Украина. Небо

— А после?

— После двадцати пяти лет — пожизненный хоспис. Специализированный. С полным обслуживанием твоих имплантов за счёт предприятия. Короче, мы не бросим тебя одну. И будем с тобой до конца. До нашего. Или твоего.

— Хоспис, — повторяет она. — Какое красивое слово. И какое страшное.

— Ну... не такое страшное как слово ампутация, согласись? Врачи, уход, нормальное питание, любые лекарства, хорошие условия. В любом случае, — он обводит рукой палату. — Не просто больница. И не бетонная коробка без ремонта, которая ждёт тебя в твоём Ростове. И не нужда. Достойная старость. Вечная пенсия. За двадцать пять лет работы.

— Где я буду жить эти двадцать пять лет?

— В специальном комплексе при СКБ. Комната, душевая, общая зона. Другие сотрудники. Или можешь жить здесь, с родителями. Мы установим оборудование, будем приезжать на обслуживание. Но... тогда ты потеряешь время на дорогу. Каждый час твоей жизни с этими протезами вне лаборатории — это час, которая будет нас тормозить. А мы военное предприятие, знаешь ли. И идёт война.

Мазепа молчит долго. Минуту. Две. Пять. Слышно, как за стеной тикают часы — наверное, на посту медсестры. Тик-так, тик-так, словно метроном.

— Двадцать пять лет, — говорит она наконец. — А потом хоспис. Я стану дряхлой старухой.

— Как и все мы, — поправил Верещагин жёстко. — станем дряхлыми стариками. Но все эти годы ты будешь жить. Не лежать и ждать смерти. А жить. Сможешь встать. А может — даже ходить. Во всяком случае — двигаться. Видеть. Чувствовать. Пожалуй, ты даже сможешь выйти замуж и родить ребёнка. Контракт и программа этого не запрещают, а детородные органы у тебя в порядке. Да, ты будешь привязана к нам. Но ты будешь жить. А не лежать слепой в комнате, слушая, как соседи смотрят новости по ТВ.

— Ага... А вы специально выбрали время, когда мамы нет?

— Конечно. Я хотел поговорить с тобой наедине. Без свидетелей. Решение должна принять ты.

— А если я откажусь?

— Я уйду. И больше никогда не приду. Ты останешься здесь. Будешь лежать. Мама будет за тобой ухаживать, пока не состарится. Потом, наверное, тебя передадут дом престарелых. Или специальный интернат. Такая жизнь у тебя впереди.

— Опять пугаете меня страшилками?

— Страшилками? Да ты что! Пойми, я постоянно работаю с инвалидами. И точно знаю, что жалость — это последнее, чего они хотят от других. К тому же, как уже говорил сегодня, я совершенно не хочу тебе врать. А твоя правда она... ты уж прости, но она хуже любой страшилки. Гораздо, гораздо хуже. Так что я просто предлагаю тебе сделку. Честную. И простую. Ты отдаёшь нам двадцать пять лет своей жизни. Мы даём тебе возможность прожить эти четверть века не как овощ. Жёстко? Ну... прости. Сегодня у Бога не подают. Да и вообще, не помню чтобы подавали.

— Что я буду видеть? — спрашивает она. — Протезы глаз — это как?

— Я же уже сказал. Кортикальный имплант. Прямо в зрительную кору, в затылочную долю. Камера, вживлённая в оправу очков или в лобную кость черепа, передаёт сигнал на процессор в ключичной впадине или на поясе, на ремне. Тот преобразует его в электрические импульсы, и они идут прямо в мозг. Ты будешь видеть фосфены. Световые пятна. Как пиксели. Из них мозг соберёт картинку.

— Как пиксели?

