Украина. Небо

Следующий щелчок — и перед ней развернулся вид из камеры в коридоре: длинная прямая галерея, двери по обе стороны, несколько зелёных фигурок — должно быть, сновали медсёстры.

Самым удивительным, разумеется, Анне снова показался «вид сверху». Тот же коридор, те же медсёстры, но... Анна смотрела на «раскрытый» перед ней коридор, как на кукольный домик, в который заглядывает ребёнок. Или как на экран в тактической игре, где ты одновременно видишь сверху и себя, и остальных персонажей, входящих в зону «виртуальной карты» из так называемого «тумана войны».

Как именно процессор «Эльги», собрав воедино данные всех камер и архитектурную схему здания, выдал именно такую картинку, оставалось загадкой и всё же... это было достаточно объяснимо и исполнимо. Во всяком случае Анна, как программист, не видела в подобной задаче каких-то принципиальных трудностей. Однако лично для неё, как для пользователя, в данный конкретный момент, всё это выглядело просто... да просто безумно!

Пульт снова щёлкнул — и у Анны перехватило дыхание. Перед ней развернулся вид из камеры, вмонтированной в очки, что лежали на тумбочке прямо напротив кровати.

Она увидела саму себя. Относительно близко. Впервые за долгие, бесконечно долгие месяцы.

На кровати, прикрытая тонкой простынёй, лежала девушка. Анна видела её в профиль, под острым углом снизу, словно смотрела из-под тумбочки. Длинное, измождённое тело застыло в неестественной, почти неживой неподвижности. Голова — совершенно лысая, без единого волоска. Череп был гладким, как коленка. Нет, она знала: перед операцией на мозге, перед вживлением электродов её обрили наголо. Но внезапное зрелище оказалось настолько чудовищным, настолько чуждым, что Анна на миг забыла, как дышать.

Лица она не различала — только общий контур, белую линию, очерчивающую череп, шею, плечи. Но этого хватило, чтобы понять: той Анны, которая была прежде, больше не существует. Есть кто-то другой. Совсем другой.

— Пожалуйста, загрузите моё фото тоже. Я хочу увидеть себя ближе. Хочу увидеть лицо.

— Сама загрузишь позже, — отрезал Верещагин. — Я здесь не для этого, ты уж прости. Освоишься с протезами, со зрением — тебе принесут телефон. Сможешь сама себя фотографировать. Ты же блогер? Ну вот, значит, справишься и без меня. И да, с помощью настроек сможешь читать то, что на экране телефона. Только прошу тебя: не увлекайся. Печатной информации в телефоне много. Если будешь читать всё подряд, перегрузишь систему в единицу времени — и зрение пропадёт в самый неподходящий момент. Ненадолго, но всё же. Количество пикселей ограничено, помни об этом.

— Я помню. Но кстати, разве тултипы — эти всплывающие надписи над объектами — не тратят пиксели на графику букв и цифр?

— Тратят, конечно, иначе никак. Ты видишь не просто стол, а надпись «Стол». Не просто человека, скажем меня, мой силуэт, но и расшифровку вроде: «Верещагин В.С., расстояние 0,5 метра, рост 185 сантиметров». При этом каждая буква, разумеется, съедает несколько пикселей. Поэтому надписи быстро гаснут: показались и исчезли. Соответственно, старайся их запоминать.

А вот надписи в телефоне — они не гаснут и в телефоне постоянно. Не говоря уже об остальной информации. Так что завтра мы выдадим тебе телефон, но в обычном режиме он будет отражаться как зеркало — без текста, просто контур белого параллелограмма. В настройках «Эльги» есть функция распознавания текста.

Включаешь — полностью отключается вид на окружающий мир, зато можешь читать с телефона, с книги, с любого экрана. Отключаешь — картинка возвращается, но читать текст кроме тултипов не можешь. То же самое с изображениями. В обычном режиме никаких изображений на экране монитора видеть не будешь. Но отдельные фотографии или рисунки — сможешь перебрасывать себе в процессор. Я покажу как, это несложно. Фотографии будут прорисовываться около двух-трёх секунд каждая, то есть медленно и очень долго, по сравнению с привычной тебе скоростью в современных мессенджерах или соцсетях. Качество также будет крайне низким — как ты можешь догадаться размер картинки не сможет превысить пяти тысяч двадцати четырёх пикселей. Но цветной визуальный образ любого объекта, ты всё же сможешь сформировать в своём сознании и запомнить. Вот и поглядишь на себя завтра. Только без меня.

