессора. И я так понимаю, мощность у них весьма приличная, для обработки такого потока данных, да ещё и с гигантской скоростью, однако... это хозяйство должно жутко нагреваться в процессе работы, разве нет? А кепи с пропеллером я что-то на своей голове не наблюдаю. Как вся эта система охлаждается?

Алексей скрестил руки на груди, и в его неподвижной позе проступило что-то вроде сдержанного одобрения.

— Да никак — усмехнулся он. — но ты молоток, соображаешь. Энергопотребление и нагрев процессоров, внедренных в человеческое тело — ещё один критический момент, ты совершенно права. Поэтому основные вычисления происходят вовсе не в голове. Взгляни.

Он снова поднял планшет, быстро пролистал какие-то схемы, и перед Анной развернулось объёмное изображение её собственного тела. Внутри — линии питания, кабели, блоки.

— Основное электропитание, — он подсветил на схеме бедренные секции, — находится здесь. В протезах ног. В твоих новых, таких стройных, гладких и холодных ножках. Вот под этой крышкой.

Он увеличил картинку, и Анна увидела увеличенный фрагмент её бедра: под овальной панелью плотно, как патроны в револьверном барабане, располагались шесть плоских призматических ячеек — серебристых, с медными контактами на торцах, упакованных в лёгкий композитный корпус с рёбрами охлаждения.

— Литий-полимер, — пояснил Алексей. — Такие стоят в современных дронах, в ноутбуках, в электромобилях, только у нас они компактнее. Каждая ячейка — пять миллиметров толщиной, десять сантиметров в длину. В бедре — шесть штук, в икре — ещё четыре. Итого двадцать ячеек на обе ноги. Ёмкость — около трёх киловатт-часов. Этого хватает на сутки непрерывной работы всей системы: твоих камер, имплантов, протезов, процессоров.

— Три киловатт-часа? — Анна присвистнула. — Это как у электробайка.

— Примерно. Только в два раза легче. И в отличие от байка, ты не чувствуешь их веса, потому что они распределены по всей длине ноги.

Он снова переключил изображение. Теперь подсветились руки — предплечья, чуть выше запястий.

— А процессоры — здесь. В твоих руках. В каждом предплечье — свой вычислительный модуль. Два мощных чипа, архитектура — нейроморфная, специально под задачи расшифровки паттернов. Они греются, да. Но у них есть огромный радиатор — вся внешняя поверхность протеза. Металлический корпус работает как теплоотвод. Температура никогда не поднимается выше тридцати восьми градусов — чуть теплее живого тела.

— А батарейка во лбу? — не унималась Анна.

— Резерв. — Алексей коснулся точки у неё над переносицей. — Аккумуляторы как в электронных часах, да. Но они питают только камеры и саму «Эльгу». Без них, если отстегнуть или повредить ноги, ты потеряешь зрение через минуту. А с ними — у тебя есть четыре-пять часов автономной работы.

— А если я с этими аккумуляторами выйду на улицу в сильный дождь? — спросила Анна, и в её голосе прозвучало уже не беспокойство, а любопытство.

— Всё достаточно герметично, можешь гулять под ливнем, в туман, в снегопад — сколько душе угодно. Степень защиты — IP68. Но вот нырять в бассейн и уж тем более заниматься дайвингом я бы тебе не рекомендовал. Ты всё же не субмарина и при повышенном водяном давлении влага под корпус гарантированно проникнет. А кроме того... ты банально утонешь. Вес слишком велик. Как минимум по сравнению с весом воды. Про закон Архимеда, надеюсь, ты в курсе.

— Про закон Архимеда в курсе, — Анна состроила гримаску. — Смотрела в детстве какой-то смешнявый мультик… Подожди, а сколько я теперь вешу?

— Девяносто килограмм.

— Сколько?!

— Ну да, ты вышла довольно устойчивой для девушки твоей комплекции. Зато ветром сносить не будет.

Анна снова посмотрела на свои ноги. На безупречно гладкие, пластичные обводы бёдер, на аккуратные крышки, скрывающие…

— Покажи, пожалуйста, как они открываются, — попросила она. — Хочу увидеть аккумуляторы в ногах. Какой-то сюр, ей-богу.

— Никакой не сюр, а эргономичный инжиниринг. Представь, что ты бы тащила тридцатикилограммовые аккумуляторы не внутри собственных ног, а, допустим, в рюкзаке за спиной. Замучилась бы насмерть. А так — ты почти не замечаешь их веса. Вся лишняя масса спрятана в ногах. Это снижает нагрузку на осевой скелет и проксимальные группы мышц, распределяя дополнительный весь вдоль опорно-двигательного аппарата и приближая общий центр масс к естественному. Почти как в авиации: топливные баки самолёта — спрятаны в крыльях, то есть в несущих конструкциях, что исключает необходимость нести топливо как отдельный груз. Ты лишь стала более устойчивой при ходьбе, а лишнего веса — субъективно почти не ощущаешь, поскольку последний статически интегрирован в основную конструкцию. При этом аккумуляторы — всегда с тобой, их не нужно «таскать» или «переносить». Почти идеальное решение. А открываются они…

Алексей коснулся планшета. На схеме бедренная крышка подсветилась голубым, и по её краю побежала тонкая линия, показывая направление движения.