— Ну... световые точки. Понимаешь... нет технологии способной передавать полноценное изображение в мозг. Точнее, есть, но она слишком... громозка, что ли. Мы научились передавать в зрительную кору сигнал, который воспринимает разум. Точку, вспышку. Один канал — одна вспышка. Однако картинка, которую воспринимает наш биологический глаз и передаёт через зрительный нерв в кору головного мозга — включает тысячи таких вспышек. Чтобы ты могла увидеть даже не видео, а полноценную фотографию с хорошим разрешением, надо просто утыкать проводками всю зрительную кору. Да и то, разрешение будет низким. И, вероятнее всего, человек после этого умрёт. Технология кстати, довольно старая. Ей уже больше пятидесяти лет. Разработана была в 1970-х годах британскими физиологами Бриндли и Добелем. Они вживляли электроды в зрительную долю коры головного мозга слепым пациентам, и те видели точки света. Но тогда технологии не позволяли сделать ничего больше — слишком грубые электроды, слишком рискованные операции, слишком мало каналов. Так что мы лишь доводим до ума то, что начали полвека назад. Сейчас у нас есть микроэлектроника, титан, биосовместимые материалы. И во всём мире, кстати, над этим работаем не только мы: американская «Second Sight» со своим «Orion I», нидерландские исследователи из Института нейробиологии с имплантами на 1024 электрода, наши гражданские разработки в «Сенсор-Техе» . Но до идеала — как на телеге до Марса. Так что ты будешь видеть пиксели, вспышки света. Словно в старых компьютерных играх. Очень старых. Так как пикелей будет мало. Именно столько, чтобы твой мозг не напоминал ежа. Будешь видеть линии, точки, контуры, движение, свет. Сможешь читать. Даже водить машину, если захочешь. Но картинка останется пиксельной, состоящей из линий и точек. Ибо лучшее качество зрения... может просто тебя убить.

— Короче, я стану киборгом. — вновь усмехнулась Анна. — «Алита». «Призрак в доспехах».

Верещагин покачал.

— Хороший фильмы. Мда. Только там у девчонок всё тело было искусственным. А у тебя... лишь конечности, да камера на лбу. Так что киборгом ты не станешь, уж извини.

— Хайтек-инвалидом. Человек плюс высокотехнологичный протез.

— Понятно. Вот кстати о протезах. Мои руки... Я смогу прикоснуться к маме?

— Ну разумеется. Бионические протезы с тактильной обратной связью. Вживляем электроды в нервные окончания, соединяем с датчиками в пальцах. Ты будешь чувствовать прикосновения. Не так, как раньше, но будешь. Со временем научишься различать текстуры.

— Ноги?

— Ноги — по желанию. Можешь ходить, можешь на коляске. Мы сделаем тебе ноги, если захочешь. Но для нашей работы они не нужны. Ты будешь работать сидя.

— Как крепятся протезы?

— Остеоинтеграция. Прямо в кость вживляется титановый штифт — абатмент. Снаружи остаётся разъём, к которому с щелчком крепится протез. Надёжно, жёстко, никаких ремней. Минус — нельзя заниматься спортом с весами, только бег или теннис. Протезы лёгкие, пластиковые, с титановым каркасом. Слабое место — именно крепление к кости. Но ходить, есть, ухаживать за собой — сможешь.

— Я подпишу, — говорит она.

— Вот торопиться не надо.

Голос Верещагина становится спокойным, почти отеческим.

— Ты должна понимать: это не курорт. Будут боли, будут отторжения, будут неудачи. Ты станешь частью большой индустриальной машины. Мы будем ставить на тебе эксперименты. Не опасные для жизни, но неприятные. Ты и правда станешь моим подопытным кроликом. Готова к этому?

— Я готова на что угодно. Я ведь безумный блогер-миллионик, вы помните? У меня полностью атрофирован страх.

— Вот и отлично!

Скрип стула — он встаёт.

— Тогда завтра утром, Анна, я за тобой приду. Подпишешь контракт в СКБ, в присутствии юристов. Двадцать пять лет. Без права досрочного расторжения. Если нарушишь — будешь должна все деньги за операцию и протезы. А это миллиарды. Ты понимаешь?