— А что так?

— Да насмотрелся я уже на ампутантов и на то, как они на себя смотрят в первый раз после операции в отражении или на фото. Ты уж прости. Всё ясно? Вопросы есть?

— Вопросов нет.

— Вот и хорошо. Тогда расскажи мне подробно, что видишь сейчас.

Анна перевела взгляд на свои руки. Точнее, туда, где руки должны были быть. Пиксельный силуэт, сотканный из белых линий. Надпись вспыхнула:

«Правая рука: костный имплант. Тип: нейро-анкер. Марка: Моторика-Р (ручной). Предназначен для фиксации бионического протеза «ПБВК-4» (протез / бортовой вычислительный комплекс)».

Анна перевела взгляд ниже:

«Правая нога: костный имплант. Тип: нейро-анкер. Марка: Моторика-Н (ножной). Предназначен для фиксации бионического протеза «ПАБ-2» (протез / аккумуляторный блок)».

Обе надписи вспыхнули и постепенно погасли.

— Ну… вижу своё тело, импланты-крепления, торчащие из рук, штырьки такие… — неуверенно начала она. — Контур одеяла. Всё тело нарисованное, анимешное. В смысле графичное. Беленькое, блин.

— Тело, разумеется, обычного цвета. Имплант выделяет только контуры, чтобы ты могла ориентироваться в пространстве и осознавать расположение себя и других людей в пространстве — например, чтобы целиться. А новые руки… протезы. Они скорее серые. Или лучше сказать — стального цвета. Но это временно. В лаборатории уже работают над латексным покрытием, так что скоро, если пройдёшь по улице с обнажёнными по локоть протезами, никто даже не заметит разницы. И руки у тебя будут не нарисованные, а вполне реальные. Более того, они будут ощущаться тобой гораздо лучше, чем остальное тело. В том числе визуально. Просто сейчас твой мозг получает от камеры только контур. Но когда протезы активируют, ты увидишь конечности гораздо отчётливее — в них встроены датчики положения, они будут передавать данные напрямую в «Эльгу». Так что будешь чувствовать их почти как свои прежние. Впрочем… именно «чувствовать как прежние» ты их не будешь. Но управлять ими гораздо лучше и быстрее, чем своими прежними — сможешь наверняка. Для управления обычной рукой мозг задействует около двухсот миллионов сигналов и их комбинаций, причём даже для самых простых движений. Чтобы поправить выбившийся локон, нужны сотни тысяч нейронных импульсов. А с механической рукой проще. Мы ограничили количество сигналов всего восемью каналами, которые в разных сочетаниях дают десять миллионов управляющих комбинаций. Восемь, как ты понимаешь, — это несколько меньше чем пять тысяч двадцать четыре канала, которые потребовались для передачи в мозг визуальной информации от блока камер. Так что с руками освоишься гораздо быстрее… Что ещё видишь, кроме рук?

— Что я вижу прямо сейчас? — переспросила Анна. — В смысле, как выглядит комната?

— Да.

— Ну… комната обычная. Такая… прямоугольная. Стены чёрные, видимо, просто фон. Кровать — прямоугольник, вернее, параллелограмм с линиями, обозначающими спинку в изголовье, судя по всему, и с тонкими отрезками ножек. Рядом тумбочка — ещё один параллелограмм, с прямоугольником, обозначающим дверцу. И маленьким… ну, шариком, скорее даже эллипсом, обозначающим, вероятно, ручку. Вообще, всё вокруг чёрное. Только белые силуэты из линий. И вы — зелёный. Тоже из линий. Черты лица не разобрать, только контур. Без надписи, тултип уже погас.

Она задержала взгляд на тумбочке.

— Да, на тумбочке вижу объёмный цилиндр. Хм, гранёный. Я так понимаю, это стакан. Ну и очки. Знаю, что это очки, но вижу только общий силуэт по границе предмета. Если бы не знала, что это, ни за что бы не догадалась. Тултип, кстати, почему-то был показан на окне, на двери и на вас. А очки, кровать, стакан, тумба — без всплывавших подсказок. Почему?

— Изначально по настройкам система вообще не показывает тултипы, — пояснил Верещагин. — Я выделил три предмета, чтобы ты увидела, как это работает.