— А открываются они так. Крышка чуть сдвигается вперёд, к колену. Здесь — магнитный замок. Чтобы открыть, нужно нажать вот на эту точку — с внутренней стороны бедра. Там тактильный датчик. Чувствуешь?

Анна провела пальцами по внутренней поверхности протеза, выше колена. Под тонким слоем пластика действительно угадывалось лёгкое углубление — едва заметное, но ощутимое.

— Нажала, — сказала она.

И почувствовала, как под пальцами что-то мягко щёлкнуло. Крышка на бедре чуть приподнялась, открывая ровный ряд аккумуляторных ячеек — они поблёскивали в полумраке серебристыми гранями, с медными контактами, похожими на старые аудиокассеты.

— Даже... — выдохнула Анна. — Даже красиво.

— Как и любая доведённая до ума технология, — усмехнулся Алексей. — Красивы акулы, красивы снежные барсы, красивы свехвуковые истребители — но не потому что вычурны или абстрактно эстетичны. А потому что совершенны. Технология которую мы использовали не новая, да. Но мы её довели до технологического максимума возможного при доступном нам уровне науки. Аккумуляторы как я уже говорил не свинцово-кислотные как в автомобилях, а высокоэнергетические — литий-полимерные блоки с системой охлаждения и контроллером балансировки напряжения. Каждая ячейка — отдельный модуль. Если одна выйдет из строя, остальные продолжают работать. Система диагностики сама сообщит, какую заменить.

— Заменить? — Анна подняла глаза. — Я сама могу их заменить?

— Можешь. — Алексей пожал плечами. — Это как в пульте от телевизора батарейки поменять. Ну... может чуть сложнее. Даже не нужно отключать общее питание. Просто открываешь крышку, извлекаешь модуль, вставляешь новый. Щелчок — готово. Если, конечно, руки тебя слушаются.

— А могут не слушаться?

— Разумеется. Если сядут все модули — протезы перестануть тебя слушаться и ты снова превратишься в беспомощного инвалида-тетраампутанта. Правда, зрячего, на ещё пять часов работы, благодаря автономной батарейке Эльги.

— И что тогда делать, если такое случиться?

— Вызвать техника. Я тут случайно заметил, что языкто у тебя работает без аккумулятора.

Анна фыркнула, плотно закрыла крышку, услышав ещё один бархатный щелчок. Пластик лёг на место с безупречной точностью, не оставив ни зазора, ни шва.

— Как узнать, сколько осталось заряда? — спросила она.

Алексей улыбнулся.

— Поднеси руку к виску. Имплант покажет на внутреннем экране. Но я бы не советовал зацикливаться на показателе заряда. Доверься системе. Она сама подаст сигнал, когда батарея сядет до двадцати процентов.

— А сколько вообще я могу пробыть на одной полной зарядке всех модулей аккумуляторов?

— Если активно двигаться — около суток. Если просто лежать на кровати и смотреть в потолок — до трёх суток. Плюс дополнительно — резервная батарейка во лбу исключительно для зрения.

Он снисходительно наклонился и невесомо похлопал по её механической ноге чуть выше коленки. Движение выглядело даже сексуальным. Если бы коленка была живой.

— Так что твои бёдра, дорогая, — продолжил Шевченко, — это твоя жизнь. Пока в них есть заряд, ты способна видеть, двигать руками, чуть позже даже начнёшь ходить. Они питают оба импланта в твоём мозгу. И все четыре протеза. А также коечто ещё, что тебе непременно понравится. Коечто даже более уникальное, чем «Эльга» и «Эдди» вместе взятые. Впрочем… впрочем об этом я расскажу тебе чуть позже. Когда наступит подходящий момент.

— А сейчас что? Не подходящий?

— Подходящий. Но ненаглядный. Завтра будем осваивать с тобой ещё один гаджет… Объяснение будет просто кстати. А сейчас… сейчас мне кажется, у тебя и без того котелок перегружен информацией. Разве нет?

— Разве да, — огрызнулась Анна. — Однако я до сих пор многого не понимаю даже, так сказать, «в старых» гаджетах… Как сигнал идёт от головы к рукам, ногам и обратно? По Блю-тус?

— Отчасти. Но радиосигнал — это резервный вариант, на случай нештатной ситуации. Основной канал — слаботочные провода. Они проложены под кожей, от затылочного импланта вниз, вдоль позвоночника, оттуда расходится к рукам и ногам. Под эпидермой, в слое жировой клетчатки. Тоньше человеческого волоса, гибкие, с биосовместимой изоляцией. Ты их не чувствуешь.

— А если провод повредится?