— Я понимаю.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

— И вот ещё что: поспи!

Шаги к двери. Дверь открывается. Закрывается.

Она вновь остаётся одна.

В темноте. В тишине, которую теперь разрывает только стук собственного сердца.

Сверху всё ещё доносится голос Скабеевой, но Анна его уже не слышит. Внутри неё впервые за долгие дни зажигается нечто, чему пока нет названия.

Быть может, надежда. Может быть, злость.

Анна не различает.

Глава 5. Свет

Анна не видела, как её грузили в машину. Только чувствовала — руки, чужие, сильные, но бережные и аккуратные, перекладывали измученное тело с больничной койки на жёсткое ложе носилок. Потом были шаги — торопливые, глухие, хлопанье автомобильных дверей и натужный, надрывный шум мотора, врывающийся в салон вместе с выхлопными газами.

Рядом, совсем близко, дышала мама. Анна слышала это дыхание — частое, испуганное, то и дело срывающееся на нервные, сдавленные всхлипы. Мать держала её за плечо — единственное место на этом изуродованном теле, которое сохраняло чувствительность, которое ещё могло ощутить тепло родного прикосновения.

— Всё будет хорошо, доченька, — шептала мама сквозь слёзы. Голос её дрожал, срывался, но она мужественно пыталась вложить в него всю свою веру. — Всё обязательно будет хорошо, родная.

Анна молчала. Она давно уже не верила в это дурацкое «хорошо». Слишком много боли, слишком много потерь, слишком много пустоты там, где когда-то были руки и ноги. Но она верила в одно: хуже уже не будет. А это значило, что дальше — только вверх. Ну, или в пропасть. Но пропасть уже была — она лежала в ней последние три бесконечных, выматывающих месяца.

Машина резко остановилась. Снова зашевелились люди, послышались снова шаги, хлопанье дверей, снова к ней прикоснулись чьи-то настойчивые, требовательные и чужие руки. А потом появился новый, незнакомый звук. Ровный, тягучий гул, пробирающая до костей вибрация, давящая на уши тяжёлой, неумолимой мощью.

Вертолёт.

— Мы куда-то летим? — спросила она одними губами. Вопрос прозвучал сипло, едва слышно.

— В Подмосковье, — ответил знакомый голос Верещагина. Он сидел здесь, совсем рядом, и это почему-то успокаивало. — На нашу базу, Анна. Там уже всё готово для тебя.

— На базу? — переспросила она, не понимая.

— Научно-исследовательский центр при нашем закрытом акционерном обществе. Специализированный комплекс для таких, как ты. — Голос Верещагина звучал ровно, спокойно, с профессиональной уверенностью врача, знающего своё дело. — Операционные последнего поколения, нейрофизиологические лаборатории, жилые модули с индивидуальным уходом. Всё, что нужно для реабилитации. Для тебя.

Анна не ответила. Просто слушала ровный гул винтов и вдруг осознала, что находится в воздухе. Летит, впервые за долгие, бесконечно долгие месяцы. Раньше она летала часто. На великолепных бизнес-джетах — сверкающих белоснежных «Гольфстримах», где салон был устроен как гостиная в дорогом особняке: кожаные кресла, мягкий свет, панели из натурального дерева. Кресла из мягкой итальянской кожи, идеально повторяли контуры тела и убаюкивали так, что время в полете просто переставало существовать. В барной стойке поблескивали хрустальные графины, полированные столики украшали тонкий фарфор и свежие цветы. Стюардессы бесшумно скользили мимо, с вежливыми улыбками разливая шампанское, а всё пространство дышало — роскошью и комфортом. Или на частных геликоптерах — тех самых «элитных» машинах, которые забирали пассажиров прямо из аэропорта, минуя пробки и суету, и доставляли к закрытым вертолётным площадкам на крышах отелей, в частные резиденции или в удалённые поместья. «АугустаУэстленд», «Еурокоптер» — их салоны напоминали скорее интерьеры винтажных лимузинов, чем летательных аппаратов: мягкая кожа, полированный алюминий и почти безупречная тишина, нарушаемая лишь лёгким гудением лопастей где-то сверху, за слоями звукоизоляции. В отделке салона — матовое дерево и карбон, пилоты отделены от пассажиров перегородкой, создавая полное ощущение приватности. А за тонированными стёклами проплывали пейзажи — каждый раз такие, будто окружающая вселенная сама подбирала лучший ракурс для её избалованного взгляда.