Завтра, когда получишь руки, сама покопаешься и всё перенастроишь. Опять же, рекомендую тултипами не злоупотреблять. Они пожирают пиксели. Чем больше надписей перед тобой, тем меньше процессор покажет на картинке всего остального.

Он помолчал.

— И да, ещё один важный момент. По умолчанию тултип всегда всплывает на объектах агрессии — тех, что система выделяет красным. Но даже на красных объектах ты можешь ограничить информацию. Например, заставить систему показывать только наименование, марку, — если опасность исходит от маркированного технического устройства, — и расстояние до цели. Над зелёными объектами, то есть людьми, можно указать, чтобы тултип показывал только имя и фамилию. Без возраста, роста, должности и ещё десятков запрограммированных показателей. Всё это, кстати, можно вызывать по желанию, если понадобится.

— Удобно.

— Наверное. Я сам, как ты понимаешь, не пользовался. Но старался, как у вас говорят, сделать юзабельным.

— У вас — это у кого?

— У зумеров.

— Вообще-то я вовсе не зумер.

— Как скажешь, — Верещагин отмахнулся с лёгкой усмешкой. — Короче, ты, наверное, уже догадалась, что некоторые крупные предметы — дверь, стулья — обозначаются контурами не полностью. Иногда пунктирными линиями, иногда быстро бегущей по контуру полосой. Это происходит опять же — из-за недостатка пикселей. Если процессор видит, что ресурсов не хватает, он начинает упрощать. Вместо двери или стула ты можешь видеть только углы этих предметов или тонкий белый отрезок, который очень быстро обегает их по контуру. Или вообще пульсирующую точку в центре предмета с исчезающей надписью «стул» или «дверь».

Анна смотрела на пиксельный мир и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое. Не надежда — надежда умерла там, в больнице. Что-то другое. Азарт. Интерес. Желание узнать, как это работает.

— Я хочу попробовать, — сказала она. — Что-нибудь сделать. Порыться в настройках, загрузить фотографии палаты, коридора, улицы, медсестёр. Прямо сейчас.

— Рано. Сначала нужно, чтобы зажили импланты-крепления. Управление настройками, как и основные аккумуляторы, как и более мощный дополнительный процессор находятся в протезах. В твоих новых механических руках. А чтобы их прикрепить, надо чтобы прижились импланты-крепления, которые тебе вживили в кости конечностей. После этого сможешь сама поставить себе протезы, а мы — приступить к программе твоих тренировок.

— Тренировок? — Анна приподняла бровь.

Верещагин встал. Зелёная фигура выпрямилась, стала выше.

— Мы научим тебя использовать то, что ты только что научилась видеть. Прежде всего — управлять протезами рук. Управлять ими точно, скоординированно. Но главное — очень и очень быстро. Невероятно быстро. Собственно, в этом и состоит весь смысл.

— Смысл? В быстроте моих рук? — переспросила Анна, и в тоне прозвучала язвительность. — Ну допустим. А ног? Когда я смогу быстро, очень и очень быстро… ходить?

Верещагин покачал головой.

— Сарказм — отличительная черта ампутантов. Ну, тех ампутантов, кто не прострелил себе голову пулей из охотничьего ружья в первый же год. Я давно это заметил. Однако в первый раз вижу ехидного инвалида-зумера. Да ещё и баб… женщину. В общем, ноги будут, не переживай. Но ходить на них, дорогая моя, ты пока не будешь. Погоняешь в кресле-коляске, поняла? Во всём нужна последовательность. Тем более что при твоей новой работе передвижение на ногах… вообще противопоказано.

— Даже так? Ничего себе. — Анна вскинула бровь, в голосе просколькзнула колючая насмешка. — Интересно и что же это за работа такая при которой противопоказано передвижение на ногах? Работа... одними руками и головой? Та работа, для которой вы меня будете тренировать?

Он не ответил.

— Отдыхай, Анюта. Завтра поговорим.

Зелёная фигура двинулась к двери. Дверь открылась — Анна видела! — как линия стены разорвалась, появился проём. Фигура вышла. Проём закрылся.

Она вновь осталась одна.

В пиксельной комнате. С пиксельными стенами, пиксельной кроватью, пиксельными очками на пиксельной тумбочке.

Очки. Нестерпимо захотелось взять их в руки, порыться в настройках. Выходит, она теперь могла видеть не глазами. Не только глазами-камерами, что вживлены в лоб. Но и через эти очки. И через камеры в палате и коридоре. А может быть… вообще всеми камерами? Допустим, если хакнуть общегородскую систему видеонаблюдения, то…

Анна помотала головой.