— Тогда активируется радиочастота. Но там меньше пропускная способность, будешь чуть медлительнее реагировать. Но это не критично. Разве что на сотые доли секунды. Опасность и главная уязвимость радиоканала не в скорости и не в пропускной способности, а в том, что его можно подавить или заглушить. Или даже перехватить.

Анна задумчиво погладила свою руку там, где под кожей должны были проходить незримые нити.

— Ага… Короче, у меня в бёдрах ёмкие аккумуляторы. Примерно на трое суток автономной работы. Интересно, а мне стоит таскать с собой несколько сменных аккумуляторов на случай замены?

— С какой стати? Доползёшь до розетки и подзарядишь те, что есть. Нет, запасные аккумуляторы тебе точно не нужны.

— До розетки? — Анна изогнула бровь. — Меня что, и к розетке можно подключить?

Алексей приподнял бровь в ответ.

— Любопытно… А ты как думала? Каждый раз менять у тебя в бёдрах аккумуляторы на новые — аккумуляторов не напасёшься. А они, между прочим, чертовски дорогие. Послушай, ты же вроде сама электронщик, что тупишь? А как ещё, потвоему, аккумуляторы должны заряжаться? Паровозной топки, чтобы в тебя уголь лопатой закидывать — я вроде на твоём теле не наблюдаю. Да и рукоятка динамомашины ниоткуда не торчит. Или я чегото о тебе не знаю? В общем, да, розетка есть. Взгляни.

Алексей вывел перед ней новое изображение: на внутренней поверхности бедра, там, где у живого человека располагалась бы мягкая ткань, проступала аккуратная металлическая панель с тремя разъёмами — два изящных, как аудиоджеки, и один широкий, с мелкозубчатым контуром.

— Это порт зарядки. Тот, что пошире, — индустриальный стандарт 380 вольт. Подключаешь кабель — система переходит на внешнее питание. Аккумуляторы не расходуют заряд, тепло отводится через зарядный блок. Можно работать сутками, не снимая протезов. Можно просто стоять на подзарядке, как телефон. И я бы на твоём месте, кстати, привыкал включаться в розетку на ночь, на время сна. Именно — как телефон. Забавно, кстати, будет посмотреть, как ты спишь в таком положении.

Анна скорчила гримаску, пытаясь представить, как она лежит, присоединённая к розетке проводом из ноги.

— Забавно? Короче, смешно тебе, да? — уточнила Анна.

— Оборжаться, — произнёс Алексей, заметив её выражение лица.

— Нуну. Никола-Тесла херовы. Зато, судя по всему, проблем с сексом у меня отныне не будет. А то после ампутации я переживала. Теперь могу регулярно совокупляться с розеткой.

— Верещагин говорил тебе, что грубость и чёрный юмор отличительная черта инвалидов-ампутантов?

— Нет. Он говорил чтото про сарказм. Про грубость не упоминал.

— Вот это он зря.

— Ещё вопрос: как меняется батарейка во лбу для Эльги?

— Элементарно. В лобной кости импланткрепление. Сверху в него вкручены три камеры, батарейка — под ними. Аккуратно, против часовой стрелки вывинчиваешь все три камеры, они крошечные, как пуговицы, под ними крышкаплёнка, вообще никак не закреплена, просто прижата краями камер. Убираешь её, под ней — батарейка. Меняешь, вкручиваешь камеры обратно. Кстати, та же система в переносных очках. И камеры у тебя во лбу с камерами в очках — как и батарейка там — взаимозаменяемы.

— Прям царство эргономики у вас. Круто. А что с обоими имплантами? Они снимаются?

— Ты про имплантыпроцессоры в зрительной и моторной коре? Увы, нет, они стационарны. Ну, почти. На самом деле в череп — на затылок и лобнотеменную часть — также вкручены имплантыкрепления, а «Эльга» и «Эдди» — то есть, по сути процессоры — крепятся на них. Вот только от каждого из процессоров внутрь черепа уходит множество проводов. И они, сама понимаешь, просто так не извлекаются. Так что убрать «Эльгу» с «Эдди» можно только хирургическим путём.

— Понятно. Поэтому обрилито меня? Чтобы легче было импланты устанавливать? — Анна ощупала свою голову. — Оба нейрочипа вроде достаточно небольшие. Нельзя было просто по месту волосы сбрить?

— Нельзя. Операция сложная. И думать во время операции о сохранении волос — дело неблагодарное. Да и рискованное. Ты наверняка сама знаешь, что многие хирурги суеверны. Поэтому тебя обрили полностью. Да ты не переживай, отрастёт. Все крепленияимпланты на твоей голове, к которым фиксируются камеры и процессоры, они… закреплены на черепе шурупами и росту волосяного покрова мешают минимально.

— Шурупами?

— Конечно. А что такого? Хирургические шурупы, изготовленные специально под этот проект. Между прочим, титановые. Вкручены в кости черепа, микроскопические, почти незаметны, повреждений на коже почти не оставляют. Кожный покров цел, значит, волосы отрастут. Будут роскошными, как и прежде.