Теперь она летела на жёстких, непривычно узких носилках, пристёгнутая ремнями к полу военно-транспортного вертолёта. Вокруг глухо и монотонно гудели двигатели, густо пахло терпким машинным маслом и раскалённым воздухом, а в грузовом отсеке, помимо неё, теснились какие-то грубо сколоченные ящики и пара хмурых, сосредоточенных военных в камуфляже. Без рук, без ног, без возможности даже повернуть голову, она слушала ровный, тяжёлый гул винтов и чувствовала, как мелкая, злая вибрация отдаётся в каждой клетке изуродованного тела.

Мазепа. Анна Юрьевна.Где-то глубоко внутри, под рёбрами, тяжело ворочался страх — не перед неизвестностью, а перед тем, что надежда, если она вдруг появится и не оправдает себя, сделает падение в пропасть ещё более болезненным и невыносимым. Ведь Верещагин был в чём-то прав. Кроме этой надежды — отчаянной, слепой и, возможно, призрачной — у неё больше не было ничего. От прежней сытой и беззаботной жизни не осталось ни друзей, ни любви. Разве что… фамилия. Да имя с отчеством.

Фамилия — словно выпала из страниц учебника истории, знаменитый украинский гетман. Третий, так его, класс. Общеобразовательной школы. Да уж, фамилией Господь одарил — анекдот. Но с другой стороны, подумала она, фамилия как фамилия. Мало ли сколько людей с такими же «историческими» фамилиями по планете расхаживает? Толстые, Пушкины, Жуковы, Гудерианы. Наверняка и какой-нибудь Шикльгрубер нет-нет да и подвернётся где-нибудь в Австрии. Не единственный же Адольф Алоисович был в роду? Так что она — Мазепа — вовсе не тот Мазепа. А тот Мазепа — совсем-таки не она. Она свою историю пишет сама. Вернее, писала, пока было чем, — Анна перевела дыхание. В конце концов, не было ведь у гетмана двух миллионов подписчиков? И бюст, надо полагать, был несколько поскромнее, а ноги покороче. Хотя… — Она позволила себе слабую, горьковатую усмешку. — Ног, «покороче», чем у неё теперь, наверное, трудно сыскать днём с огнём.

Вертолёт мерно сотрясал воздух тяжёлым, монотонным гулом, в полёте нещадно укачивало, и Анна незаметно для себя провалилась в тяжёлое, липкое, тревожное забытьё. Ей снилось, что она снова на том самом белоснежном «Гольфстриме», среди своих — весёлых, красивых, вечно беспечных друзей, что они несутся над океаном, держа курс на Мальдивы, а внизу, под самым крылом, проплывает бескрайняя, синяя-синяя гладь, сливающаяся с небом у самого горизонта. Никакой боли, никаких ампутаций, никакой слепоты. Есть только она, прежняя — целая, смеющаяся, — есть свобода и Небо. То самое небо, которого она теперь, возможно, никогда больше не увидит. Разве что пиксельным, на экране, да и то если эти коновалы во главе с Верещагиным не соврут.