Рук не было. Очки она взять пока не могла. Захотелось вдруг сильно, до боли, до дрожи в кончиках пальцев, которых не было, — потрогать лоб, ощутить подушечками три камеры в креплении лобной кости. Но действительно было рано. Крепления в костях рук и ног ещё не зажили. А значит, торопиться не надо. Не надо…

Она обернулась к двери.

— Мама? — позвала она. — Мама!

Из коридора донёсся шорох. Пиксельная фигура — ниже, плотнее, с более плавными, округлыми линиями — появилась в проёме. Тоже зелёная. Но зелёный этот вдруг показался теплее, мягче.

— Я здесь, доченька.

— Ты… вся зелёная.

— Что?

— Ничего. Просто иди сюда. Посиди со мной.

Мать подошла. Села на край кровати. Анна видела, как линии её тела изогнулись, приняли новую форму. Рука матери легла на её плечо — Анна не только почувствовала прикосновение, но и увидела, как зелёная контурная линия пересеклась с белой линией её собственного тела.

— Я вижу тебя, мам, — сказала она. — Плохо, но вижу.

Мать заплакала. Анна не видела слёз — только то, как задрожал общий контур лица.

— Это… это чудо, — прошептала мать, и голос её дрожал от счастья. — Я рада… Так рада…

— Я тоже рада, мам. Очень.

Они долго сидели в тишине, нарушаемой лишь тихими всхлипами. Анна прижималась щекой к маминому плечу и смотрела на пиксельный мир.

Стена, окно, дверь, тумбочка, стакан, очки, белые контуры потолка и стен, бездонный чёрный фон. Голубые контуры двери и окна. И мать. Единственная, неповторимая, родная. Зелёная.

Всё состояло из линий, чёрточек, пульсирующих точек-вспышек.

Это был не мир. Это была схема мира.

Но для Анны, жившей до этого в абсолютной, непроглядной тьме, эта схема оказалась прекраснее любого заката.

Глава 7. Протезы

В день, когда устанавливали протезы, Анна волновалась сильнее, чем перед первой операцией. Не удивительно — тогда она большую часть времени находилась без сознания, провалилась в наркоз, не успев испугаться. А сейчас — всё происходило наяву.

Её прикатили в процедурную, осторожно переложили с каталки в новое «самоходное» кресло. Средство передвижения оказалось мягким, высоким, с широкими подлокотниками и системой ремней, напоминавшей фиксацию в кабине истребителя или, возможно, в болиде Формулы-1: пять широких текстильных лямок сходились к центральному замку — две через плечи, две на поясе, одна между ног, предотвращавшая соскальзывание вниз. Замок был массивный, мощный, с крупной насечённой кнопкой посередине, которую можно было открыть только осознанным, контролируемым усилием, — а не рывком или случайным движением, даже в состоянии стресса. Ремни плотно охватывали туловище, жёстко фиксируя таз и плечи. Пилот... — в смысле инвалид — в буквальном смысле сливался единое целое с креслом.

Анна, впрочем, никогда не сидела ни в кабине истребителя, ни в гоночном болиде. И совершенно не понимала, на кой чёрт обычному креслу-каталке такая параноидальная система удержания.

В то же время, сидеть без ног было сложно — ведь ноги у Анны были ампутированы почти до верхней трети бедра. Тело не слушалось, податливо кренилось вперёд, и удерживать корпус помогала именно система ремней: они охватывали туловище плотно, надёжно, почти нежно, делая Анну в кресле практически неподвижной. Для безногого ампутанта такая фиксация была вполне комфортной, придавая сидячему положению неожиданную устойчивость. И всё же, система креплений пилота... — о боже мой, — инвалида выглядела явно избыточной, словно предназначалась не столько для того, чтобы поддерживать безногого пациента в кресле в сидячем положении, сколько для того, чтобы не выбросило из кокпита на виражах, не скрутило в штопоре, не швырнуло о приборную панель при перегрузках на гиперзвуке. Пожалуй, это был повод задуматься. Но Анна плюнула на «задуматься». В конце концов контракт был подписан и выбора у неё всё равно не оставалось никакого.

Пока медсёстры возились с ремнями, рядом возвышался Верещагин. Он вглядывался в экран — но теперь уже не «смартфона», а какого-то иного устройства, чьи очертания напоминали планшет. Зелёный силуэт в пиксельном мире Анны, как всегда, оставался спокойным и непроницаемым. Спокойным — в том смысле, что почти не двигался. При обычном зрении она бы наверняка не обратила на это внимания — ну стоит человек неподвижно, что тут такого. Но пиксельное зрение обрисовывало лишь контуры, и любое движение становилось заметным, как рябь на гладкой воде. Те же медсёстры и другой персонал, которых Анне удалось рассмотреть за минувшие дни, даже стоя или сидя на месте, всё равно совершали какие-то микродвижения: чуть двигали корпусом, переставляли ноги, покачивали плечами. И главное — почти все без исключения постоянно меняли угол наклона головы. Не сильно, почти незаметно, но всё же. В контурном мире эти колебания бросались в глаза — контуры головы у всех людей постоянно дрожали, смещались, перестраивались. При обычном зрении такие движения было почти невозможно заметить, так основное внимание наблюдателя невольно привлекало, прежде всего, выражение лица, мимика, а не очертания силуэта. Но Анна теперь видела иначе.

В этом смысле Верещагин выделялся. Его голова не меняла положения, пока он стоял или сидел. Либо он был из тех заторможенных типов, которые и в самом деле могут часами не шевелиться, либо... либо Верещагин и правда был запредельно спокойным. Анна хмыкнула. Спокойным, например, как кирпич.

— Остеоинтеграция имплантов завершена. Регенерация мягких тканей культи также прошла без осложнений, признаков воспаления нет, — холодно констатировал Верещагин, как только медсёстры удалились. — Так что, Анна, мы можем продолжать. Думаю, сегодня прикрепим тебе пробно все четыре конечности.

— Ого. Даже мои новые ножки? — переспросила Анна с иронией. — Вы же говорили, что я пока обойдусь.

— Я сказал: ты обойдёшься без ног в том смысле, что не будешь ходить, — поправил Верещагин, не отрывая взгляда от монитора. — Но сами протезы мы тебе установим. К тому же они съёмные, так что большую часть времени ты всё равно будешь валяться в койке без них. Как стандартный, нормальный такой ампутант, не переживай. Что там было у Толкина? Как хоббиты назывались? «Половинчики»? Ну, вот будешь по-прежнему половинчиком.

— Смотрю, вы ласковый как всегда, — усмехнулась Анна.

— Стараюсь, — коротко отозвался «добрый доктор».

Он кому-то кивнул и в поле зрения Анны появился техник с двумя предметами, похожими на руки. Анна вгляделась в пиксельные контуры. Тонкие, изящные, с почти человеческими пропорциями — кстати, женскими, очень изящными, небольшими, — они были собраны из матового пластика и титана. В сумерках пиксельного мира они казались призрачными, ненастоящими — пока не оказались совсем рядом, прямо перед ней.

Правый протез поднесли к её культе. Анна увидела, как на конце протеза открылось гнездо — сложное, с множеством контактов и механических захватов, похожее на разъём какого-то космического корабля. Одновременно её собственная культя — та, которую она не видела, но чувствовала как часть собственного тела, — тоже изменилась. Титановый штифт, вживлённый в кость, обнажился, готовый принять соединение.

— Это имплант-абатмент, так называемый нейро-анкер, — сказал Верещагин, словно читая её мысли. — Титановый стержень, интегрированный в костномозговой канал. Внутренняя полость стержня содержит токопроводящий канал питания и оптоволоконный тракт для передачи сигналов от церебральных имплантов — ну то есть «Эльги» и «Эда» размещённых в зрительной и моторной коре твоего мозга.

— «Эдо»? — переспросила Анна. — Что ещё, блин, за «Эдо»?

— Ни «Эдо», а «ЭД». Это сокращение от «Электронная динамика». Всего лишь ещё один имплант. «Эльга», «Электронный глаз» — для зрения. «Эд», «Электронная динамика» — для новых твоих ручек и ножек, Анна. Доходчиво? Если да, позволь я буду рассказывать тебе всё по порядку, хорошо? Ещё раз перебъёшь меня — будешь гуглить что такое «Эд» и «Эльга» в сети. Ясно?

— А что, такое можно загуглить в сети?

— Нет, разумеется.

— Ясно. И очень доходчиво. Продолжайте!