Вертолёт сел мягко, почти незаметно — лишь лёгкий толчок, и двигатели, вздохнув напоследок, затихли. Снова чьи-то руки, снова носилки, торопливые шаги по бетонке. А потом снова — запахи. Странная, ни с чем не сравнимая смесь: хлорка, холодный металл, свежая краска и ещё что-то неуловимое, сугубо больничное, но совершенно не похожее на ту убогую, пропахшую лекарствами и отчаянием палату реанимации в московской больнице. Здесь пахло иначе — стерильностью и дороговизной. Лёгкий озоновый шлейф от работающей аппаратуры, едва уловимая нотка пластика и резиновой изоляции, а где-то в глубине коридора, кажется, варили кофе — настоящий, свежемолотый, дорогой. Короче, усмехнулась про себя Анна, здесь пахло высокими технологиями. Натуральным кофе и бесконечным баблом.

— Мы приехали, — негромко произнёс Верещагин.

Её занесли внутрь. В помещении было тепло, тихо, на удивление уютно. Никаких криков, никаких телевизоров. Никакой, будь она неладна, Скабеевой с её вечными детскими кричалками про патриотизм. Которым, очевидно, после просмотра её телепередачи, с какого-то перепугу должны были пропитаться зумеры и миллениалы, не только никогда не видевшие, но даже ничего не читавшие ни про РИ, ни про СССР. Анна мысленно махнула рукой на эту ерунду. Да и какой смысл был думать об этом здесь? Вокруг разливалась тишина, нарушаемая только ровным, убаюкивающим гулом кондиционера, да едва слышными далёкими шагами где-то в конце коридора.

— Это твоя комната, — пояснил Верещагин, и в его голосе впервые за всё время проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее неуклюжую заботу. — Пока временная. После операции получишь постоянную.

Её осторожно переложили на кровать. Мягкую и широкую, с туго натянутыми белоснежными простынями, даже, кажется, пахнущими лавандой, — без складочки, без морщинки. Да уж, точно, это была не «простая» больница с казённым, скомканным, даже затхлым запахом равнодушия, или, точнее — бюджетной или страховой медицины. Здесь даже воздух был каким-то иным... Высокотехнологичным? Домашним? Да нет. Анна криво усмехнулась и покачала головой: просто вокруг новое здание, широкие окна, заливающие всё ярким светом, мощнейшая система вентиляции с какими-нибудь умными ароматизаторами — распылителями и увлажнителями с эфирными маслами — вот и вся великая тайна.

— Здесь есть кнопка вызова, — деловито, будто инструктировал пациента в процедурной, продолжал Верещагин. — Если что-то понадобится — нажимай. Рядом всегда кто-то есть.

— Серьёзно? Вот прям нажимать? — урассмеялась Анна, чуть повернув голову в его сторону. — А чем?

Повисла неловкая пауза. Несколько секунд Верещагин помолчал.

— Завтра мы это исправим, — сказал он наконец. — Так что будет чем нажимать. А пока… пока просто лежи. Отдыхай. Завтра большой день.

Она слышала, как он уходит. Мерные, тяжёлые шаги по мягкому полу, скрип двери, щелчок замка. Она снова осталась лежать в безмолвии и темноте. Но здесь темнота была другой — не воняло мочой и лекарствами, не давили стены, не орал, надрываясь, телик. Здесь можно было дышать.

— Я здесь, доченька. Здесь, рядом. Не бойся.— Мам? — позвала она, почти шёпотом.

— Голос матери раздался откуда-то справа, мягкий, тёплый, как одеяло, в которое кутают в детстве, тонкое, ватное, но совершенно иррационально — дарующее тебе ощущения абсолютной, просто запредельно-космической безопасности, защищённости, неуязвимости. От всего.

— Я не боюсь, мам. Просто… немного устала.

— Поспи. Я покараулю.

Анна закрыла глаза. Это было бессмысленно — она и так ничего не видела. Но привычка осталась. Дурная, из прежней, минувшей жизни: сомкнуть веки, чтобы отгородиться от мира, остаться наедине с собой.