Верещагин чуть придвинулся, коснулся пальцем выступающей из культи металлической поверхности абатмента.

— На абатменте есть разъём. На протезе — приёмный модуль к разъёму. Механическая фиксация осуществляется по принципу байонетного замка. Щелчок — и готово.

Щелчок.

Анна вздрогнула. Звук был негромким, но она почувствовала его всем телом — он прошёл по позвоночнику, отдался в затылке, в кончиках пальцев, которых больше не было. Металл вошёл в металл, механика соединилась с бионикой. Точнее с оптоволокном, идущим от «механики» в живой мозг.

— Прочувствуй. — сказал Верещагин. — И постарайся запомнить свои ощущения. Это важно.

Анна молча кивнула и... замерла. Впервые за три месяца она действительно что-то почувствовала там, где должна была быть правая рука. Не боль, не тепло — ничего из того, что она помнила. Это было другое. Совсем. Давление. Вибрация. Присутствие. Как будто к ней вернулась часть тела, которой не было, и она оказалась чужой. Незнакомой. Но одновременно — своей.

Второй щелчок — левая рука.

— Теперь ноги, — сказал Верещагин.

Процедура повторилась. К культям ниже колен приставили протезы — они выглядели как стройные женские ноги: гладкие, с мягкими округлыми бёдрами и аккуратными икрами, почти как слепок с живого тела. Но коленные суставы выдавали механическое происхождение — массивные, шарнирные, они напоминали сочленения дорогих коллекционных кукол: никакой имитации плоти, только гладкий металлопластик, облегающий сложную механику.

Анна присмотрелась. Поверхность бёдер и голеней не была монолитной — она состояла из плотно пригнанных секций с крышками. Самые крупные крышки располагались на передней поверхности бёдер, чуть выше колен, их границы угадывались в идеально ровном пластике. Она догадалась, что их можно сдвинуть в сторону или приподнять — скорее всего, там скрывались какие-то приборы или механизмы. Чуть меньшие крышки виднелись на икрах, сзади, в самом широком месте. Внутри — тоже что-то важное, но Анна не знала, что именно.

Она провела ладонью по бедру. Материал оказался тёплым, упругим, приятным на ощупь, но под ним отчётливо прощупывался жёсткий каркас — стальная или титановая основа, к которой крепился этот изящный корпус. Не искусственные мышцы, не силиконовая имитация, а настоящая инженерная конструкция: металлическая «кость», закрытая оболочкой, отлитой по форме бедра и голени, и внутри — пустота, заполненная механикой.

Стопы тоже были анатомически правильными, с развитыми пальцами. И тут Анна заметила странность: мизинец ничуть не уступал в размерах безымянному, а тот почти догонял средний. Пальцы словно соревновались друг с другом в длине, нарушая привычную человеческую иерархию. Нет, «ноги» вовсе не казались «руками», как у обезьянки. Стопа внешне выглядела как обычная человеческая стопа, возможно более узкая и изящная, с чуть более длинными пальцами, но не более. Зачем это было сделано — в смысле на кой чёрт протезу понадобились такие чётко выраженные и красивые пальцы на ногах — оставалось загадкой. Быть может на машинке печатать? Ногами.

— Аккумуляторы, — вслух сказала Анна, хлопнув себя по ногам. — Вы говорили что протезы называются АБ и БВК с какими-то там номерами. «Аккумуляторный блок» и «Бортовой вычислительный комплекс». Там, внутри, у меня в ногах, спрятаны аккумуляторы, верно?

Верещагин кивнул.

— Основные батареи. Для «Эльги», «Эда» и всей системы. А в руках — процессоры, управляющие модули. Так что ноги у тебя — энергетическая станция, а руки — процессоры ИИ.

— Здорово, — усмехнулась Анна. — То есть я теперь хожу на батарейках, а думаю руками.

— Примерно, — согласился Верещагин. — Но ты сильно упрощаешь модель. Сейчас все четыре твои конечности находятся в пассивном, скажем так, в «спящем» режиме. Пользоваться ими — точнее пользоваться только протезами-руками, — ты сможешь после калибровки протезов с мозговым имплантом «Эд». Пока они просто прикреплены. Привыкай к весу, к ощущению.

Анна кивнула. Протезы рук висели неподвижно. Она попыталась мысленно пошевелить пальцами — ничего. Ни движения, ни отклика. Только тяжесть и холод разъёмов, только странное чувство, что к ней приставили нечто чужое.