Она заснула быстро. Без снов. Впервые бесконечно долгие месяцы — без снов, без кошмаров, без липкого ужаса. Мама сидела рядом.

***

Утром пришли юристы. Анна поняла это по голосам — сухим, официальным, с шелестом бумаг, который ни с чем не спутаешь. В комнате стало тесно, хотя трое мужчин в костюмах места много не занимают. Мать, кажется, подвинулась в кресле ближе — кожа скрипнула.

— Анна Игоревна, мы представляем интересы НПО «Алмаз-Антей». Нам нужно подписать с вами долгосрочный контракт.

Анна усмехнулась.

— Ну так давайте скорее ручку. Можно перо. Гусиное. Перо лучше в правую руку. Чернильницу не забыли? Её лучше в левую.

Юристы помолчали. Она слышала, как они переглянулись — тихий шорох ткани, кто-то кашлянул в кулак. Представила их лица: с мимолётной тенью растерянности, но почти сразу сменившейся привычной невозмутимостью.

— На самом деле… вы зря острите. Мы предусмотрели этот момент, — сказал один, тот, что стоял ближе кровати и, вероятно, главный, в том числе судя по голосу — спокойному, с лёгкой ноткой снисхождения. — Существует не сложная процедура. Вы можете дать устное согласие в присутствии свидетелей. А ваша мама может поставить вместо вас подпись как законный представитель. Кроме того, мы можем пригласить нотариуса, он задаст вам вопросы, и вы сможете оформить генеральную доверенность на любые действия…

— Я ничего не стану оформлять, — перебила Анна резче, чем собиралась. — Читайте текст мне. Я слушаю.

Юрист зачитал контракт. Двадцать пять листов — она считала по шороху переворачиваемых страниц. Медицинские термины, юридические формулировки, пункты о неразглашении, ответственности, форс-мажоре. Анна слушала внимательно, цеплялась за каждое слово, раскладывала по плочкам, переспрашивала, запоминала. Мозг работал чётко.

— Пункт 208.3, — сказала она, когда юрист закончил. — «В случае досрочного расторжения контракта по инициативе Испытателя…» Там сказано, что я должна буду возместить полную стоимость всех медицинских услуг. Но стоимость не указана. Где цифра?

Юрист закашлялся.

— Это… это определяется отдельным соглашением. По факту оказания услуг.

— То есть вы можете выставить любой счёт, и я должна буду.

— Технически… да. Но мы не…

— Я знаю, что «вы не». Но в контракте это написано. Уберите этот пункт. Или впишите цифру.

Шёпот. Совещание. Потом Верещагин — она узнала его голос — сказал:

— Уберите, — потребовал он без объяснений. — Я лично гарантирую… В общем, под мою ответственность.

— Владимир Сергеевич, но юридически это…

— Я же сказал — под мою ответственность. Выполняйте.

Анна слушала и удивлялась. Тот же человек, который в больнице говорил с ней жёстко, почти грубо, сейчас продавливал юристов ради неё. Зачем?

— Исправлено, — сказал Верещагин сорок минут спустя. — Больше замечаний нет? Мы переписали двадцать семь пунктов.

— Больше нет.

— Тогда приступаем к подписанию?

— Пожалуй.

— Доченька, я…

— Подписывай.

Скрип ручки по бумаге. Долгий, медленный, будто каждое движение давалось с трудом. Потом короткая возня — перекладывание листов, чьи-то торопливые шаги. Потом голос Верещагина:

— Ну вот и всё. Формально контракт подписан твоей мамой, официальным опекуном. Но стороной в контракте являются «Алмаз-Антей» и ты лично.

— Я понимаю.

— Хорошо. — Он помолчал. — Твою операцию я готов назначить прямо на завтра. Ты готова?

— Нет. — Анна усмехнулась. — Разве к такому можно быть готовым? Ну, это с одной стороны. А с другой: что именно мне готовить, Владимир Сергевич? Подсушиться как спортсмен ММА перед спаррингом? Пробежки, диета? Или подобрать новый лук перед фотосессией, как будто я снова фитнесс-модель? Скажете тоже, «готова»… Ну и с третьей: выбора-то у меня особо всё равно нет.

— Знаешь, Анна… — Верещагин говорил медленно, будто подбирал слова. — выбор есть всегда. Даже когда кажется, что его нет. И ты свой выбор сделала — контракт подписан. Что же касается подготовки… Хочу сказать тебе — исключительно на жизненном опыте — даже если абсолютно всё сделано и готовить больше нечего, кое-что остаётся человеку всегда. Молитва. Ты молись. Правда, это помогает.

Анна едва не рассмеялась.

— Молиться? Вы серьёзно? А вы точно учёный или просто так прикалываетесь?

— Учёный, — голос Верещагина был спокоен. — Можешь не сомневаться. Вот только я военный учёный. А на войне, да будет тебе известно, атеистов нет.

На следующий день её повезли по коридорам. Она слышала гулкое эхо шагов, металлический перестук колёс, чьи-то приглушённые голоса. Потом — запах. Резкий, стерильный, операционный. Тот самый, от которого у нормальных людей подкашиваются ноги. У неё ног не было, поэтому подкашивалось... видимо, подкашивалось сердце, во всяком случае колотилось оно просто дико, будто она рванула на стометровку изо всех сил.

— Считайте, Анна, — прозвучал над ухом голос анестезиолога. — Вслух. Медленно.

— Раз... два... три...

Кажется, она досчитала до семи...

***

Сознание возвращалось не ровно, а обрывками, клочьями. Первый раз — тьма. Но тьма была не слепой, не пустой. А какой-то пульсирующей, извивающейся, с мерцанием и дрожью на самой грани восприятия. Анне казалось, что в глубине этой черноты мелькают искры — крошечные, далёкие, очень слабые, но различимые и... живые.

Потом пришла боль. Тягучая, тяжёлая, пульсирующая в такт сердцу. Голова раскалывалась так, будто череп разбили тяжёлым тупым топором, а потом вставили внутрь что-то чужое и инородное, распирающее лобную кость изнутри.

— Тише, тише, — звучал совсем рядом раздражённый шёпот медсестры. — Всё хорошо, вы в своей палате. Операция прошла успешно.

— Мой лоб… — выдавила Анна пересохшими губами.

— Во лбу у вас камерный блок. Скажем так, новые глаза. Три камеры, треугольником, как в мобильном телефоне. Сейчас они закрыты повязкой, и снимать её минимум сутки нельзя: мозгу нужно привыкнуть, а послеоперационной зоне — затянуться.

Ощущение было странным до тошноты. Её настоящие, человеческие глаза — слепые, оставались открытыми. Она чувствовала веки: могла моргать, поднимать и опускать их, наверное, даже хлопать своими длинными красивыми ресницами — всё, как прежде. Но... они ничего не видели. Настоящее зрение - то которое пульсировало вспышками у неё в мозгу - теперь находилось выше, во лбу. Картинка поступала теперь - оттуда!

— А руки…

— Тоже пока в повязках. Имплант-крепление вживили, но протезы, разумеется, крепить к ним ещё рано. Потерпите немного: как только отёк спадёт, протезы сможете поставить. Возможно, даже самостоятельно. Они вставляются легко — один щелчок, поворот по часовой стрелке, чуть оттянуть вниз и потом поворот обратно. Крепление очень надёжное, не переживайте. Первый протез мы вам поможем прикрепить, но остальные будете ставить сами, чтобы научиться быть независимой от сиделок. К тому же у вас будет несколько вариантов протезов для выполнения разных операций, так что замучаетесь их пристёгивать да отстёгивать, не торопитесь!

Не торопитесь. Легко сказать, когда не лежишь сам без рук, без ног, с чем-то чужеродным во лбу в полной темноте.